Текст книги "Пулковский меридиан"
Автор книги: Лев Успенский
Соавторы: Георгий Караев
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 40 страниц)
Но отзыв был правильный: «Петроград».
– Все в порядке, товарищи! Вольно!
Повидимому, комбат Абраменко и тот комиссар уже распорядились на случай прибытия отряда. Постовой махнул рукой в темноту, влево. Там около моста через ров должен был быть дом учителя. Туда и велено было стать прибывшим.
Минут через пять, хлюпая сапогами по свежеразведенной дождем копорской грязи, взвод Василия Федченки вместе с приставшими к нему по дороге «вольными» расположился на ночевку в учительском сарае.
Непомерная, тяжелая усталость лежала на Васиных плечах. Казалось, ноги его облепило гигантскими комьями глины, за плечами висит мешок с песком… Руки опускались, как плети, к кистям словно кто-то привязал булыжники.
Васе хотелось лечь, зарыться в сено, вытянуться, забыть обо всем. Но он ясно понимал: это невозможно, пока он не увидит комбата. Может быть, спать и совсем нельзя. Может быть, враг уже подходит к Копорью. Может быть, пора уже выдвигать их пулемет на позицию, ждать, вглядываться в темноту, не смыкать глаз.
Несколько минут он колебался. Уйти? А как остальные? Дать всем заснуть? А если тревога?
– Гусакевич! Стась! – окликнул он. – Пулемет вот здесь поставишь, под навесом. Винтовки в козлы. Ты – дневальным. Через два часа сменись. – Он вгляделся в усталое лицо товарища. – Я к Абраменке пойду… Не свалишься, смотри?..
Вдруг кто-то тронул его за плечо. Та девушка-охотница, Мария Урболайнен, стояла рядом с ним в воротах сарая.
– Вы идить, товарищ… – застенчиво сказала она. – Я тоже тут буду посидеть. Буду с ним поговорить, буду побудить ребят, когда надо.
Вася вгляделся в ее темный профиль. «Девушка? – подумал он. – Да… А кто ее знает? Хотя, конечно…»
– Иди, иди… покойно… – тихо, но твердо сказала она. – Иди, как сам остался… – И он пошел.
В деревне не было огней. Не было слышно никакого шума. Но во мраке со всех сторон, за огородными плетнями, между низкими силуэтами изб, чувствовалось неясное напряжение, смутная тревога вроде той, которую ощущаешь, входя в комнату тяжело больного. Множество людей, должно быть, спали вокруг беспокойным сном; они просыпались, испуганно вскакивали, прислушивались и опять засыпали в этих избах за подслеповатыми тусклыми окнами. Их не было видно, но их присутствие чувствовалось. Тыл. Отступающий тыл…
На перекрестке, чернея большой неясной массой, стояли три походные кухни; под одной в печурке еще тлели, то затухая, то разгораясь, угли. Подальше виднелось нечто вроде зарядного ящика от орудия, несколько крестьянских телег. Две или три лошади мирно пофыркивали, жевали сено у частокола. На камнях на самом углу сидел часовой.
– Где тут церковь, товарищ? – вполголоса спросил Вася.
– Церква? – переспросил красноармеец. – Абраменку что ли надо? Комбата? Вон туда иди…
Церковь оказалась недалеко. К ней пришлось спуститься по пологой горе. Дом у церкви слабо светил щелями одного занавешенного изнутри окна. Вася Федченко прошел прогоном, наткнулся на людей, сидевших на крыльце. О нем пошли доложить. Минуту спустя его провели внутрь.
В комнате был крашеный пол, лежали холщовые дорожки. Высокие, под потолок, цветы в горшках, пышные, с огромными листьями, бросали на стену путаные тени; в середине комнаты, над круглым столом, жарко горела большая керосиновая лампа. В углу, под ее лучами, поблескивало стекло и позолота образов, а прямо под лампой на столе лежала, спускаясь на пол, мятая, исчирканная красным и синим, карта-трехверстка.
Широкая спина комбата Абраменки разогнулась, когда Вася вошел.
