Текст книги ""Библиотечка военных приключений-3". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Лев Овалов

Соавторы: Николай Шпанов,Николай Томан,Иван Стаднюк,Лев Шейнин,Борис Соколов,Николай Панов,Лев Самойлов,Татьяна Сытина,Юрий Усыченко,Морис Симашко
сообщить о нарушении

Текущая страница: 42 (всего у книги 345 страниц)

– Да ты что – уже говорил с ней? – странно изменившимся голосом спросил наконец Агеев.

– Пока не говорил, да ведь объясниться недолго. У меня к ней такая любовь! А передо мной еще ни одна девушка не устояла.

– Он только позже понял, почему так весело, с таким облегчением расхохотался Агеев. Смотрел на мичмана удивленно – не так часто видел смеющимся старого друга.

– Ну-ну, иди, говори, – сказал шутливо Агеев. – Смотри только не просчитайся.

– Что это вы слишком веселый? – спросил подозрительно Фролов.

Он поднял бинокль.

– Эх, Сергей Никитич, зря вы к девушкам так равнодушны. За вас любая бы с радостью пошла. Только этому делу больше внимания уделять надо…

– А вы, товарищ сигнальщик, вместо посторонних разговоров лучше бы за морем внимательно следили, – вдруг резко и холодно сказал Агеев. – Почему не докладываете о мачтах кораблей – по носу курсовой угол десять?

– Мачты справа десять градусов! – крикнул Фролов. Не успел мичман договорить, а уже сам сигнальщик заметил чуть проступающие острия над далеким рубчатым горизонтом. Только ястребиные глаза Агеева, не вооруженные биноклем, смогли различить раньше него эти верхушки мачт.

– Мачты военного корабля. Крейсер. Идет курсом на нас! – звонко докладывал Фролов. – Силуэты двух миноносцев. Наши военные корабли на горизонте.

– Наши корабли. Крейсер и два миноносца, – подтвердил, всмотревшись, Сливин…

Звеня каблуками, мичман сбежал с мостика. «Уж не приревновал ли меня? – вдруг подумал Фролов. – Да нет, с чего бы?» Никогда он не видел Сергея Никитича гуляющим с ней, занятым долгим разговором. Никогда не обмолвился Агеев о своем чувстве к Тане. Почему же так грубо осадил? Естественно – сделал замечание по службе: «Настоящий боцман – придира и грубиян», – вспомнилась шуточная оценка Кульбина. «Нет, не могу на него обижаться», – не опуская бинокля, думал Фролов.

Агеев прошел на ют. Сама собой рука потянулась в карман, вынула разноцветную трубочку. Медленно набил трубку табаком.

Вдалеке величественно плыла громада дока, она казалась совсем неподвижной, только перед носовыми торцами вставали снежно-белые фонтаны ударяющихся в понтон волн. У тросов чернели крошечные фигурки вахтенных. Сергей Никитич знал, что там стоят надежные люди: боцман Ромашкин, Мосин, Щербаков, другие матросы, которым сумел, похоже, передать кое-что из своего многолетнего опыта.

Все яснее вырисовывался впереди горбатый силуэт Рыбачьего – нашей североморской твердыни, один взгляд на которую поднял в душе вихрь воспоминаний и чувств.

Вспомнился Кувардин, разговор с ним в часы поисков «Красотки Чикаго» о сказочном будущем полярного края. Не дожил Матвей Григорьевич до этих, уже близких теперь дней. Спи спокойно, боевой друг, в ледяной подводной могиле, не зря отдал ты жизнь для нашей победы…

Все явственней вырастали силуэты кораблей. Четко были видны обводы их высоких и стройных бортов, зачехленные орудия и торпедные аппараты.

– Смотри ты, опять белые чайки вокруг. А в пути они какие-то другие были, чернокрылые, – донесся до Агеева голос одного из свободных от вахты матросов.

– Эх, красавец крейсер! – услышал он голос другого. На ют вышел Людов, встал рядом с боцманом, смотрел на бушующий за кормой молочно-белый бурун.

