Текст книги ""Библиотечка военных приключений-3". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Лев Овалов

Соавторы: Николай Шпанов,Николай Томан,Иван Стаднюк,Лев Шейнин,Борис Соколов,Николай Панов,Лев Самойлов,Татьяна Сытина,Юрий Усыченко,Морис Симашко
сообщить о нарушении

Текущая страница: 43 (всего у книги 345 страниц)

Задерёт часовой голову и ждёт: вернётся ли? Вынырнет вдруг над головой звук, живой и резкий, легче прежнего итти разгрузившейся машине. Часовой поправит ремень автомата, снова зашагает вдоль дома. От завешенных окон чуть брезжит свет. Тихо на хуторе.

* * *

Подполковник Ярунин ехал верхом. Навстречу нёсся грохот тяжёлой артиллерии, это справа две дивизии вступили с утра в бой за расширение своего плацдарма на высоком берегу Волги.

Вчера командующий вызвал к себе Ярунина. Отпустив докладывавшего ему начальника административно-хозяйственного отдела и своего адъютанта, оставшись в палатке с глазу на глаз с подполковником, командующий принялся его отчитывать:

– Что смотрят разведчики! – ругался он,– второй раз командный пункт передней дивизии меняет дислокацию и второй раз авиация противника накрывает его. Надо принять меры к пресечению шпиона, который, несомненно, радирует о передислокациях. С этой задачей подполковник выехал в дивизию.

Вдали расстилались неподнятые поля. «Второе лето воюем»,– подумал Ярунин. Гул артиллерии стал тише, значит, огонь перенесён вглубь, и бойцы сейчас поднимаются в атаку.

Подполковника обогнала колонна автоцистерн; навстречу шли большие санитарные машины с ранеными. Подполковник Ярунин свернул влево с дороги по тропинке в лес. Пестрел выгоревший под солнцем кустарник, Непривычна я тишина этого леса располагала к раздумью. Подполковнику вспомнилась опубликованная на– днях в «Правде» статья под заголовком «В боях на юге решается судьба нашей родины». Так прямо и сказано. И хотя уже давно ясно, что на юге очень тяжело, эта статья всколыхнула мысли, чувства и тревогу, запрятанные под спудом ежедневных дел. Ясно одно – близятся решительные сражения, и сознание этого вселяло чувство возрастающей ответственности за события, участником которых был Ярунин, подтягивало его.

Хруст веток позади привлёк внимание Ярунина, он обернулся, кто-то догонял его. На тесной тропинке, выводящей из леса, лошадь, шедшая позади Ярунина, поравнялась с его лошадью. Верховой откозырял подполковнику и, словно извиняясь, что обгоняет, показав рукой на полевую сумку, пояснил: «Срочное донесение!» – взмахнул прутом, гикнул, и лошадь стремительно вынесла его на просёлочную дорогу. Лошадь Ярунина рванулась вслед; подполковник с трудом удержал её.

Вдоль дороги за умчавшимся всадником низко выстелил ось белое облачко пыли. «Ловко,– подумал Ярунин,– казак»,– одобрительно сказал он вслух. И ему вдруг вспомнилось, что вот они с женой так и не выбрались на Дон, каждый год собирались съездить на родину Ани в станицу, да так и не съездили, и непонятно сейчас даже, чего ж было не съездить. Всё откладывали. Быстро, до чего же быстро, чёрт возьми, пролетели годы.

Подполковник невольно привстал на стременах, стегнул лошадь, она прибавила шаг» он ударил её слегка каблуками, и она помчалась по дороге.

...Разрушенный гражданской войной приморский дальневосточный город. Ярунин лежит на койке в госпитале. Над ним лицо медсестры в белом платочке. Ярким синим светом светятся глаза её.

И видит он это сейчас так явственно, будто было вчера. А когда выписывался из госпиталя, позвал её за ворота, крепко до боли обнял, сказал упрямо: «Не хочу расставаться». Так и не расстались больше.

Память переносит на пограничную заставу. Рано утром после обхода он возвращается домой, у крыльца Аня кормит цыплят, их сто или больше, просто жёлтое озеро. Цыплята – это слабость Ани. Она стоит среди них большая, полная, чуть погрузневшая с годами, медленно сыплет зерно из лукошка. Поднимет лицо, увидит его, сощурится от солнца, ладонью прикроет глаза, рука её высоко до плеча открыта, золотится от загара.