– Ага! – сказал комбат, разводя локти в стороны до хруста, с остервенением потягиваясь. – Ага, прибыли? Где бойцы? У учителя? – Он кивнул головой через стол, и Вася увидел там, за столом, невысокого белобородого старичка в очках, смирно сидевшего на стуле – Спят? Ну, пусть спят пока… Пулемет доставили? Прекрасно. Я полагаю, товарищ Громов, – тут от окна, из-за цветов, к столу шагнул давешний комиссар, – объяснить пулеметчику положение по карте. Парень с головой.
Комиссар кивнул.
– Смотри, Федченко. – Комбат разгладил карту. – Копорье! Тут с запада на восток проходит обрыв к морю. Какая-то гряда холмов все время тянется… Видишь?..
Учитель двинулся на своем стуле.
– Берег! – сказал он, строго взглянув на Васю поверх очков. – Это берег древнего моря… Тут раньше берег был… Он тянется…
Комбат в свою очередь поглядел на старика.
– Ладно! Пусть берег какого-то там моря. Не суть важно на сегодняшний день! Вот здесь, на этом берегу, Копорье. Тут он разрыт двумя оврагами. Между ними – высокий холм. На холме опять какие-то – чёрт их ведает! – развалины…. Какие-то стены… С проломами…
Учитель резко поднял очки на лоб.
– Это – замок! – сердито прервал он. – Это средневековая крепость. Тринадцатого века. Ее Александр Невский у немцев отбил…
– Ладно! – махнул рукой Абраменко. – Хоть десятого… Нам ее в двадцатом защищать приходится… Понимаешь, Федченко? Крепость-то командует над всей этой равниной… К юго-западу и сюда… Отличный обстрел. Я полагаю твоих стрелков рассыпать здесь, по краю оврага. Пулемет – в крепости, за стеной. Там – лес; тут – опять лес. С этой стороны им взяться неоткуда. Могут только отсюда итти. Ясно? Ты будешь держать их, сколько сможешь… А мы, что удастся… за Коваши выведем…
Комиссар, не садясь, облокотился на стол. Он посасывал небольшую прямую трубку.
– Да, брат, – промолвил он, – держись и помни: в твоих руках, в руках коммунара, – несколько сотен жизней… красноармейских жизней…
– Ну? – Абраменко поднял глаза на Васю. – Ну что скажешь, орел?
Вася Федченко почувствовал, что краска заливает его уши, лоб, шею, бежит за воротник. Ушам стало жарко. Тяжелое сонное состояние вдруг прошло.
– Товарищ командир батальона! – вытягиваясь и блестя глазами, твердо выговорил он. – Все сделаем! Одна беда – патронов недочет. Пять лент! Десять минут огня… Разве это дело?
Комбат, склонив голову набок, внимательно смотрел на Васю в упор.
– Ну, комиссар, – проговорил он через минуту. – Как, по-твоему? Думаю, этот не сдаст… Не сдрейфит. Ничего, что молодой; член партии! Патронов у тебя будет достаточно. Вот гражданин учитель нас обрадовал сегодня. Оказывается, тут у них, в этом самом в ихнем тринадцатом веке, в башне был тайник. Погреб. Так там какой-то дворянчик, офицеришка – жил тут по соседству, – приготовил себе запасец. Пулеметные ленты. Вот гражданин учитель зачем-то лазил туда… и нашел. Так что о патронах не плачь. Патронов хватит…
Вася покосился на сидевшего по ту сторону стола седого человека. Старик, по-детски открыв рот, вытянув красную жилистую шею, не то дремал, не то думал о чем-то своем.
– Да, да! Тринадцатого века, – про себя забормотал он, кивая головой. – Да, да, лазил. Интересный тайник… Кладка более позднего времени…
Командир откашлялся и чуть-чуть подмигнул в сторону учителя: «Вот, мол, чудак какой! А возьми его, пришел и сообщил про патроны!»
– Ну-с, точка! – громко сказал он затем. – Сейчас – отдохнуть. Спать одним глазом. Иметь сменных дневальных во дворе. В случае тревоги пришлю вестового. Если стрельба, – через мост – и в крепость. Там люди есть. Место для пулемета подготовлено. Уходить по моей красной ракете на северо-восток. Карта есть? Отлично. Общее направление: Петровицы-Вяреполь-речка Коваши. Понятно? Повтори!
