Текст книги ""Библиотечка военных приключений-3". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Лев Овалов

Соавторы: Николай Шпанов,Николай Томан,Иван Стаднюк,Лев Шейнин,Борис Соколов,Николай Панов,Лев Самойлов,Татьяна Сытина,Юрий Усыченко,Морис Симашко
сообщить о нарушении

Текущая страница: 44 (всего у книги 345 страниц)

–    На другую?

–    На оперативную...

Это было всё, что нашелся он сейчас сказать вместо заранее подготовленных слов, десятки раз повторенных про себя, таких ясных, убедительных. Но подполковник, видимо, понял, о чём просил младший лейтенант, он сказал:

–    Погоди, Белоухов, каждому в свой час.

Это и опасался услышать Белоухов. Каждый

хорош на своём месте: одним место в разведке, а другим – в штабе за рацией. Белоухов на секунду пригнул голову, как под ударом, скуластые щёки залило румянцем. Подполковник проговорил примиряюще:

–    На всех хватит, Белоухов. Наша борьба не на жизнь, а на смерть, и впереди у нас ещё много серьёзных испытаний.

Когда младший лейтенант ушёл, Подречный поправил подушку под головой Ярунина, укрыл его одеялом.

–    Ты чего? – спросил подполковник,– почему ты остался?

Подречный укоризненно покачал головой. Ярунин закрыл глаза, но он не спал, сквозь полуприкрытые веки ему было видно безбровое, обожжённое солнцем доброе лицо Подречного.

Дубяга лежал на постели поверх одеяла, головой к двери. Белоухов осторожно прикрыл за собою дверь, ступая на носках, сделал несколько шагов по комнате; предательски заскрипели половицы.

–    Жора, – нерешительно позвал он – вот табачку принёс, у тебя-то, наверное, курево кончилось.

Дубяга молчал. Белоухов положил пачку табака на край стола поближе к постели, потоптался на месте, заговорил громче:

– Брось, Жорка, нельзя впадать в такое настроение.

Дубяга приподнялся на локте.

–    Уйди,– каким-то чужим голосом сказал он.

Белоухов пошёл было к двери, но раздумал,

зачерпнул висевшим на стене черпаком воду из ведра, напился и сел на стул в дальнем углу комнаты.

– Поговорить с тобой всё собираюсь, – начал он немного спустя.– Ты вот сейчас, конечно, не очень расположен слушать. Всё же посоветоваться хотел с тобой... – Он сдвинул пилотку на затылок, провёл рукой по жёстким волосам. Дубяга молчал. – Понимаешь,– продолжал Белоухов,– пытался я обратиться к подполковнику. Тяготит меня моя работа... Особенно теперь, когда так тяжело на юге. Слышу наших разведчиков из тыла и каждый раз жду, что кто-нибудь из них спросит меня: ну как ты там поживаешь в тёпленьком своем местечке?..– он замолчал, уставившись на носки своих сапог.– Потом, вот ещё что... Здесь на хуторе живёт одна женщина... Тоня...

–    О чём ты мелешь? – перебил его Дубяга.

Белоухов поднял лицо. Дубяга лежал в прежней позе, заложив руки за голову, был виден только его затылок.

–    Я действительно пойду, – сказал Белоухов, поднявшись. Ему досадно стало, что он затеял этот ненужный разговор, пооткровенничал.

Хлопнула дверь за Белоуховым. Дубяга лежал без мыслей, с пустой, пылающей головой;

его мутило от злости за казавшуюся несправедливость совершённого с ним. Упустил диверсантов, это верно, – катастрофически не повезло с погодой, но зато оперативно провёл прочёску местности, организовал засады, контрольные посты, и результат ведь налицо – одного диверсанта задержали.

Вошёл Бутин. Этот принёс котелок с какой-то горячей едой, тарелку; долго возился у стола, звякнул пару раз ложкой и на цыпочках вышел, как из комнаты тяжело больного.

«Видишь, братец, дослужился»,– мысленно произнёс Дубяга.