– Ну, Сергей Никитич, кажется, морская жизнь ваша подходит к концу? Женитесь, детьми обзаведетесь, само собой потянет на берег.

Агеев ответил не сразу.

– Не знаю, товарищ майор. Только думаю: она сама человек морской, если посчастливится нам семью завести – не будет препятствовать моей службе.

– Значит, намереваетесь поплавать еще лет двадцать?

Боцман задумчиво кивнул.

А то, если уйдете с кораблей, непременно разыщите меня – может, опять поработаем вместе.

– Вместе будем книжку по философии писать? – улыбнулся Агеев.

– Вот именно! – сказал майор Людов.

Со стапель-палубы дока доносилась матросская песня:

– Нелегкая дорога, но в ней и честь и слава. Далеко флаг Отчизны проносят моряки. И где бы ни ходил я, и где бы я ни плавал, Повсюду мне сияют родные маяки…

Сливин, Потапов, Курнаков, Андросов, Жуков вглядывались в приближающиеся корабли.

На мачте крейсера широко развевались, пружинились на ветру пестрые сигнальные флаги.

«Добро пожаловать в воды дорогого Отечества. Поздравляю с успешным окончанием плавания», – читал Фролов флажный семафор.

– Да ведь это Володя Ларионов! Ишь каким красавцем командует! – крикнул, вытягиваясь над поручнями, Сливин.

Его острый глаз уже различал черты старого фронтового друга, бывшего командира эсминца «Громовой», теперь держащего на грот-мачте крейсера брейдвымпел командира соединения.

Ларионов стоял на мостике крейсера, тоже смотрел в бинокль. Невысокий, очень прямой, франтовски затянутый в черную морскую тужурку.

– Захождение! – скомандовал Сливин. Взбежавший по трапу горнист уже ждал, приложив к губам, сверкающую медь горна. Военные моряки вытянулись, офицеры приложили руки к фуражкам. Звонкие протяжные звуки горна полились с мостика над волнами.

И над палубой крейсера взлетели такие же звуки – музыка традиционного боевого приветствия, которым обмениваются, встречаясь, корабли нашего непобедимого флота.

И мичман Агеев, вытянувшись на юте, приложив к фуражке сильную обветренную руку, почувствовал новый прилив высокого светлого счастья – счастья советского человека, после долгого похода увидевшего вновь берега милой родной земли.

Балтика – Северная Атлантика – Москва – Чкаловская

1953—1956

СЛОВАРЬ МОРСКИХ ТЕРМИНОВ, ВСТРЕЧАЮЩИХСЯ В КНИГЕ

Аз – буквенное обозначение одного из флагов военно-морского свода сигналов. Значение его: «нет, не согласен».

Анероид – разновидность барометра для определения силы давления воздуха.

Банка – мель, возвышение морского дна, опасное для плавания кораблей. Кроме того, банками называются на флоте скамейки и табуретки.

Боны – плавучие заграждения, состоящие из системы надводных поплавков, бревен, сетей, защищающих вход в порт.

Верхняя палуба – открытая палуба корабля. Название ее носовой части – бак или полубак, кормовой части – ют.

Вест – запад.

Вьюшка – барабан с диском. Служит для наматывания троса.

Гак – металлический кованый крюк.

Гафель – наклонный шест у вершины мачты. На верхнем его конце во время хода корабля поднимается военно-морской флаг.

Зюйд – юг.

Изобаты – линии на морской карте, соединяющие точки равных глубин.

Кабельтов – десятая часть морской мили.

Киль-блоки – подпоры из деревянных брусьев, укрепленных один на другом.

Кингстон – клапан в подводной части корабля (в трюме), предназначенный для приема воды из-за борта.

Клотик – кружок на вершине мачты, где устанавливается сигнальный фонарь.

Клюз, полуклюз – отверстия в борту для пропускания троса или якорной цепи.

Кнехты – литые, стальные или чугунные, тумбы, служащие для закрепления на них тросов.

Комингс – высокий стальной порог вокруг люка или у двери каюты, мешающий проникновению воды внутрь корабля.

Комендоры – матросы-специалисты, обслуживающие корабельные пушки.