Вася повторил. Он вдруг удивился: этот командир, начальник, чем-то сразу неуловимо напомнил ему отца. Такие же усы, тот же взгляд исподлобья, такой же чуть заметный южный выговор.
«А не раздеваясь сидят. В шинелях. Видно, дело-то того!..» – подумал он.
Вася повернулся и хотел было итти, но старичок-учитель, чуть не уронив стул, двинулся вслед за ним.
– Я проведу, я вас проведу, молодой человек! – заволновался он. – Пойдемте вместе… Мне туда же, домой… Вы же у меня в доме стоите… – И они вышли вместе.
Глава IX
В КОПОРСКОМ ЗАМКЕ
Пока длился этот разговор, на улице многое переменилось. Подул легкий ветер. Тучу угнало на запад. Стало совсем светло. На небе, в белой ночи, стояла теперь на юге ясная, бледножелтая неполная луна. Сзади, за спинами Васи и учителя, с каждой минутой разгораясь ярче, сияла северная майская заря. Слева, освещенные ею, радужно, как мыльные пузыри, поблескивали оконные стекла в избах, а справа… А справа, взглянув туда через плечо, Вася увидел вдруг нечто столь неожиданное, что в первый миг ему пришло в голову: да не сон ли это?
Справа от него, совсем близко, лежал глубокий овраг. С его дна поднимался после дождя легкий утренний туман. За оврагом горбился обширный продолговатый холм, а на нем точь-в-точь такой, какие случается видеть на картинках в книжках с приключениями, возвышался серой громадой самый настоящий средневековый замок. Его стены были лишены зубцов. Кое-где по уступам росли пышные кусты бузины. Несколько коренастых, суровых башен поднималось высоко над ними по углам. Квадратные и округлые грубо просеченные окна их чернели пустыми глазницами.
По склонам холма дымилась роса. Подножие замка тесно обступила самая обычная серая, с соломенными крышами русская деревня. На север, далеко внизу, простиралась плоская зеленая равнина, лесистая и болотистая; она тянулась вдаль на много километров, а там, за нею, спокойно, точно бесконечная полоса розоватой стали, блестело, отражая сиянье зари, что-то огромное, неоглядное, величественное. Море!
В какой-нибудь полусотне верст от Питера, среди нищих деревень, между дачных поселков и молочных ферм старое боевое гнездо, разоренное и разрушенное, но все же еще грозное, висело над побережьем, над древним путем «из варяг в греки», как висело оно здесь семь-восемь столетий назад.
Красноармеец Федченко изумился.
– Что это такое?
Маленький старичок, шедший рядом с ним, зябко кутался в порыжелое пальтецо.
– Копорский замок, молодой человек… Копорская крепость. Древняя твердыня. Предмет вожделений немецких рыцарей. Князь Александр Невский знал ее уже как старую крепость. Сотни лет наши предки, молодой человек, берегли здесь землю русскую…
Он не договорил.
Отчаянный конский галоп прервал его. Вася встрепенулся и вытянул шею.
По правой дороге – она тянулась поперек раскинувшейся за оврагами высокой равнины – опрометью, видимо, из последних сил, карьером скакал конный. Он мелькнул между рябин и берез на той стороне, скрылся в овраге, появился на этом берегу снова, жестоко пришпорив коня, кинулся вскачь по деревне.
«Тревога! – мелькнуло в Васиной голове. – Скачет к Абраменке. Оттуда, от охранения… Идут белые!..»
Не задерживаясь ни на секунду, Вася бегом пустился к учительскому дому.
* * *
Два часа прошли недаром. Бойцы хоть немного вздремнули, освежились. Дневальный Гусакевич готовился смениться. Стоя посреди садика, он уже держал на вытянутых руках ведро воды. Петр Шарок, кряхтя от холода и удовольствия, подставлял под ледяную струю бритую голову. Пулемет, собранный, в полном порядке, стоял возле крыльца; ящики с лентами лежали рядом, а на ступеньках, закутавшись в мягкий шерстяной платок, сидела девушка, Мария Урболайнен. Большие глаза ее устало, но весело взглянули на Васю.