Изредка ему хотелось кликнуть в окно бойца и послать его узнать, задержали ли второго диверсанта, Интересно, что показал на подробном допросе задержанный первым фашист»

На вторые сутки пребывания в одиночестве мысли о диверсантах уже неотвязно томили его. Опять пришёл Бутин с едой. Дубяга по-прежнему лежал мрачный, измучившийся. Бутин исподлобья хмуро глядел на любимого командира, страдая о г сочувствия к нему. Не решаясь обратиться к Дубяге, он сосредоточенно шарил по карманам, пока, наконец, тот не спросил его:

–    Тебе что?

–    Вот, товарищ капитан, – проговорил Бутин, извлекая из кармана гимнастёрки небольшой треугольник, – письмо пришло Хасымкули из дома.

Дубяга развернул треугольник, повертел перед глазами – письмо было написано по-туркменски, и сел, расчёсывая пальцами спутанные чёрные волосы.

–    О чём ему пишут, как ты думаешь? – спросил он Бутина, возвращая ему письмо.

Держа перед собой исписанный листок, Бутин заговорил, словно читая:

–    Во-первых, она, конечно, жалуется, что он редко пишет. Потом рассказывает, как беспокоится о нём и как соскучились по нему детишки. Пишет, что хлопок хорошо созревает... Наверно, пишет, что тяжело в колхозе без мужчин...

–    Надо ответить, – сказал Дубяга, серьёзно выслушав его. Он достал из полевой сумки блокнот, самопишущую ручку и, положив их на стол, сказал Бутину: «Садись», а сам, не обуваясь, принялся ходить по комнате.

За окном вдалеке высокая тёмная ель зубчатой макушкой уходила в небо; в небе паслись серые, бесплотные облака, то сталкиваясь, то разбегаясь.

«Здравствуйте, уважаемая жена Хасымкули!» – продиктовал, наконец, Дубяга, и Бутик, брызгая чернилами, старательно заскрипел пером.

–    Лучше – «многоуважаемая», – поправил он; Дубяга согласился.

«Бойцы и командиры воинской части подполковника Ярунина шлют вам сердечный привет. Ваш муж, Хасымкули, находится на выполнении специального задания и временно не сможет писать вам».

Бутин, подняв лицо с потемневшими глазами, задумался на минуту.

–    А поймут ли там, что значит «специальное задание»? – спросил он.

Эти два слова, вмещающие в себя представление о боевых делах разведчиков, звучали для них торжественно и волнующе. Между собой разведчики обычно говорили просто: «Задание», «Ушел на задание».

– Поймут, – убеждённо сказал Дубяга. – «Специальное задание», – повторил он вслед за Бутиным, как бы взвешивая слова.

Когда письмо в далёкий туркменский колхоз с пожеланиями собрать хороший урожай, с обещанием гнать беспощадно врага с родной советской земли, не щадя в бою своей жизни, было окончено, Бути и, аккуратно сложив исписанный листок, спрятал его в карман. Он ушёл, а Дубяга сидел на постели задумавшись.

Понадобились героические усилия многих людей, выполнявших специальное задание, чтобы добыть и доставить через линию фронта сведения о диверсантах, а он, Дубяга, пропустил диверсантов, а потом чего-то недоучёл, когда отдал распоряжение скрывшихся диверсантов при обнаружении задержать, и вот вторые сутки тянется позорный арест. Доискиваясь, в чём же совершил он ошибку, Дубяга понял: второй диверсант, убедившись, что его напарник не явился в условленное место, мог скрыться, замести следы. Значит, надо было, выследив диверсанта, временно оставить его на свободе.

«Прошу вас, сбросьте меня в тыл противника в глубокую разведку»,– сочинял он короткий рапорт подполковнику. У него созревало решение – он должен отличиться, чтобы смыть позор наложенного на него взыскания.

День клонился к концу; непривычная тишина на хуторе угнетала Дубягу. Хоть бы Белоухов зашел, сообщил, как здоровье подполковника, Сидя на постели, он видел в окно, как въехал на хутор «газик», как выскочил из него, сильно хлопнув дверцей, капитан Довганюк и быстро исчез из виду.

Неожиданно с шумом распахнулась дверь, и Довганюк, приложив руку к фуражке, громко сообщил:

–    Подполковник распорядился, чтобы вы, товарищ капитан, приступили к допросу второго задержанного диверсанта,– он запыхался и умолк, чтобы отдышаться.