Координаты – широта и долгота какой-либо точки на поверхности земного шара.

Корвет – небольшой военный корабль.

Кубрик – жилое помещение для матросов на корабле.

Мателот – соседний в строю корабль.

Мегафон – рупор, служащий для передачи команд.

Минреп – стальной трос, соединяющий мину с якорной тележкой на морском дне.

Мушкель – деревянный молоток, употребляемый при такелажных работах.

Нактоуз – плотно прикрепляемый к верхней палубе шкафчик для установки на нем котелка магнитного компаса.

Норд – север.

Обедник – поморское название юго-восточного ветра.

Ост – восток.

Пирс – часть набережной, к которой причаливают корабли.

Побережник – поморское название северо-западного ветра.

Полуношник – поморское название северо-восточного ветра.

Проводник – тонкий трос, служащий для передачи с корабля на корабль или на стенку более толстых тросов.

Рандеву – заранее назначенное место для встречи кораблей в море.

Рангоут – деревянные или стальные части оборудования верхней палубы.

Ревун – электрический сигнальный прибор, по звуку которого производится залп корабельных орудий или торпедных аппаратов.

Репитер – компас-повторитель, принимающий показания основного корабельного компаса.

Ростры – возвышение в средней части корабля, где обычно размещаются шлюпки, баркасы.

Рубка боевая – помещение на верхней палубе, откуда осуществляется управление кораблем.

Румб – одно из тридцати двух делений компаса, или одна тридцать вторая окружности видимого горизонта. Слово «румб» у моряков заменяет обычно слово «направление».

Стенка – синоним набережной в Военно-Морском Флоте.

Такелаж – общее название снастей на судне или на корабле.

Тали – приспособления из блоков с продернутой сквозь них снастью для подъема тяжестей.

Тахометр – прибор для измерения числа оборотов гребного вала.

Трап – лестница на корабле.

Трос – общее название всякой толстой веревки, применяемой в корабельной жизни.

Фал – тонкая веревка, служащая для подъема флага.

Шалоник – поморское название юго-западного ветра.

Шкафут – пространство на верхней палубе корабля, между фок-мачтой и грот-мачтой.

Шкерт – тонкий, короткий отрезок троса.

Шестерка – шестивесельная шлюпка.

Штурвал – устройство, с помощью которого перекладывают руль.

Ел.Ржевская
ОСОБОЕ ЗАДАНИЕ.
Повесть о разведчиках

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. РАЗВЕДЧИКИ

Армия оттеснила немцев к восточной окраине Ржева и закреплялась на отвоёванном плацдарме, выжидая, чтобы подтянулись соседи.

Дождь, заладивший в дни боёв, прекратился, выглянуло солнце; от набухшей земли повалил густой пар, запели птицы, листья заблестели под солнцем последними каплями подсыхающей влаги.

Начальник разведки соединения подполковник Ярунин вернулся с передовой в расположение штаба, в лес, где наскоро были разбиты палатки. Ожидавший его радист доложил, что прошедшей ночью разведчик «Брат» снова молчал.

Подполковник отпустил радиста. Оставшись один, задумавшись, он медленно ходил по палатке, увязая сапогами в мокрых ветках хвои, разбросанных по земле, забыв о намерении скинуть отсыревшие сапоги и гимнастёрку и выспаться.

Две недели назад разведчик «Брат» передал по рации из оккупированного Ржева текст секретного приказа немецкого командования. «Подготовиться к тотальному минированию Ржева». И с тех пор уже вторично он не отозвался в условленное время.

Тревожные мысли о судьбе «Брата» заглушались мыслями об угрозе, нависшей над Ржевом: фашисты готовятся при отступлении разрушить город.

Обдумывая план действий, Ярунин отчётлива понимал: чтобы сорвать замысел фашистов, необходима связь с городом. Ждать донесения от «Брата» и бездействовать дольше нельзя.

Он включил машинально приёмник, и сквозь треск в эфире ворвалось истошно:

«Немецкие солдаты под Ржевом! Солдаты под Ржевом! Сегодня наши войска прорвали оборону на юге России...»