– Сё порядке, товарищ командир! – слабо улыбнулась она. Но разговаривать было некогда…
Никем еще, пожалуй, не написана такая книга, которая рассказала бы молодому человеку, оказавшемуся в боевой обстановке неожиданно для себя «старшим», «командиром», руководителем и поводырем, что и как надлежит ему делать, чтобы оказаться достойным выпавшей на его долю роли.
Между тем сделать это, стать настоящим – пусть маленьким – начальником не в своих глазах, а в глазах подчиненных далеко не так просто, как кажется. Это тем трудней, что в тех «особых» обстоятельствах, которые образуются на фронте в переломные моменты, значение командира, его вес и влияние на все события от крупных до малых возрастают в глазах неопытного воина пугающим его образом. Впрочем, встречаются люди, в душах которых живут порою даже им самим до поры до времени незаметные черты, позволяющие им в должный момент не растеряться, не смутиться, не разнюниться, а, насупив брови (или, наоборот, светло улыбаясь), продолжая оставаться самим собой, внезапно вырасти на полголовы сразу.
Очевидно, в скромном юноше, почти мальчике, Васе Федченко таились именно такие черты характера.
Уже сутки назад всех людей взвода как-то понемногу охватило усиливающееся с каждым часом чувство доверия к этому спокойному, складному, толковому и неунывающему пареньку – к «питерянину», к Васе. То давнее приязненное уважение, какое питали к нему однополчане – Гусакевич, Шарок, Федор Бароничев, – выросло, расширилось, заразило и остальных. Они смотрели ему в лицо и сами начинали улыбаться, видя, что улыбается он… Он вынимал из кармана озабоченным жестом свою «карту», и они, толпясь, теснились к нему: «Ну, этот – голова! Этот – понимает!»
Завоевать доверие бойцов не всегда удается с первого раза даже старому и опытному командиру. Насколько же труднее сделать это молодому парнишке, первую неделю глотающему пороховой дым. Зато когда это случается, то случается уже по-настоящему и навсегда!
Вася Федченко вряд ли в те дни сумел толково объяснить, из чего выросло и благодаря чему окрепло это общее доверие к нему. Но он чувствовал ясно: его задача стала легче, как только оно родилось.
Оно сжимало его, как пружина. Оно прогоняло неодолимый сон, вливая в него новые силы, боролось с многочасовой усталостью. То, что в другое время долго было бы непонятным, смутным, теперь под влиянием этого нового и гордого чувства он понимал сразу, вдруг, с необычайной ясностью. Он отлично знал: кроме своей личной чести, он нес теперь в руках (и был обязан донести, не роняя, до цели) нечто гораздо более ценное, важное. Для самого себя он был вчерашний комсомолец, может быть, самый молодой из членов партии. Но для них, для этих людей, он – «коммунар». Значит, он обязан быть тверже их. Значит, он должен видеть яснее и дальше их. Следовательно, он не имеет права потерять этот свой внутренний компас. Он это чувствовал.
Тем сильнее несколько минут острого беспокойства истерзали Васю: ведь этого волнения, этих колебаний нельзя было показать. А вместе с тем, как теперь быть, что делать? Комбат сказал – ждать либо вестового, либо стрельбы. Ну, да. А этот конник? Что это? Тревога или нет?
Утро медленно разгоралось. Листы яблонь стали мокрыми, глянцевитыми от росы. Откуда-то потянуло горьковатым печным духом. С визгом пронеслись стрижи…
Красноармейцы, выходя один за другим из сарая, ежились и позевывали. Девушка, Маруся Урболайнен, попрежнему искоса поглядывала на них, улыбаясь, и на кудряшках у ее висков, развивая их, тоже оседала роса. Ох, ну скоро ли?!
Зато когда несколько минут спустя вдруг наотмашь распахнулась задняя калитка в глубине учительского садика, когда встревоженный, задохнувшийся вестовой на бегу выкрикнул приказ командира: «В крепость!», когда разбуженные бойцы, застегиваясь на ходу, торопливо построились у ворот в проулке и несколько деревенских женщин, невесть откуда взявшись, тотчас заголосили над ними, точно провожая своих родных детей, вот тогда Васе показалось, что с его плеч упал большой и неловкий груз.