А Дубяга вскочил на ноги, высунулся в окно и кликнул бойца. Протянув стоявшую на подоконнике кружку, он наказал ему бежать на кухню за кипятком для бритья. Он выкладывал из полевой сумки на стол бритву, мыло. Довганюк тем временем рассказывал: разведчики дивизии выследили второго диверсанта и неотступно шли по его следу; диверсант пришёл к шофёру, к тому самому, который подозревался в шпионаже и был отпущен за недоказанностью преступления.

* * *

Дубяга пристально посмотрел поверх лица арестованного. Бутин понял его взгляд, он сорвал с головы диверсанта пилотку, вырвал красноармейскую звёздочку, спрятал её в карман и бросил тому пилотку назад.

–    Подойди, – приказал Дубяга.

Прибалтийский немец, высокий, сильный, лицо

белесое, тяжёлая нижняя челюсть.

–    Задание?

–    Никакого задания, – ответил тот на чистом русском языке.

–    Спрашиваю, задание? – повторил Дубяга.

Немец едва пожал плечами.

–    Где собирался обосноваться с рацией?

–    Где придётся.

–        Приведите второго-, – сказал Дубяга Бутану.

Шофёр вошёл, не смея разогнуть спину. Пойманный с поличным враг. Лоб низкий, глубокий шрам между бровей. Этот теперь во всём признается.

–    Почему он пришёл к тебе?

Арестованный шофёр растерянно поглядел на

немца и, видимо, соображая, что тот ему больше не хозяин, что жизнь его теперь в руках Дубяги, не мигая уставился на него.

– Он знал...– нерешительно сказал он.

–    Что он знал?

Арестованный молчал, опустив голову.

На лицо Дубяги легла тень.

–        Знал, что ты струсил, изменил родине, сдался в плен, продался врагу, а фашисты погнали тебя назад сюда на них работать. Твои хозяева растолковали ему, где ты находишься»

Шофёр развёл руками.

–        Зачем ты понадобился ему? – спросил капитан Довганюк; он сидел у стола рядом с Дубягой.

–        Выходит, хотел удобно устроиться с рацией,– Дубяга усмехнулся.

Лицо диверсанта ни разу не дрогнуло, ни единым мускулом не выдало заинтересованности его в происходящем. «Матёрая собака»,– мелькнуло у Дубяги.

–    Уведите его, – приказал он.

Диверсант вытянулся, приложил к голове руку

на немецкий манер, круто повернулся кругом, и, споткнувшись у порога блиндажа, вышел.

–       Какое задание принёс тебе фашист? – спросил Дубяга. В голосе его появились незнакомые нотки.

– Я, гражданин начальник, не хотел этого...

–        Не мямли,– оборвал его Дубяга,– расстрелять тебя, шкуру, мало,– тихо, со злым бешенством проговорил он.

Шофёр испуганно заморгал глазами, оцепенело повёл головой по сторонам, на посеревших щеках его проступили пятна.

–    Немец этот пока мне ничего не поручал...

–        Пока у тебя уже было поручение, – не выдержал Довганюк.

–        Он только передал мне, что если русские войдут в Ржев... Если русские войдут в Ржев, чтобы я отстал от части, спрятался и явился в дом на Речную улицу.

–    А что там на Речной?

–    Он ничего не сказал.

Дубяга взял чистый лист бумаги, пометил «Речная улица». Значит, на Речной улице в Ржеве есть дом, в котором после освобождения города Красной Армией останется какая-то группа фашистов. С какой целью?

* * *

Подполковник Ярунин вернулся из госпиталя, заночевал в деревне, где разместились его разведчики, а рано поутру, оставив машину, пешком отправился в штаб соединения.

Он шёл по деревне; кое-где еще не раскрыли ставни; в прозрачном утреннем воздухе еле приметным дымком курились избы; через улицу, нагоняя поросёнка, пробежала высокая женщина, босая, в овчинном тулупе; у крайнего дома по стене были выстроены конопляные снопы. Часовой у шлагбаума, присев на корточки, грел руки над тлеющим костром: когда Ярунин поравнялся с ним, он выпрямился:

–    С выздоровлением, товарищ подполковник!