– Ну, будет, будет,– уговаривал себя Ярунин,– совсем раскис.

Но снова и снова встаёт перед глазами первая ночь войны, боевая тревога, смертельный бой с внезапно напавшим врагом. Застава грудью прикрывала границу. Выстоять, не впустить врага на родную землю.

Женщин и детей увозили в тыл, но Аня не захотела ехать, осталась на заставе. Он видел её мельком издали, вместе с бойцами она подтаскивала снаряды к траншеям.

Навсегда врезалось в память растерянное лицо

бойца, выкрикнутое им страшное известие. Аня лежала, упавшая навзничь, с залитым кровью лицом. В летнем сиреневом платье, как застала её война.

Лошадь под Яруниным снова шла шагом. Он придержал её у старой разросшейся ивы, обломал прут, стегнул лошадь и поскакал вперёд.

Яркое солнце плыло по небу, набирая высоту, когда подполковник въехал в расположение штаба дивизии, и был окликнут часовым.

Раздосадованному Ярунину,– забыл узнать «пропуск»,– пришлось слезть с лошади и пройти в палатку коменданта.

Комендант позвонил, и тотчас же примчался капитан Довганюк, офицер разведки дивизии. Довганюк радостно приветствовал подполковника и повёл его к своему блиндажу, по дороге сообщив:

– На передовой сегодня спокойно. В последних боях дивизия успешно потеснила противника. Гитлеровцы считают потери и едва ли опомнились; наши строят оборону. Строить приходится на глазах у противника, так что трудновато.

Они спустились в блиндаж. На бревёнчатых стенах еще болтались кое-где серые листы бумаги, покрывавшие их прежде; стоял чужой, неистребимый запах, который после себя оставляли фашисты.

Довганюк подробно рассказал о человеке, подозреваемом в шпионаже: речь шла о шофёре штаба, бежавшем недавно при странных обстоятельствах из фашистского плена.

Дневной свет едва пробивался в узкое окошечко блиндажа, и лицо говорившего Довганюка расплылось белым пятном,

–    Вы-то как полагаете? – спросил его подполковник, когда Довганюк закончил.

–    Я, товарищ подполковник, считал бы, что следует повременить и продолжать наблюдения: если поспешим и окажется, что ошиблись, спугнём того, кого ищем.

– Распорядитесь свет подать, – сказал Ярунин. Он встал с прибитой к полу скамейки и зашагал: два шага вперёд, два – назад. Поглядев на поставленную на стол ординарцем начищенную керосиновую лампу, улыбнулся:

–    Богато живёте.

Довганюк польщённо потянулся к подполковнику.

–    Вы же знаете, у меня всегда порядок, товарищ подполковник.

Довганюк был чёток и тщателен в работе, но не обладал тем творческим проникновением в явления, которое позволяет охватить явление в его частностях и в целом. Он не мог подсказать подполковнику решение. Арестовать, не имея полной уверенности в том, что арестовываешь того, кого ищешь, было неправильно и вредно для дела. Но на войне промедление недопустимо, и если в мирных условиях разведчику в его упорной, умной работе приходит на помощь время, здесь иногда остаются только опыт и интуиция.

Довганюк выжидательно сидел на краю скамейки, молодое лицо его разгорячилось от напряжения. Ярунин с досадой отметил: подбриты брови. Ему хотелось остаться одному, взвесить всё, обдумать. Кто-то постучал в дверь блиндажа.

–    Входите,– громко отозвался подполковник.

–    Разрешите?

На пороге стояла девушка. По тому, как нерешительно поднесла она пальцы к берету, как попросила подполковника, понизив голос: «Разрешите обратиться к вам»,– было видно, что пришла она не по служебному делу.

Светлые волосы выбиваются из-под берета, желтые ремни поверх гимнастёрки складно опоясывают её накрест.

Довганюк вышел, поскрипывая щеголеватыми сапогами. Когда дверь за ним затворилась, девушка заговорила:

–    Я видела вас издали, когда вы подъехали к нашему капе.