А на втором плане тупо звучал двухтактный фашистский марш.

Ярунин резко щёлкнул выключателем. Он распорядился вызвать к нему разведчика Хасымкули, зажёг керосиновую лампу и сел к столу.

Еще только август, а ночь выдалась на редкость холодная, тёмная, ветреная. Неспокойно теребит ветер ветки, гулко, тревожно в лесу. Стихнет на минуту, и в палатку доносится топот шагов.

«Стой! Кто идет?» – кричит часовой. И в ответ: «Разводящий», – смена часовых.

Медленно, назойливо гудит далеко в небе немецкий самолёт. Кто-то кричит, надрываясь: «Палатка Белоухова! Окошко неплотно прикрыто!» И раздражённо: «Эй, кто там, оглохли, что ли? Демаскируете!»

В палатке на широком топчане спят разведчики, На земле, подоткнув под себя полы солдатской шинели, сложив ноги одна на другую, сидит вернувшийся от подполковника Хасымкули. Подбрасывает дрова в железную печку, открыв дверку, смотрит на огонь. У него тяжёлый взгляд тёмных восточных глаз, чёткий яркий рот и нежная краска на скуластых щеках; молчалив и медлителен; не замечает, как ветер задувает в трубу, и дым ест глаза.

Сейчас он подымется и уйдёт на передовую. И прежде чем начнёт светать, он поползёт на запад сквозь немецкие позиции в оккупированный врагом Ржев. Там, в городе он легко навлечёт на себя подозрение фашистов, и они бросят его за колючую проволоку в лагерь, куда они уже согнали всех, кто кажется им опасным.

Бежавший на-днях из заключения через линию фронта ржевский житель рассказал, что в лагере действует подпольная группа и руководит ею человек с условным именем «Дядя Федя». Хасымкули отыщет его по заученным приметам и, улучив подходящий момент, тихо скажет ему: «Дядя Федя, армейская разведка вступаете тобой в связь», и передаст ему первое задание. Фашисты под оружием гоняют заключённых на работы. Подпольной группе поручается учесть, какие работы по подготовке к минированию проводит враг.

Ветер треплет палатку. Хасымкули покачивается, огонь ходит по его лицу.

* * *

Свет пробивался в палатку сквозь щели в плохо пригнанной трубе. Дрова в железной печке давно прогорели, и, остывая, железо издавало протяжный стон.

Младший лейтенант Белоухов сидел в ватной телогрейке, подперев большими кулаками лицо. Пилотки на нём не было, и короткие волосы торчали на голове жёстким ёжиком.

Тоненький писк вырывался из аппарата; вдалеке на передовой резко застучал пулемёт, за палаткой прошли сменившиеся с поста часовые, гулко раздавался их шаг по промёрзшей за ночь земле. В часы ночного дежурства у рации отчётливо слышны все эти звуки.

Младший лейтенант снова надел наушники, к ушам подкатило знакомое дыхание эфира. Истекало условленное время для связи, а Ржев не отзывался на позывные – «Брат» молчал.

Дремота сморила младшего лейтенанта, он забылся на минуту. Ему померещилось: огромного роста человек с автоматом на груди вырвался в бою вперёд, стремительный, мощный, и чей-то возглас рядом: «Это – «Брат!». Белоухов силился разглядеть лицо этого человека...

Он тряхнул головой, поёжился от подобравшегося к телу озноба – зори стоят холодные. Ночь кончилась, ждать дольше было бесполезно. Прошла ещё одна неделя, а связи с «Братом» не было по-прежнему. Младший лейтенант снял наушники и поднявшись с наглухо вколоченной в землю скамейки, подошёл к завешенному одеялом окошку, отдёрнул одеяло, и свет хлынул в палатку, разгоняя сон. Белоухов задул керосиновую лампу с сильно нагоревшим фитилём, скинул телогрейку, взял полотенце и вышел.

Роща пробудилась. Она жила в этот предутренний час в щебете птиц, в свежем дыхании зелени, омывшейся росой, в трепете тянувшихся от земли лесных колокольчиков.