–    Ох, Бутин, давненько я тебя не видел!

–    С самой контузии, товарищ подполковник.

Ярунин с удовольствием рассматривал Бутина:

солдатские ботинки с обмотками и шинель, хотя и побуревшая под дождями, спалённая у огня, ни на ком не сидит так складно. Бутин пошёл открывать путь, но подполковник, пригнувшись, уже пролез под шлагбаум. Он задержался ещё, оглянулся на деревню: стройными рядами весело убегали вдаль крестьянские избы; где-то возбуждённо заблеяла овца, словно её согнали с согретого места; женский голос сонно тянул песню; кто-то шёл огородами к ручью, слышно было, как на коромысле повизгивали пустые вёдра. Бесконечно приятны были эти звуки человеческого жилья.

– Одна во всем районе уцелела. В стороне лежит. Мы с капитаном Дубягой квартирьерами были, знали, что выбирать,– хвастливо пояснил Бутин. Тоненький солнечный луч упал ему на лицо.

«До чего же все близкими стали», – с неожиданной нежностью подумал Ярунин, быстро спускаясь под гору. Далеко тянулся пояс вымерзших яблонь, впереди – холм, за ним вставало солнце; осень золотая – в кустах дрожала паутина бабьего лета, высоко в небе стройным косяком уходили на юг журавли, на кустах яркими каплями крови были разбрызганы волчьи ягоды – последний привет лета. Ярунин срывал в горсть ягоды. Неожиданно ударила зенитка, дребезжащий, напористый гул прокатился по роще, подхватили, залились орудия круговой обороны штаба. Ярунин задрал голову: высоко над лесом в ясном утреннем небе висела «рама» – немецкий разведчик, предвестник воздушного и артиллерийского налёта врага.

–   Интересные сведения из Ржева, – с подъёмом заговорил он, испытывая жажду поделиться,– партизаны взорвали в городе здание гестапо и склад оружия.

Он прошёлся по блиндажу своей особенной походкой: мягкой, охотничьей.– В связи с этими событиями фашисты в панике переарестовали прежний состав городской управы. Вышел из доверия! – Подполковник засмеялся, широко расставив ноги, плотно засунув руки в карманы брюк.– Полная замена одних предателей другими,– продолжал он, подсаживаясь к столу. Взял цветной карандаш и синим концом, обвёл маленький квадратик на плане города. – Вот, – сказал он,– здесь обитает новый бургомистр... Жду подробного сообщения об этих событиях от «Брата».

Уловив замешательство на лице Дубяги, Ярунин нахмурился.

–    Если сообщения не будет, наш опытный человек уйдет в Ржев, заменит его.

–    Есть,– сказал Дубяга, подавшись вперёд, словно он получил приказ итти в Ржев.

–    А это что? – спросил подполковник, ткнув пальцем в жирную зигзагообразную линию, нанесённую на каргу.

–    Эта Речная улица, товарищ подполковник.

–    Изучаешь?

У подполковника Ярунина широкое лицо с подчёркнутыми скулами, тёмные вразлёт брови над светлосерыми внушительными глазами, взгляд требовательный, зоркий.

* * *

–    Здравствуйте.

Белоухов вздрогнул, повернул на голос голову, ,не сразу сообразив опустить разведённые по сторонам руки. Он занимался гимнастикой. Обнажённому по пояс телу стало жарко – внизу, в больших мужских сапогах, повязанная платком, осунувшаяся, стояла Тоня, разглядывала его растерявшееся, скуластое, до смешного молодое лицо, ёжиком торчащие волосы.

–    Где наши стоят? – улыбнулась, и тонкой рябью набежали к глазам морщинки. Она с симпатией и любопытством относилась к этому парню, так терявшемуся при встречах с ней.

Он не слышал, о чём она спрашивает, в голове стремительно пронеслось: увести её в дом, чтобы отдохнула с дороги, накормить: в печке преет в котелке каша, сухари в мешке. Но никто из посторонних не должен входить в дом, где стоят аппараты Белоухова.

–    Как вы до нас добрались? – выговорил он.