Ярунин промолчал о том, что и он тоже видел её. Опускаясь на скамейку, он движением руки пригласил её сесть. Она сидела подчёркнуто прямо, положив руки на колени. Руки немного велики, но красивые, и лицо красивое, ничего не скажешь. Знает она об этом, потому, наверно, заносчива, не в меру горда. Подполковник откровенно рассматривал её.

–    Поздравляю вас с повышением в звании,– сказал он, заметив в её петлицах третий кубик.

–    Спасибо, – сухо поблагодарила она и также сухо задала вопрос, ради которого пришла сюда, знает ли подполковник что-нибудь о н ё м. И тут же поправилась, – вернее, может ли он что-нибудь сообщить ей о нём.

Я рун и ну странно было слышать, как девушка называла е г о по фамилии. Вот уже несколько месяцев Ярунин и в мыслях не называл его иначе, только – «Брат». Ему хотелось поскорее окончить сразу ставший тяжёлым разговор с полузнакомой, настороженной и чужой девушкой. Она же держит себя так, словно имеет какие-то большие права. Ярунин всего раз видел их вместе, это было сравнительно давно, когда «Брат» еще служил в дивизии. В ответ ей он покачал отрицательно головой.

Девушка взглянула на подполковника, в суровом лице его с проступившими морщинами по углам рта, в пристальных прозрачных глазах она разглядела, быть может, что-то, встревожившее её.

–    Я ведь ни о чём вас не расспрашиваю,– поспешно заговорила она, – я понимаю, что никто не должен ничего знать о нём, так нужно для дела и для его же безопасности, я только прошу сказать мне, здоров ли он, жив ли.

«Почему я должен утешать ее? – спрашивал себя мысленно подполковник, испытывая какое-то тягостное чувство, похожее на ревность. Разве жизнь «Брата» менее дорога ему, чем ей?»

Он ответил резко:

–    Я бы сам хотел знать об этом.

–    Что вы хотите сказать?

Глаза её испуганно зашарили по лицу подполковника. «Сейчас заплачет»,– подумал с опаской Ярунин, и, сам того не желая, он сказал вдруг с простодушной откровенностью:

–    За последние недели я ничего о нём не знаю.

Она отвернулась от подполковника, зачем-то встала, отошла в сторонку. Стояла неподвижно, плечи её ссутулились, на боку отвис на ремне большой пистолет «ТТ».

–   Вы сядьте, – сказал подполковник, – ведь ничего еще не известно. Сядьте, Вы слышите меня?

Девушка села на скамью, глаза её были сухими. Такой не легко заплакать. Неожиданно она заговорила, громко, искренне:

–    Когда мы провожали его с капитаном Довганюком, он сказал нам, что его отзывают в штаб фронта, что оттуда он уедет в секретную командировку и не сможет никому писать писем. Он взял с меня слово, что сколько бы он ни отсутствовал, я не стану расспрашивать никого о нём. Потому что слухи ведь могут быть разными... Я дала ему слово, что всегда буду верить, что он жив... Очень трудно так долго не знать ничего... – сказала она вставая. – Извините.

Одернув гимнастёрку, спрятав волосы под берет, она ушла, молча пожав подполковнику руку.

Ярунин подумал, что был сух с нею, и пожалел об этом, ведь и он, так же как эта девушка, верит, что «Брат» жив.

Вернувшись в блиндаж, Довганюк застал подполковника над картами. Он изучал путь продвижения штаба дивизии и подразделений. По выписке из бюллетеня наблюдений за воздухом, лежащим перед подполковником, на этих отрезках дороги воздушный наблюдатель противника в день передвижения отмечен не был, значит, с воздуха противник не проследил, куда переместился штаб.

–    Самолёты шли с запада прямым курсом на этот сосновый лес, где мы стояли, разворачивались над лесом и бомбили, – объяснял Довганюк. – Они шли с явно заданными координатами.

Подполковник вынул портсигар и протянул его Довганюку. Оба закурили, молча попыхивали дымом; не хотелось прерывать молчания, в котором ощущался контакт двух курящих людей, задумавшихся об одном и том же.