Палатка младшего лейтенанта стояла в стороне от всех в молоденькой роще, а тотчас за рощей находился хутор Прасолово. Кроме двухэтажного здания школы, на хуторе уцелело несколько домов, туда переселились из леса разведчики подполковника Ярунина. Соединение стало в оборону, и штаб его, и подразделения устраивались прочнее на временном пристанище.

На хуторе, должно быть, еще спали. Младший лейтенант вышел на опушку рощи, Он быстро спускался под гору, размахивая полотенцем. Высокая трава цеплялась за сапоги. Вот и ручей,– быстро бежит вода по камешкам, мельчает ручей, сушит его солнце.

Раскатился и замер над лугом грохот орудий – обычная утренняя перестрелка с противником.

Белоухов разделся до пояса. Стоя на камнях, он пригибается к ручью, льёт горстями воду себе на плечи, на грудь, на спину, докрасна трёт тело полотенцем и, одевшись, взбирается обратно на пригорок. Он испытывает прилив бодрости, он счастлив в эти минуты ощущением своей силы – он готов встретиться лицом к лицу с любой опасностью, пусть только подполковник Ярунин доверит ему выполнение специального задания.

Возвращаясь к себе, Белоухов встречается с Тоней. Поравнявшись, Тоня первая громко здоровается и проходит мимо,– она торопится на работу в сельпо.

Белоухов украдкой провожает её глазами: серенькое с голубым платье, жакет на руке, крутой валик тёмных волос. На минуту Тоня исчезает из виду, спускаясь под горку, прыгая с камня на камень через ручей, и вот она уже снова видна – она идёт по лугу, а за ней вслед всё дальше и дальше бежит, выстеливается в высокой траве стёжка.

Тоня эвакуировалась из Ржева. Она живёт на хуторе в пристройке, примыкающей к большому зданию школы. Муж её, учитель городской десятилетки, был в партизанском отряде, пока не лишился в бою руки. Теперь он назначен заведующим Ржевским отделом народного образования и руководит восстановлением школ на освобождённой территории. Изредка он навещает семью. Он сидит на крыльце с сыновьями, а Тоня радостно хлопочет вокруг них.

Вечером, вместо того чтобы выспаться перед ночным дежурством, Белоухов снова уходит на хутор. Он дождётся, когда из школьной пристройки выйдет Тоня в накинутом на плечи белом платке. Выбегут за ней следом оба сына. Стоит она по-мальчишески стройная, не шевельнёт прямыми плечами, не поправит платка, как– будто она сама по себе, а платок на плечах сам по себе. Такой строгой кажется она Белоухову, что всякий раз он робеет. Но Тоня не замечает этого. Они земляки, оба из Ржева, и она любит вспоминать с Белоуховым о своём городе.

Помнит ли он Калининскую улицу в Ржеве, с высаженными вдоль неё молодыми липами, – спрашивает Тоня. Весной, когда улица просыхала от стаявшего снега, девчонки из её дома исчерчивали мелом тротуар, играли в «классы».

А знает ли он тот крутой спуск к Волге, итти по нему невозможно,– бежишь, мчишься, да так, что в уши влетает ветер? А Цветочную улицу, тихую, со старой церковью за чугунной оградой? Напротив церкви – педагогический техникум, здесь познакомилась Тоня со своим мужем, она поступила на первый курс, а он уже заканчивал учёбу. А дальше, за углом, где Дом пионеров, стояла школа-новостройка – красное здание, вот там они работали, пока не началась война. Муж преподавал историю в седьмых классах, а Тоня была учительницей в первой ступени. Говорят, что школа уцелела...

«Уцелеет ли?» – тревожно думает Белоухов, ведь Тоня ничего не знает о том, что враг готовится уничтожить город. Он продолжает разговаривать с ней, ничем не выдав свои мысли,– никто, кроме разведчиков, не должен знать об этом.