–    Да вы не очень-то далеко передвинулись,. Пешком до вас шла и на попутных машинах. В дороге заночевала, теперь дальше иду.

–    Дальше?

–    А вы не знаете, где наши стоят?

Сейчас только он сообрази кого она ищет.

Муж её, отличившийся в партизанских боях, находится в соседней деревне вместе с группой работников ржевского горкома партии и райсовета. Они продвигаются по своему району по мере освобождения его частями армии.

–    Недалеко, недалеко, вон в следующей деревне,– заговорил Белоухов.– Часто приходится вот также рядом располагаться. Вы, как войдете в деревню, сразу увидите большую красную машину. Там городская пожарная команда стоит,– торопливо излагал он.– Спор идёт из– за этой машины. Наши кричат: демаскирует. А брандмайор, упрямый старик, ни за что не соглашается перекрасить. Он уже четырёх пожарных собрал, обмундирование раздобыл им и хочет в город вступить по всей форме...

–    Да, да, уже недолго осталось ждать, все так думают,– перебила Тоня и тихо, радостно рассмеялась.

Она поблагодарила, попрощалась и пошла дальше. Чувствуя, что ей смотрят вслед, неестественно широко размахивала узелком с хлебом.

Он недолго постоял, боясь, чтобы она не обернулась, ушёл в дом. Одно хорошо – спать совершенно расхотелось. От бессменной работы,– людей не хватало и у него отобрали помощников,– накопилась такая усталость, что ни холодные обтирания, ни гимнастика не помогали больше, требовалось завалиться поспать часов шесть подряд. А теперь нет, ничего, вроде выспался. Собираясь надеть рубашку, он притянул кулаки к плечам, покосился на высунувшийся яблоком мускул. «Ничего, ничего»,– ласково, как кого-то другого ободрил себя и вздрогнул,– рация заработала в неурочное время. Поспешно надевая наушники, он твердил:

–   Приём. Приём. Я ракета. Я ракета. Слышу вас. Слышу вас.

Смолк и слушал.

Он содрал наушники, торопливо оделся и выбежал на улицу, быстро миновал крайнюю избу.

Он не шёл, он бежал, нёсся на крыльях в штаб соединения, к подполковнику, со счастливой вестью: «Брат» жив!

* * *

Блеснула в кустах нерасстрелянная пулемётная лента; убитая лошадь завалилась крупом в кювет, выбросив кверху сухие ноги. Земля на дороге, прежде глубоко размытая дождём, теперь накрепко ссохлась нескладными буграми, и машину подполковника то и дело подбрасывало. В стороне оставалось селение, где разместились разведчики, подполковник въезжал в соседнюю деревню. Здесь стояло всегда два-три разбитых дома, растаскиваемых на дрова. Подполковник не замечал тяжёлой угрюмости разрушенного войной человеческого жилья; в душе у него всё ликовало: «Жив, жив, жив. Был ранен, но сейчас снова здоров».

Отдав распоряжение шофёру отвезти пакет в дивизию Довганюку, он хлопнул дверцей и огляделся вокруг. «Стой!» – крикнул он вдруг шофёру, медленно разворачивающему машину. «Стой!» – он вырвал из записной книжки листок, написал всего одно слово «Жив», сложив листок и отдал шофёру.

– Разыщешь в дивизии в политотделе инструктора, старшего лейтенанта, девушку. Отдашь ей это.

Он ведь даже не знал имени этой девушки, ожидавшей возвращения «Брата». Шофёр уехал, а подполковник Ярунин шёл вдоль разрушенной, сожженной деревни; вся деревня покрылась землянками, в них и переселились колхозники, да ещё в уцелевшие кое-где бани. Босоногие, худенькие ребятишки издали бежали за подполковником. Он спросил у старика, мастерившего шалаш из соломы, где тут разместилось районное начальство; старик указал ему. На подполковника глянуло измученное лицо со следами тяжёлых невзгод. «Скорей бы уж»,– горячо подумал Ярунин о готовящемся наступлении.