Выплыло из дыма большелобое, чисто выбритое лицо подполковника. Он принялся снова подробно расспрашивать Довганюка о всех тех маленьких фактах, из которых составлялось грозное обвинение.

Внезапный грохот прервал их, сотряслась земля над головой, и дверь блиндажа вышибло взрывной волной. Снова самолёты противника бомбили командный пункт.

Капитан Довганюк бросился к телефону. Он приказал соединить его с постом воздушного наблюдения, записывал передаваемые ему данные, переспрашивал, снова записывал. Когда стихло, он положил на рычаг трубку и зачитал Ярунину.

Выслушав Довганюка, подполковник распорядился:

– Приказываю задержать подозреваемого и приступить к допросу.

Он первый вышел из блиндажа, мимо него пробежала группа бойцов с лопатами. Неподалёку бомбой вырыта большая воронка, ближайший блиндаж завалило, обрушились балки, землёй засыпало вход.

В стороне лежал накрытый шинелью раненный насмерть осколком в висок часовой. Винтовка стояла у него в головах, прислоненная к стволу дерева.

Бойцы принялись расчищать лопатами проход к двери. Снова появились над рощей самолёты, яростно забили зенитки. Кто-то крикнул: «Ложись!» Самолёты низко прошли над рощей, строча из пулемётов, пули врезались в древесину, с визгом зарывались в землю.

* * *

Четыре дня и четыре ночи отряд Дубяги сидит в засаде. Пасмурно, серо в лесу, часто идёт дождь, он просачивается в шалаш, негде от него укрыться.

Все продрогшие, злые, а злее всех Дубяга,– он исхудал, небритые щёки ввалились.

Круглосуточный пост выставлен над лесом. На высокую сосну у опушки, по зарубкам, сукам, приколоченным планкам карабкается вверх часовой. Тихо раскачивается соска. Часовой стоит на деревянном щите, держась за колючие ветки сосны, и зорко следит за небом. Если покажется самолёт часовой подаст сигнал: дёрнет верёвку – кусок железа ударит в старый, смятый таз, и все тотчас же разойдутся по местам. Но наивно рассчитывать, что самолёт с двумя немецкими диверсантами прилетит из вражеского тыла днём, когда ночи сейчас на редкость темны и благоприятны для выброски.

Потому так зол Дубяга. Его настроение передаётся всем остальным, и только сержант Бутин ничуть не угнетён. Вот он сменился с поста, по обрубленным сукам, планкам, зарубкам, по всей этой сложной многоступенчатой лестнице спустился вниз, одёрнул гимнастёрку и вразвалку, разминая ноги, подошел, лёг у шалаша на срубленные ветки хвои.

– Что это как тихо на передовой? – спрашивает он, озираясь по сторонам, прислушиваясь, словно боясь, не пропустил ли чего, пока стоял на посту, – как перед боем.

По вытоптанной дорожке, от шалаша к опушке леса и назад к шалашу, ходит Дубяга.

День стал заметно короче, а в лесу он обрывается сразу, как только зайдёт солнце. Сумрачно становится, угрюмо, а следом наваливается ночь – тёмная непроглядно,

В засаде четверо. Никто не спит, все на-чеку, нельзя посветить фонариком, чиркнуть зажигалкой. Каждые полчаса сменяются часовые.

Донесение о немецких диверсантах принесла старуха Никитична. Её послал через линию фронта Пётр Семёнович, которому поручено наблюдение за школой диверсантов. А сведения эти добыл разведчик «Сокол», проникший в немецкую школу.

«Сокола» Дубяга видел всего один раз перед его вылетом. В тот день капитан Дубяга впервые прибыл сюда в армию, может быть, потому так накрепко врезалось ему в память всё, что тогда он видел.

Ярунин и «Сокол» сидели рядом на скамье, вполголоса разговаривали. В избе чадила коптилка. Слышно было, как за перегородкой плакал хозяйкин ребёнок, скрипела раскачиваемая люлька.

Немцы пристреляли большак, с нарастающим воем пролетали над крышей снаряды и рвались за деревней.

Подполковник инструктировал разведчика. «Сокол», ленинградский студент, не в первый раз отправлялся на задание во вражеский тыл, но сейчас он уходил надолго, и его задание было сложнее, требовало большей смелости, предприимчивости, чем прежние.