Конечно, он помнит почти все те места, которые называет Тоня. До двенадцати лет он прожил в Ржеве, а потом переселился с матерью под Куйбышев, в маленький городок Ставрополь; сравнить его с Ржевом невозможно, мал он и неказист, только Волга там много шире, чем у нас здесь, в Ржеве.– Белоухов говорил медленно, подыскивая слова, поражённый открывшимся ему: там, на Калининской улице, где Тоня с подругами играла в «классы», он с мальчишками преследовал «неприятеля», выстаивал в «разведке» в подворотнях, прыгал через забор, убегая от погони. И вдруг он смутно припомнил худенькую, со светлыми косицами, бойкую девчонку-заводилу из своего детства, и этот неясный, но чем-то памятный ему образ слился в его представлении с Тоней, быть может, это была она—

Он сказал ей об этом. В ответ она рассмеялась, да как-то особенно громко: «Когда я играла в «классы» и бегала на реку, ты еще под стол пешком ходил»,– откровенно кололи его смеющиеся глаза Тони. Тоня с любопытством разглядывала Белоухова. Она видела перед собой очень юное скуластое лицо, с белесыми короткими ресницами, с толстыми губами. От его фигуры веяло силой, неуклюжей и очень молодой.

А Белоухов думал: вот он стоит перед Тоней, здоровенный парень, с такими огромными кулачищами, что захоти она сейчас, и он начнёт вколачивать кулаками гвозди в доски, и однако он сидит в штабе вдалеке от боя, от опасности, в которой живут его товарищи и через которую прошёл её муж, лишившийся руки. Ему слышался её молчаливый упрёк, и он страдал от этого.

Так бывает в юности, когда силы еще не меряны: человеку и верится в свои возможности горячо, и сомневается он в иную минуту безутешно. Поэтому особенно не терпится молодости испытать свои силы.

Как многие мальчики его детства, Белоухов рос с мечтой о подвиге. Он мастерил детекторные приёмники, вынашивая надежду услышать папанинцев с дрейфующей льдины; когда пришёл срок избирать профессию, решил: будет радистом-полярником – и уехал в Куйбышев учиться. Окончил курсы, но вместо северной зимовки отбыл добровольцем на Западный фронт,

Почти за год службы в армии Белоухов пристрастился к своей работе. Ждать долгими ночными часами у рации, и вдруг услышать голос из далёкого тыла врага и принять донесение – стало его жизнью. Но с недавних пор,– это совпало с тем тревожным расположением, которое он испытывал к Тоне,– душевное равновесие Белоухова нарушилось. Теперь работа не приносила ему прежнего удовлетворения, он мечтал о подвиге в бою с врагом. А поделиться этим Белоухову было сейчас не с кем: капитан Дубяга, с которым он сдружился, вот уж с месяц лежит в дальнем госпитале, Белоухов с нетерпением ждёт его возвращения.

Как решиться просить подполковника перевести его на другую работу? Подполковник вскинет на него пытливые глаза, посмотрит внимательно и, пожалуй, спросит: «А что ты, братец, можешь?»

Что он, младший лейтенант Белоухов, ответит ему? Что люди уходят в бой, отдают свою жизнь, отбивают у врага его родной город, а он переезжает с аппаратами с места на место. Так может и война скоро кончиться, а он до сих пор не знает, способен ли на отважное, рискованное дело.

* * *

Капитан Дубяга вошёл в дом в сумерках, окликнул дремавшего на лавке у телефонов ординарца Подречного:

–    Жив, Михайлыч?

Подречный вздрогнул, вскочил на ноги:

–    Вылечились, товарищ капитан?

–   А то как же. На вот,– он снял с головы пилотку и кинул Подречному,– завтра фуражку мою отыщешь. Эту выбрось. В госпитале такой фиговый листок выдали, макушку не прикроешь. А подполковник где?

–    На передовую уехал.– Подречный суетился, собирая поесть. Он то и дело поглядывал на Дубягу, не скрывая радости, что видит его.

–    Месяц никак в госпитале пробыли. Слава богу, нога цела!

Но Дубяга отказался от еды; отстегнув ремень, снял шинель, распахнул ворот гимнастёрки и сел на койку подполковника, на его домашнее в синих разводах байковое одеяло, стянул сапоги и далеко отшвырнул их.

–    Ты дежуришь? – спросил он Подречного,– если буду храпеть, бей меня телефонной трубкой.