Замаскированные машины привлекли внимание Ярунина: вот она, знаменитая машина пожарной команды, – множество срубленных молоденьких ёлочек старательно прикрывали её. Около машин у сложенной из кирпичей походной кухни хлопотала пожилая женщина. Другая женщина, в стёганой ватной телогрейке, тёплом платке и больших сапогах, сидя в стороне на брёвнах, чистила картошку над ведром. Она встала, смущённо улыбнулась подполковнику:

–    Не узнаете?

–    Теперь узнал. Здравствуйте! – Это была Тоня с хутора, на котором прежде размещалась разведка; она пришла сюда издалека, чтобы повидаться с мужем.

–   Конохов где? – спросил подполковник у женщин о секретаре горкома партии.

–   У них бюро заседает,– сказала пожилая женщина, кивнув в сторону землянки.

–   Уж с час как начали,– добавила Тоня, снова принявшись за картошку.

Ярунин спустился в землянку, туго подалась и резко захлопнулась за ним дверь; сидевшие на тесно составленных лавках люди оглянулись на него; в полумраке землянки, сильно продымленной махоркой, подполковник с трудом разглядел сидящего за маленьким столом Конохова.

Тот издали кивнул ему. Рядом на лавке потеснились, подполковник сел. Шло заседание горкома партии. Говорила молодая женщина, председатель колхоза; она теребила концы белого платка, завязанного под подбородком, не освоившись еще в роли докладчика. Речь шла о копке картофеля, о вспашке зяби. Конюхов задал ей вопрос, подполковник не расслышал, что именно спросил он, но вдруг женщину словно прорвало, она заговорила в голос – нет тягловой силы, на коровах много не вспашешь, да и пахать-то некому, людей нет.

Она села, а за ней стали подниматься колхозники. Их заботы, трудности прошли перед подполковником: не откопана картошка, не поднята зябь, не проведен посев озимых, очень мало рабочих рук, поломан инвентарь, нет скота, людям жить негде, а зима на носу.

Потом выступил старик, такой же большебородый и угрюмый с виду, как тот, что повстречался Ярунину только что в деревне: скупо, но толково высказался он о делах и нуждах своего колхоза и от имени колхоза взял обязательство по вспашке зяби в сжатые сроки, по строительству жилых землянок, по ремонту дорог для нужд армии. Он сел, и на некоторое время воцарилось молчание, а затем все заговорили разом, заспорили между собой Конохов постучал карандашом по оловянной кружке, призывая к тишине.

Снова один за другим начали подниматься председатели колхозов, объявляли о принятых на себя обязательствах. В заключение выступил Конохов. Голос у него был сильный, его слушали при полной тишине.

Конохов говорил о тех кровопролитных боях, которые ведёт Красная Армия с фашизмом, о мужественной борьбе партизан, и о том, что сыны, братья и отцы колхозников сражаются не на жизнь, а на смерть в рядах Красной Армии и в партизанских отрядах. Казалось бы, что нового сказал Конохов, – всё это и без него хорошо известно, а всё же во-время брошенное слово падает, как семя в рыхлую землю и цепко прорастает. И когда он после этого заговорил о тех очевидных трудностях, с которыми сталкиваются колхозники освобождённых деревень на каждом шагу, трудности эти увиделись присутствующим не такими уж непреодолимыми.

Конохов поддержал старика-председателя колхоза за его почин – выдвинутое им обязательство, но упрекнул его за план жилищного строительства в деревне.– «Не о землянках, а о домах надо думать. Сегодня может показаться, что то или иное дело еще за горами лежит, а завтра окажется – уже надо за него браться». На то они колхозные вожаки, чтобы смотреть дальше других.

Он кончил, и слово для сообщения попросил однорукий человек в военной форме без знаков различия. Его красивое, суровое лицо показалось знакомым Ярунину. Он вспомнил – этот человек, учитель, муж Тони, назначен теперь зав– гороно. Он доложил собравшимся, в каких школах начинается учебный год, просил председателей колхозов помнить о заготовке дров для школ на зиму.

Заседание горкома кончилось, и председатели колхозов медленно выходили из землянки. Подполковник задержался, он продолжал сидеть, вслушиваясь в разговоры людей, вглядываясь в их лица. На участке армии, бок о бок с действующими частями её, люди мирного труда уже заняты созидательной работой, они налаживают мирную советскую жизнь, ради которой борется Красная Армия.