Он спустится в тылу врага за Ржевом, сожжёт или закопает парашют и пройдёт назад по дорогам мимо немецких часовых в Ржев. Документы его исправны – он возвращается домой из Ельни, потому что закрылась пекарня, где он работал. На нём поношенное гражданское платье, в руках узелок с сухарями.

На западной окраине Ржева под видом школы связи обосновалась школа немецких диверсантов. Пётр Семёнович получил приказ неотступно следить за школой. К Петру Семёновичу направлен «Сокол».

Как отчётливы эти последние минуты прощанья! Взгляд умных глаз подполковника, крепкое его рукопожатие, сдержанная сердечная взволнованность,– вот то пристанище, к которому не раз будет мысленно обращаться из вражеского стана разведчик.

Долго тянется в лесу тёмная, сырая ночь. Вдалеке обшаривают небо бледные прожекторы, где– то в стороне застрекочет в воздухе самолёт и стихнет. Уже пятые сутки отряд сидит в засаде.

На шестой день засады утром прискакал комендант штаба. Он спешился и побежал на-» встречу Дубяге, придерживая кобуру с пистолетом. Едва выслушав его, Дубяга вскочил на свою лошадь, уже осёдланную с зари, и вылетел из лесу.

Когда он вернулся, по сапогам его, по животу лошади сползали серые хлопья пены, фуражка Дубяги сбилась на затылок, чёрные кольца волос слиплись на лбу. Он вынул из полевой сумки блокнот и в седле написал донесение подполковнику Ярунину:

«Сегодня на рассвете патрулями обнаружены в лесу, восточнее 4 км нашей засады, два парашюта.

Немедленно приступаю к прочёске леса, дорог и прилегающих населённых пунктов...».

Лошадь жевала удила, запрокидывала назад голову, мешая писать.

Дубяга приказал сержанту Бутину итти с донесением к подполковнику, а бойцам – снять пост и приступить к прочёске леса. Весь день он не слезал с седла, рыскал с отрядом бойцов по лесу, по дорогам.

К вечеру небо очистилось. Казалось, солнце сегодня дольше обычного задержалось на небе. Дубяга ехал один. С трудом шла лошадь по бревёнчатому настилу, выстроенному на топком участке дороги, спотыкалась, соскальзывала тонкими ногами в щели между брёвнами.

По этой дороге могут пройти немецкие диверсанты к артиллерийским складам армии.

Там, где кончался настил, вышел из-за кустов часовой замаскированного контрольного поста, откозырял и приветливо заулыбался. Дубяга проехал мимо, потом повернул лошадь назад.

–   Почему документы не проверяете? – крикнул он часовому.

–    Я, товарищ капитан, ведь знаю вас.

–   Ты меня знай, когда с поста сменишься, а сейчас ты часовой и все для тебя одинаковы,

–    Есть, – сказал часовой.

Дубяга проверил, известно ли часовому, кого он должен задержать, какие документы на руках у этих двух человек, одетых в форму советских военнослужащих. Убедившись, что часовой правильно проинструктирован, Дубяга поехал дальше.

Перед поворотом дороги старый шлагбаум был вздёрнут вверх и нелепым журавлём торчал из дали. Сразу за поворотом начиналось сожжённое село: голые трубы, вздыбленные от пламени железные кровати, искалеченная домашняя утварь. Одичавшая кошка с голодным блеском в глазах бесстрастно прошла мимо. В тёмном проёме окна уцелевшей части дома трепетали от ветра клочья занавесок, они казались одушевлёнными на этом пустыре.

Знакомая картина пепелища, но она заставила содрогнуться Дубягу. Он сошёл на землю, через– всё село тянул за собой лошадь. Пустынно, скорбно было вокруг. Наконец, село кончилось. Дубяга понуро постоял у опалённой пожаром сухой берёзы, занемевшими от усталости пальцами свернул папиросу.

Далеко отсюда, в Белоруссии, лежит его родная деревня, там родился, вырос он, ходил в школу, а в четырнадцать лет навсегда ушёл из дому.