Он оглянулся кругом. Видел ли он когда-нибудь такое светлое, такое необыкновенное утро? Розовые башни замка впереди бросали от себя длинные синие тени. Небо было чисто, как промытое.
Старик-учитель, теперь уже в неуклюжих валенках, вышел на крыльцо.
– Ну… пошли? – с приветливой строгостью выговорил он, и вдруг губы его задрожали. – Ну, что ж… в добрый час, в добрый час, ребятки!.. И я бы за вами, да уж только… – Он махнул рукой.
– Голубчики вы наши! Родименькие!.. Да что же теперь с нами-то будет! – кричали бабы.
И Вася почувствовал, как мускулы его наливаются новой веселой силой. Вдруг, сразу, с небывалой простотой и твердостью, он понял все. И то, как люди находят в себе решимость итти на смерть за большое дело. И то, что, если нужно будет, он сможет сделать это с радостью хоть сейчас. Хоть в эту самую минуту…
* * *
…В Копорскую крепость с юго-востока через глубокий ров-овраг ведет узенький, на одну телегу, мост на высоких арках. Старый шаткий мост со скрипучим деревянным настилом.
Копорские ребята, подпаски, выгоняли из хлевов скотину. Они видели из оврага маленький Васин отряд.
Громко стуча по этому мосту тяжелыми сапогами, в крепостные ворота прошло человек пятнадцать или двадцать в шинелях. Кроме них, в передних рядах шел высокий рыжий человек в заячьей шапке, с охотничьей двустволкой за спиной, с винтовкой на плече. Сзади везли пулемет, несли несколько ящиков с чем-то тяжелым, а последней, отстав на пять-шесть шагов, шла какая-то молоденькая женщина в платке, но тоже с винтовкой.
* * *
Вражеские отряды, пытавшиеся в мае 1919 года захватить в клещи дрогнувшие под их внезапным натиском красные части, состояли из трех групп.
С юго-запада, от Чудского озера, от Наровы, от того самого Кукина берега, где когда-то влачил жалкое существование писарь Родион Панков, двигались белые полковники Пален и Ветренко. Охватывая наш левый фланг, они заходили во все более глубокий тыл Нарвскому району. Это их передовые отряды заняли семнадцатого числа деревню Керстово. Это от них едва ушел по лесам трое суток назад сборный взвод пулеметчика Федченки…
Не слишком усердно преследуя отступивших к востоку, белые начали постепенно распространяться по лесистой полосе к западу и к северу от Керстова.
В то же время, помогая белогвардейцам, возле курортного городишки Гунгербурга, что лежит на берегу Нарвского залива, зашевелились белоэстонцы. Они со своей стороны стали нажимать на наш фронт.
А немного восточнее, в Лужской губе, внезапно появились морские суда. Подойдя к берегу, они высадили на него десант. Люди, входившие в него, были навербованы из матерых палачей финского народа, маннергеймовских карателей. Обучили и экипировали их в белой Финляндии. Они важно именовали себя «ингерманландцами». Такое имя было для них удобной и выгодной маской: древняя русская земля, овладеть которой они намеревались для начала, и впрямь называлась одно время Ингерманландией. На деле же их отряды представляли собою просто разноплеменный сброд.
Сбив части красной береговой обороны, эти «ингерманландцы» двинулись в глубь страны. Держаться на берегу им было невозможно, пока в руках красных находился возвышенный край Копорского плато – побережье древней, доисторической Балтики. «Ингерманландцы» уверяли, будто их вечной священной задачей является освобождение «милой Ингрии», два века стонущей под пятой «русских варваров». Западные газеты подняли крик об исконных границах «великой Эстонии», проходящих где-то там, далеко к востоку. Неизвестно в точности, где они лежат. Тем лучше: белоэстонская армия сама пойдет и найдет их там, где это ей вздумается сделать!
Пален и Ветренко убеждали своих солдат помочь им восстановить «святую Русь-матушку, единую и неделимую», выгнать и вытряхнуть за ее пределы всю эту «чухонскую шантрапу», всяких «обнаглевших инородцев».