Он лёг на койку, скрестил вытянутые ноги, закрыл глаза и захрапел.

Подречный снова сел на лавку возле стола с телефонами, преодолевая дремоту, раскачивался и тихонько мурлыкал что-то под нос себе.

Под утро Дубягу разбудил боец, сменивший у телефонов Подречного, и сообщил ему, что прискакал верховой от коменданта. Дубяга распорядился, чтобы тот вошёл. Сидя на койке, свесив необутые ноги, Дубяга выслушал посыльного: комендант просит капитана выехать на новый КП для размещения разведчиков. Решив ехать тотчас, Дубяга крикнул в открытую дверь часовому:

–    Коня мне!..

И слышно было, как на улице часовой подхватил еше не оконченную фразу:

–    Капитану Дубяге коня серого, жи-во!

Дубяга обулся, снял с гвоздя шинель, подобрал брошенную вечером Подречному пилотку.

К крыльцу подвели коня, огромного, серого, с белыми бабками и белой звездой на лбу. Выбежал из дому Подречный с опухшим от сна лицом, охнул негромко:

–    А нога-то, товарищ капитан!

Но тот, уже сидя верхом, помахал на прощанье, поправил наган на ремне и тронул коня.

–    Фуражку разыскал! – крикнул Подречный.

Со стороны берёзовой рощи спешил к дому младший лейтенант Белоухов, узнавший о возвращении Дубяги.

Прошёл уже час или больше с тех пор, как Дубяга выехал на новый КП. Тем временем на хутор забрела старуха, низкорослая, в тёмном ветхом пальто. Проходившая мимо колхозница с лопатой на плече заметила её, незнакомую, поинтересовалась:

– Из погорельцев?

Старуха утвердительно кивнула головой.

–        Чем ты живёшь? – пособолезновала женщина.

–        На одном месте не живу. По деревням хожу, ворожу на картах,– ответила старуха,

–        Ворожишь? – заинтересованно переспросила женщина.– Здесь на хуторе военные стоят, где же тебе заночевать-то? Шла бы лучше к нам в деревню.

–        Может, разрешат здесь,– протянула старуха.

Женщина пошла дальше на работу по ремонту дороги, а старуха присела в стороне на брёвна и освободила под подбородком рваный шерстяной платок.

Вскоре вернулся Дубяга. Он соскочил с коня, привязал его к дереву и пошёл к дому.

Старуха заторопилась за ним, окликнула:

–    Обожди, красавец!

Дубяга обернулся.

–    Пётр Семёнович кланяться велел вам низко,– глуховато нараспев протянула старуха.

Дубяга внимательно посмотрел на нее.

–    Рад слышать,– сказал он,– в дом заходи.

Чай в кружке стынет перед старой Никитичной, а рассказ её еще не окончен. Дубяга внимательно слушает её, склонив голову, копна чёрных вьющихся волос сползла на лоб ему. Медленно текут минуты, и с каждой из них подтаивает сердце Никитичны. Кто пробирался из тыла врага с одной мыслью – дойти, доставить важные сведения, знает цену этим минутам.

Никитична умолкла, перевела дух. Подперев ладонью разгорячённое лицо, она ощутила, как на виске под пальцами часто-часто бьется пульс. Ты дошла, старая Никитична, дотащилась...

Дубяга смотрит на неё лучистыми, сыновьими глазами, и нег сейчас никого на целом свете род– нее этого пария.

Под вечер вернулся с передовой подполковник Ярунин, лицо его потемнело от солнца и пыли. Дубяга порывисто встал ему навстречу. В прозрачных глазах подполковника вспыхнул огонёк, а в радостной улыбке его расправились строгие морщинки по сторонам рта.

–    С возвращением тебя,– сказал он, крепко пожимая Дубяге руку,– в добрый час.

Он поздоровался за руку с Никитичной и увёл сё за перегородку. Усадив старуху рядом с собой, выслушал её неторопливый рассказ: на краю Ржева под видом школы связи разместилась школа фашистских диверсантов; Пётр Семёнович днём и ночью следит за этой школой, нашему разведчику удалось проникнуть в школу, и он постоянно находится там.