..«Скудный узелок его ловко прилажен на спину , за голенищем сапога походный нож. Встречный ветер бьёт лицо. Он оглядывается в последний раз: далеко на дороге осталась мать, стоит она разутая, в руках повисли туфли. Трудно было овдовевшей рано учительнице вырастить четырёх сыновей, ещё труднее одного за другим проводить их. Ведь можно учиться в своём районном центре, но и этот, последний, уезжал в далёкую сторону, хотел итти своим путём.

Дубяга никогда не рассказывал о себе. Попросту он считал, что никакой биографии у него нет. Окончил фабзавуч, работал на строительстве, со строительства ушёл в кадровую. Армия привязала его накрепко, здесь он и остался. Служил на западной границе; был вместе с теми, кто принял на себя первый удар немцев и отходил с боями.

А мать? Они не очень часто приезжали к ней, её четыре сына. Незадолго до войны Дубяга гостил у неё. Мать всё такая же, шагает крупно, быстро, часто подносит руку к глазам по старой привычке откидывать со лба пушистую прядь волос. Деятельная жизнь и почёт, окружавший учительницу, молодили её, и только теперь, отделённый от матери линией фронта, он впервые думал о ней, как о старой, беспомощной женщине, думал с болью, с яростной злобой к врагу.

Может быть, такой же, как это село, он увидит и свою деревню. Дубяга размял в пальцах горячий окурок, бросил его и далеко сплюнул сквозь зубы. Голодная лошадь нехотя оторвалась от травы, подняла голову и пошла шагом.

* * *

«Вездеход» мчался по дороге. В машине, держась за ветровое стекло, стоял высокий человек в танкистском комбинезоне, с наголо выбритой непокрытой головой – командующий армии. Он любил на ходу машины охватить взором расстилающееся за дорогой неподнятое поле, изрытое гусеницами танков; и чёрным вороньём присевшие вдалеке на поле сбитые в рукопашном бою немецкие каски; и рощи и перелески, спалённые огнём артиллерии; и балку, что петляя бежит издалека наперерез дороге, то пропадая с глаз то взметая вдруг за поворотом зелёные вершины обильно разросшихся в низинке деревьев.

Командующий ехал на передовые позиции. Встречавшиеся с машиной бойцы и командиры, узнавая, приветствовали его и провожали машину глазами. Командарма привыкли встречать на дорогах армии, в частях, на передовой.

Вправо от большака убегала к лесу свежепроложенная дорога. Генерал указал на неё шофёру, и машина круто свернула к штабу дивизии. Теперь машина шла по лесу, с хрустом подминая колёсами сухие сучья. Замелькали блиндажи, – «вездеход» въезжал в расположение КП дивизии. На ходу выпрыгнул сидевший на заднем сиденье адъютант с автоматом на груди.

–    Где разместились разведчики? – крикнул он попавшемуся ему первым бойцу.

Шофёр подрулил к блиндажу, и командующий вышел из машины. Мимо часового, замершего с приставленной к ноге винтовкой, генерал спустился вниз по земляным ступеням, открыл дверь блиндажа.

Капитан Довганюк бросил на стол ручку, вскочил на ноги. Командующий остановил его.

–    Как это случилось с Яруниным? – спросил он, грузно опускаясь на скамью, достал платок и вытер бритую голову.

Волнуясь, капитан рассказал, как подполковник Ярунин вышел из блиндажа, в это время над лесом снова появились вражеские самолёты, они низко спустились, обстреляли расположение штаба и, зайдя с севера, сбросили бомбы. Подполковник Ярунин был контужен, и его тотчас же увезли в санбат дивизии.

–    Что говорят врачи? – спросил генерал.

–       Врачи, товарищ генерал-лейтенант, говорят, что подполковнику нужен полный покой, что он должен вылежать и тогда будет здоров.

Только сейчас командующий заметил человека, стоящего в стороне от стола, Он сосредоточенно рассматривал бревенчатые стены блиндажа, уцелевшие на них кое-где серые листы немецкой бумаги. Командующий встал, сделал два шага в тесном блиндаже и оказался лицом к лицу с человеком, стоявшим в тени: низкий лоб, глубокий шрам между бровей, малоприметное лицо. Генерал вышел из блиндажа, а за ним следом Довганюк, приказав часовому спуститься вниз. Довганюк сообщил генералу об этом человеке, подозреваемом в шпионаже.