Таким образом, их задачи были прямо противоположными. Но это ничуть не помешало им дружно объединиться, ибо главным их стремлением было: соединившись, зажать в свои тиски всем им одинаково ненавистных, всеми ими равно проклинаемых, для всех в равной степени страшных большевиков. Лучше милая буржуазная жизнь под любым иноплеменным владычеством – русским, эстонским, немецким, финским, не все ли равно! – чем такая страшная «красная» самостоятельность, как там, за роковым рубежом, в «Совдепии»!
Поначалу казалось – такому объединению ничто не может воспрепятствовать. Эстонская и финская разведки любезно делились всеми своими сведениями с белогвардейским штабом русских. За советской границей на русских землях десятки лет жили эстонцы, латыши, финны-мельники, хуторяне-кулаки; они держали в курсе всех тамошних дел и Гельсингфорс и Ревель.
Русские белые не оставались в долгу; у них для этого были свои возможности. Среди тысяч и тысяч «военспецов», бывших офицеров, ставших теперь на советскую службу и несших ее, быть может, без особого восторга, но во всяком случае честно, среди них жило, действовало, притворялось и старалось, где можно и как можно, повредить немалое число недавних капитанов, полковников, ротмистров, корнетов, случайно не успевших перебраться на территории, занятые белыми, или оставшихся в Красной Армии умышленно – с особыми заданиями. Одно слово «большевик» доводило их до исступления. В самых радужных грезах своих они видели одно – гибель «Совдепии». Они клялись сделать все от них зависящее, чтобы гибель эта не заставила себя долго ждать.
А сделать они могли немало. Они командовали некоторыми частями Красной Армии. Кое-кто из них сидел на секретнейшей работе в ее штабах. Кое-кому из них довелось принимать участие в составлении плана ее наступлений и отступлений. Они были людьми с военным образованием, привычными и опытными вояками, прошедшими долгую школу русско-германской войны, и по внешности их было невозможно отличить от людей честных. Лучших шпионов и диверсантов немыслимо было пожелать.
И вот, вступив в теснейший контакт, обмениваясь всеми добытыми порознь сведениями, завязав сношения и связи с различной меньшевистской и эсеровской нечистью в советском тылу, все эти, совершенно разные на первый взгляд породы врагов составили общий план борьбы с советскими войсками под Петроградом. По первому впечатлению можно было подумать, что план этот – только их дело и порождение. В действительности он был «спущен» к ним «сверху» из Лондона и Парижа. В главных чертах своих он был согласован с государственным департаментом Вашингтона. Он являлся составной частью другого, несравненно более обширного и гнусного плана, плана превращения и России, и Эстонии, и Финляндии, и всей «Восточной Европы» в англо-американскую колонию. Но они сами верили пока в то, что это их и только их план. По этому плану, между прочим, выходило так, что, стремясь захватить высоты, господствующие над прибрежной болотистой равниной, отряды «ингерманландцев», шедшие на помощь и навстречу «истинно русским» Палену и Ветренке, должны были рано или поздно приблизиться к Копорью и к его древней, молчаливой, полуразрушенной крепости.
Где-то впереди на их пути, среди лесов и болот древней Ингрии, этот старый замок стоял подобно одряхлевшему воину, мирно доживающему свой век в забвении и в глуши. Никто о нем не помнил. Никто о нем не думал. Да если бы кому-либо и стало случайно известно о его существовании, кто вздумал бы теперь, в 1919 году, принимать в расчет жалкую груду камней, сложенную чуть ли не во времена Батыя? Кто захотел бы опираться на него? Конечно, никто. Никто, кроме комбата Абраменки.
* * *
…Было еще рано. Маленькие ручные часики под решеточкой на запястье у Гусакевича показывали 5 часов 15 минут…
Много дней, целые месяцы спустя после этого дня стоило Васе закрыть глаза, как перед ним во мраке обрисовывался светложелтым пятном неправильный продолговатый пятиугольник. По ночам он наплывал на него из темноты. Иногда даже на свету – то на фоне неба, то на какой-нибудь стене – он начинал мерцать у Васи в глазах – косое, вытянутое в длину очертание того пролома в копорской крепостной стене, через который он пристально, до боли вглядывался в даль во все долгие, бесконечные минуты перед боем.