Он встал, протиснулся к окружённому людьми Конохову.

–    Ты ко мне? – спросил Конохов, протягивая ему руку, и, поняв, что подполковник хочет говорить с ним с глазу на глаз, предложил: – Выйдем?

Они вышли из землянки; на улице женщины хлопотали у огня над большим котлом.

–    Гость у нас к обеду, – крикнул Конохов женщинам.

–    Знаем, – отозвалась пожилая женщина, вытерев рукой лоб, и улыбнулась, – постараемся. Не краснеть же...

Конохов хромал – одна нога его после ранения была сильно укорочена.

Выглянувшее солнце расцветило нескошенную пожухлую траву. Всматриваясь туда, где за густым сосновым бором, за неподнятой землёй, за сожжёнными деревьями, за линией фронта, лежал занятый врагом город Ржев, Конохов, взяв Ярунина за руку повыше локтя и крепко сдавив ее, спросил:

–    Скоро ли?

–    Скоро, – ответил Ярунин, глядя в пёстрое от весёлых рябинок и жёлтых веснушек лицо Конохов а, правильно поняв его вопрос, – скоро погоним их из Ржева.

На Конохове – командирская гимнастёрка, маленький пистолет на ремне, на плечи накинута телогрейка. Он был одним из секретарей горкома. В партизанских боях Конохова тяжело ранило, его вывезли на самолёте, и теперь после госпиталя он временно возглавлял горком.

–    У меня к тебе дело, – начал подполковник,– в Ржеве в лагере заключённых действует подпольная группа.

Конохов заинтересованно поднял лицо.

–    Замечательно, замечательно,– сказал он.

Подполковник поделился с Коноховым своими соображениями. Немцы, очевидно, будут держать лагерь в Ржеве до последнего дня, потому что им нужны рабочие руки, а перед отступлением они постараются угнать или уничтожить заключённых.

–    Хотел с тобой посоветоваться, – говорил подполковник, – мне кажется, партизаны могут помочь им.

Конохов кивнул одобрительно головой.

–    Наши все там,– сказал он задумчиво, махнув рукой в направлении города.– Здесь собрались только покалеченные, те, кто вышел из строя, – сказал он спокойно, без всякой горечи.– Трудно там сейчас работать. Ты ведь сам знаешь. Каратели, гестапо шарят повсюду. Фашисты бросили отборные дивизии против партизан. Значит, говоришь, и в лагере заключённых действуют подпольщики. Это хорошо.

Они присели на остатки завалившейся изгороди возле сгоревшего дома, закурили.

–    Им нужно помочь, – сказал подполковник. – Давай, подумаем, как связать подпольную группу лагеря с партизанами, чтобы они могли совместно оказать сопротивление врагу.

Это одно. А затем вот что: мы получили сообщение от разведчика «Брата» – ему удалось проникнуть на работу в городскую управу. Теперь он будет располагать сведениями, полезными для партизан. До сих пор он действовал изолированно, а сейчас оп свяжется с группой районного агронома. Вот я и думаю о том, что через него «Брат» мог бы доставлять партизанам информацию.

Конохов с интересом слушал его.

– Это очень важно для партизан. Мы примем меры, чтобы связать их, – сказал он.

Они задумались, глядя вдаль. Там за пересечённой балками равниной угадывался невидимый отсюда Ржев. Город в руках врага. Дальний подступ к Москве. Рубеж, на котором в решающей схватке столкнутся две силы.

* * *

Давно облетели последние листья, на деревьях чернеют опустевшие грачиные гнезда; льёт дождь, – бесприютно вокруг, уныло и сумрачно. Снова стонут машины на военном бездорожье, расходуется неприкосновенный запас продовольствия.

Потом землю насухо высушил ноябрьский холод. Армия всё еще стояла в обороне.

Легче бойцу броситься на врага, на смерть, чем томиться в окопе, мокнуть и замерзать, ждать сводок из Сталинграда и бездействовать. Но Ржев – это звено в едином большом плане.

Уже выпал снег, а до армии еще не дошёл черёд наступать.