–    Боюсь, товарищ командующий, поторопились мы задержать его, – решился он высказать свои опасения.

Шофёр уже включил мотор. Ставя йогу на подножку машины, генерал распорядился;

–    Продолжайте допрос, результаты доложите мне.

Машина медленно шла по лесу, лавируя между деревьями. Когда лес кончился, шофёр прибавил газ, и «'вездеход» помчался по дороге. Лесок по сторонам дороги, кусты на поляне ощетинились замаскированной артиллерией, почерневшие от копоти танки врылись в землю на короткую передышку. Навстречу дул сырой, пронизывающий ветер, он преждевременно сбивал с деревьев листья; над землёй неспокойно нависал толстый слой густых облаков; затишье на передовой сулило новые бои. На секунду перед глазами генерала мелькнули малоприметное лицо задержанного, низкий лоб, глубокий шрам между бровей. Враг или нет?

* * *

Лёжа спокойно, Ярунин чувствовал себя здоровым, ко стоило приподняться, как койки с ранеными, палатка – всё приходило в движение, начинало раскачиваться.

Медленное, ленивое, непривычное существование. Непонятно, зачем прислали сюда Подречного, целый день маячит перед глазами, осовел от безделья. Говорят, генерал распорядился, чтобы кто-либо находился всё время при нём. Ярунин приподнялся на локте.

– Вот что, возвращайся к себе, я уже здоров, – он сказал это решительно и, чувствуя, как неприятно поплыла палатка, осторожно лёг на подушку.

Не отпускали мысли о боях, развернувшихся под Сталинградом. Немцы рвались на юг, на Кавказ. «В боях на юге решается судьба нашей родины», – снова вспомнил Ярунин заголовок статьи в газете. В этот тревожный для родины час он настойчиво продумывал меру своих обязанностей. Это была укоренившаяся привычка именно так откликаться на призывы партии, придирчиво проверять себя, всё ли сделал, чего требует партия. Предстояло сражение за Ржев. Армия должна быть ограждена от шпионов, диверсантов, от вражеской диверсии нужно спасти Ржев —вот что становилось главным звеном в работе.

Если «Брат» жив, он понимает задачу и действует, в этом Ярунин не сомневался. До войны «Брат» служил на погранзаставе у Ярунина, и подполковник привязался к молодому командиру. Своих детей не было, и этому, идущему на смену, он стремился передать свой жизненный опыт. Он учил его зорко, бдительно охранять границу, угадывать крадущийся шаг шпиона, различать, где прошла лисица, а где лисий хвост протащился на верёвке и замёл следы врага. Он хорошо знал боевые качества своего молодого друга и сейчас, сильнее, чем когда-либо, нуждался в нем. Ну а если его нет в живых...

Рядом застонал тяжело раненый. Яру ни н лежал, уставившись в серый брезентовый потолок. Вот живёшь, работаешь, незаметно вкрадётся седина в волосы, а всё по-мальчишески горячо ждешь своего часа испытать силы. И хоть в геле нет прежней ловкости, зато больше опыта, больше накопил душевных сил, больше и отдать хочется. Ждёшь, что придёт испытание, горячей тревогой полоснёт по сердцу. И вдруг нелепый осколок остановит, свалит тебя.

–    Хватит,– зло сказал подполковник, решительно садясь, – завтра выписываюсь.

–   Товарищ подполковник, – сокрушённо вздохнул Подречный,– вам же нельзя подыматься.

Койки закачались, опрокинулись, но он сидел, бледный от подкатившейся тошноты, яростно вцепившись пальцами в матрац, зажмурившись.

В накинутом на плечи белом халате, держа фуражку в руках, неловко ступая между койками, стараясь не шуметь, не опрокинуть ничего, капитан Дубяга подошёл к койке подполковника. Небритый, серый от пыли, он принёс с собой сюда, в палатку, в атмосферу больничного покоя искусно созданную в прифронтовом лесу, напряжение военных буден, и раненые встревоженно провожали его взглядом.

Подречный замахал на него руками, но было уже поздно, – подполковник заметил Дубягу. Он сидел осунувшийся, с запавшими висками.