Пролом этот был пробит довольно высоко, в верхней трети стены. Заглядывать в него можно было, либо встав ногами на выступ одной из плит, либо же вжавшись в развилину росшего возле самой стены дерева.
За проломом, прямо внизу, зеленел очень глубокий овраг. Ручьи вырыли его здесь в незапамятные времена, а люди семьсот лет назад углубили, превратили в оборонительный ров. По той его стороне между ольховыми деревьями пробирались теперь другие люди: вон ближе других – лесник наш давешний… Вон – Короткий, вон – тот, Гаврила, из Ямбурга… Стрелки, переданные Федченкой по приказанию комбата командиру роты Каптереву, рассыпавшись, устраивались там.
Дальше за ними расстилалось широкое плоское поле. Серая дорога тянулась по нему наискось. Она то вилась по холмам, то исчезала в лощинках между ними. Там и здесь ее закрывала невысокая, по колено, озимь; узкие крестьянские полосы – одни прямо, другие косо – шли по всему полю.
Тихое небо поздней весны, чистое, без единого облачка, накрывало эту мирную даль, ложась краем на лес. Вокруг стояла тишина. Но эта-то тишина и была враждебной, подозрительной, опасной… Как раз оттуда, из этого леса, каждую минуту мог показаться враг. И Вася, до боли, отчаянно морща лоб, вглядывался в эту мирную даль. Нет. Все было пусто. Пусто – пока!
Левее Васи в полуразрушенной стене, в небольшом углублении, выдолбленном за сотни лет ветрами, стоял «максим», замаскированный, прикрытый спереди и сверху большими ветками бузины.
Косясь в ту сторону, Вася видел лежащего на животе около пулеметного станка Стасика Гусакевича, наводчика. Стась то и дело оборачивал в Васину сторону живое свое сероглазое лицо, ухмылялся, подмигивал. Стась был остряк, балагур; он одновременно хотел и подкрепить, ободрить Васю и, наоборот, получить от него ответное одобрение. Фуражка его была перевернута задом наперед, чтобы не мешал козырек. Из-под околыша выбивались светлые ухарские кудри.
Петр Шарок, вечный помощник наводчика, то присаживался на корточки, то опускался на одно колено поближе к Васе, за бузиновым кустом. Он хлопотал над коробкой с патронной лентой. Много таких суставчатых лент пропустили за время войны его цепкие мужицкие руки. Вася видел то полы его шинели, то серую мерлушку маленькой папахи… Третьего, Бароничева, пришлось поставить на подноску патронов из учительского тайника: запас лент хранился там в куче щебня, в глубоком подвале той башни, что стояла правее ворот.
Каждую минуту Бароничев продирался оттуда сквозь крапиву и сныть с новым зеленым ящиком в руках. Недалеко от «максима» на земле стояло ведро с водой, большой подойник с носиком. Девушке, Марусе, поручили ведать этим делом: вода, конечно, понадобится, ствол наверняка должен перегреться. Правда, Вася несколько раз сердито сказал ей, чтобы она уходила прочь… Опасно… Но тут девушка вдруг огрызнулась, проявила некоторую недисциплинированность.
– Нэт, нэ уйду, начальник! – не очень почтительно сказала она, блеснув зубами. – Нэ надо так сказать: уйди! Наш папа там… Мария – здесь… Нэ уйду!..
И Вася примирился.
В пять пятнадцать девушка вернулась с крайней северной башни, с той, что стоит на узком мысу холма и делает всю крепость похожей на старый корабль с высоко поднятой рубкой.
– Уходят, уходят наши… Много. Телеги есть много. Туда… За переезд…
Отсюда, снизу, отступления не было видно. Но ветер время от времени доносил нестройный гул: тарахтенье колес, понуканье, крики… Сколько их там? Когда они уйдут? Успеют ли?
Васино сердце билось. Самого Васю била мелкая злая дрожь. И внутри него, и вокруг, снаружи, что-то накапливалось, росло, напрягалось. Что-то близилось и собиралось над ними: вот-вот лопнет. И – ничего не поделаешь: людей мало, надо быть сразу за командира и за дальномерщика-наблюдателя. Надо следить, следить, внимательно следить. Надо вглядываться до боли в глазах, до ломоты во лбу в эту деревенскую даль, такую мирную и такую враждебную. Нужно не пропустить, когда они появятся – там, возле далекого сизого леса… Надо поймать момент…
Но это ему, конечно, не удалось; не удалось потому, что и не могло удаться: расстояние было слишком велико. Только в тот миг, когда ближний красноармеец там, за оврагом, резко обернувшись, закричал в крепость что-то неслышное, когда вдруг, сразу, прерывисто, горохом по кустам побежала торопливая, сбивчивая дробь винтовочной стрельбы, когда высоко в воздухе над старой крепостной стеной точно свистнул маленький, но хлесткий кнутик и первая вражеская пуля, чмокнув, подняла над камнями легкий вихорек пыли, – только через мгновение после этого Вася увидел их там, вдали. Маленькая черная кучка высыпала из леса на дорогу. Почти тотчас же она растеклась горсточкой муравьев во все стороны.
Крошечные далекие фигурки, еще чуть видимые, но уже ненавистные и опасные, бросились врассыпную по ржи…
Тот, кто бывал на фронте, знает, как трудно, почти невозможно для участника боя в подробностях и деталях вспомнить все, что он видел и делал в этом бою…
Это – как лавина, как обвал снега в горах… Бои, наступления готовятся обычно долго, невыносимо долго порою. И пока протекает такая подготовка, время, для всех ожидающих начала, то растягивается, то сплющивается. Каждая малая минута превращается в вечность, а все они вместе мчатся мимо, словно бешеный поток. Щеки людей горят, дыханье спирается. Сердца, кажется, готовы разорваться от напряжения. Ну!.. Ну, скоро ли! Скоро ли наш черед? Когда же мы?
И вдруг – точно все взорвалось вокруг…
И тогда уже – как раз наоборот. Каждое отдельное мгновение мелькает теперь мимо, точно искра в ночи, уносимая бешеным ветром. Зато все они, взятые вместе, вся их неистовая совокупность, растягиваются на долгий, на бесконечный срок…
Военный историк, изучая свои аккуратные схемы, сличая и сопоставляя десятки свидетельских показаний, сможет впоследствии нарисовать точную картину самой яростной схватки, обнаружить и в ней действие строгих законов, отличить причины временные и случайные от тех, что действуют постоянно.
Но не рассчитывайте на рассказ человека, только что вышедшего из боя. А что он видел в этом бою, да еще в современном, пулеметном, где на пространстве одной минуты умещается несколько сотен смертей? Ничего он не видел. Или, быть может, – все! Теперь у него в памяти остались только несвязные обрывки, клочки… А как тогда все было ярко, страшно, весело и гордо! Казалось – каждая секунда выжжет в мозгу свой неизгладимый, вечный след, точно каленое железо… И вдруг – ничего не осталось… Как же так?
Минуту тому назад все было еще совсем тихо. Потом Вася скомандовал:
– Огонь! – и сам не узнал своего голоса.
В тот же миг сухой, безнадежно-мертвый звук пулемета отгородил их от всего мира, точно удручающе ровный и частый железный забор.
И вот теперь, как разрозненные картинки, перед ним встают совершенно разные вещи.
Вот гребень оврага напротив. Он весь ощетинился невидимой острой бахромой винтовочных выстрелов…
Вот дрожащий, дымящийся, пришедший в исступление пулемет. Стась Гусакевич вцепился в ручки затыльника. Локти его крепко стоят на подложенной дернине, губа закушена. Большими пальцами обеих рук он с силой вдавливает в тело затвора пуговку, гашетку, и холодное железо постепенно теплеет у него под пальцами. Петр Шарок стоит рядом на коленях. Он бормочет что-то невнятное. Он побледнел, но руки его точно, бережно и быстро, без всяких задержек, легкими толчками подправляют бегущую в приемник ленту.