–     Здравствуйте, товарищ подполковник, – и смутившись оттого, что видит своего начальника в таком необычном, беспомощном состоянии, Дубяга растерянно произнес:– А вы хорошо выглядите, товарищ подполковник... хорошо...

Подполковник поздоровался с Дубягой, медленно улёгся на спину, скрылись под одеялом его широкие плечи. Дубяга, наклонившись над койкой, тихо выпалил:

–     Товарищ подполковник, задержан диверсант.

Подполковник повернул к Дубяге лицо:

–    Один?—спросил он.

– Пока один, товарищ подполковник, розыск второго упорно продолжается.

–    Кто задержал?

–     Патрули, товарищ подполковник, возле деревни Вырино, в трёх километрах от артиллерийского склада... – торопливо сообщал Дубяга.– Я допросил его, немец сознался на первичном допросе, подтвердил задание...

–     Кто распорядился задержать его, спрашиваю?

–    Я, товарищ подполковник!..

Подполковник молчал. Глядя перед собой, мимо Дубяги, глухо заговорил:

–      Вот что, отправляйтесь к коменданту штаба, сдайте ему оружие, доложите: накладываю на вас взыскание – трое суток ареста.

Незаметно подошла молоденькая веснущатая сестра и стала рядом, не решаясь прервать подполковника.

–    Ведь допросить надо, – растерянно проговорил Дубяга, еще не уяснив, что всё сказанное подполковником относится действительно к нему.

–    Найдётся, кому допросить и без вас.– Повернув на подушке лицо к Дубяге, подполковник резко спросил: – Почему являетесь небритым?

Дубяга вспыхнул, на лбу, на щёках проступила краска.

–    Выполняйте!

Дубяга надел фуражку, отдал честь и круто повернулся на каблуках; он шёл к выходу мимо коек с ранеными, накинутый на плечи белый халат разлетался за ним. Не успел выйти Дубяга, как в палатку вошёл младший лейтенант Белоухов с папкой в руке. «Что там дежурная сестра смотрит! Идут и идут!» – заворчал Подречный. Белоухов ежедневно приезжал к подполковнику, привозил почту, если за сутки были приняты по рации донесения, докладывал о них. Вот и сей час он протянул листок с донесением, но Ярунину трудно было читать; он долго вертел перед глазами листок, потом вернул Белоухову, сказав:

– Прочти.

Из штаба партизанского движения передали: в Ржеве брошены гранаты в помещение тайной полиции.

По мере того, как читал Белоухов, лицо Ярунина смягчалось: партизаны в Ржеве начинают действовать активнее.

–    Так, – сказал задумчиво подполковник, – ну, а что за почта сегодня?

Белоухов открыл папку, сидя на табурете у изголовья подполковника, тихо читал. Довганюк докладывал, что допрос задержанного шофёра никаких результатов не дал, за недоказанностью преступления шофёра пришлось из-под стражи освободить; продолжают наблюдение за ним. Ярунин положил поверх одеяла большие руки с побелевшими ногтями, задумался нахмурившись. Белоухов впервые заметил, что у подполковника густая седина на висках, и вся голова в иголках проседи. Он записал под диктовку подполковника распоряжение об усилении розыска немецкого диверсанта, спущенного на парашюте: диверсант не мог уйти далеко, скорее он осядет где-либо, притаится на время, будет бездействовать, выжидая удобного случая, и это надо учесть разведчикам.

Конечно, Дубя га был бы нужен сейчас для розыска, и всё же его пришлось отстранить. Он бывает горяч, опрометчив в своих решениях и сегодня совершил грубый промах, задержав одного диверсанта, в то время как второй не был еще обнаружен; надо было итти по следу диверсанта, не выдавая себя, чтобы не дать понять второму, что за ними следят, иначе тот скроется на время, заметёт следы.

–    Можешь итти, – отпустил подполковник Белоухова. Недомогание проходило, и лёжа он чувствовал себя лучше.

Младший лейтенант стоял возле койки Ярунина, зажав папку подмышкой, беспокойно одёргивая полы гимнастёрки.

–Разрешите обратиться, товарищ подполковник!

Ярунин чуть заметно кивнул головой.

–   Товарищ подполковник, переведите меня на другую работу!