Сложив на груди руки, Никитична рассказывала обо всём так просто, с такой ясностью, словно речь шла о привычных этой старой женщине делах, и хотя подполковнику многое было известно из того, что она рассказывала, он дал ей вволю выговориться.

Бесшумно вошёл младший лейтенант Белоухов, положил на стол перед подполковником расшифрованный текст донесения, замешкался у двери, с любопытством стрельнув глазами в Никитичну. Но Никитична не обратила внимания на него; не спуская глаз, следила она за подполковником, читавшим донесение. Это она, Никитична, принесла в своих игральных картах зашифрованное донесение от Петра Семёновича. Пётр Семёнович сообщал о том, с каким заданием, где и когда высадятся на парашютах диверсанты.

Подполковник внимательно перечитал донесение ещё раз и вышел с бумагой в руке. Он говорил с Дубягой. Никитичне было слышно, как, щёлкнув каблуками, Дубяга отправился выполнять распоряжение подполковника.

Но Никитична и не подозревает о существовании в Ржеве «Брата». До той поры, пока дело не потребует связи их между собой, они работают, ничего не зная друг о друге.

Никитична долго не могла уснуть на постланной ей Подречным постели. Ей было слышно, как на улице ржали кони, подполковник негромко отдавал приказания, кто-то споткнулся под окном и крепко выругался, звали Подречного.

Это она. Никитична, принесла через линию фронта зашифрованное донесение, и подполковник принимал меры, чтобы оградить штаб от диверсантов.

За окном простучали копыта, стихли. И снова всё смолкло на хуторе. Капитан Дубяга повёл в засаду небольшой отряд...

...На краю Ржева на базаре старуха Никитична узнала Петра Семёновича, хотя густая борода сильно изменила его лицо. Господи, да кто же мог признать его такого! Вокруг народ торопится продать, выменять, пока не нагрянули солдаты и полицаи, и среди людей стоит Пётр Семёнович, прежний главный агроном района, с большой кастрюлей, прикрытой, чтобы не остывал товар, толстой тряпкой, и торгует лепёшками.

По глазам ли его памятным признала Никитична или просто чутьём одинокого, обездоленного человека? Она положила руку на его кастрюлю и глянула на него снизу вверх.

– Ивана Переметова мать я, председателя колхоза «Путь Ильича», – говорила Никитична, и слёзы текли по её почерневшему от горя лицу.

Пётр Семёнович посмотрел в лицо её, в глаза долгим, припоминающим взглядом. Им было что припомнить обоим. Лучшим колхозом района был «Путь Ильича». Приезжал главный агроном, допоздна засиживался с Ваней, рассуждали о делах. Был колхоз, была семья, был дом, и в том дому хозяйкой была вдова Никитична.

Само горе ходит теперь по родному краю в облике этой старой женщины. Единственного сына Ваню на глазах у всей деревни фашисты повесили, каждого десятого в деревне расстреляли, и всю деревню сожгли за связь с партизанами. Гарь повисла над Ржевским районом. Все, кто мог, бежали к партизанам.

А старой Никитичне бог смерти не дал. Одной ненавистью жива она, ненависть глаза ей насухо высушила, а вот встретила родного человека, и слёзы текут, текут.

Пётр Семёнович увёл Никитичну домой в ближайшую деревню к свояченице, куда он сам перебрался из Ржева.

День-другой Никитична приходила в себя, а потом стала присматриваться. Свояченица ходит в дальние деревни покупать муку, жена Петра Семёновича печёт лепёшки, а Пётр Семёнович торгует лепёшками на базаре. Неужто так и живут: пригнулись, приспособились, притихли?

Стала Никитична ревниво следить за Петром Семёновичем, а он и не таился от неё, и скоро Никитична поняла – тяжёлая борьба ведётся против фашистских захватчиков, и борьба эта разная. Стала просить Петра Семёновича: и она чем может помогать будет, жизнью своей она не дорожит, а пройти с заданием сумеет там, где и молодым не пройти.

Задержит её гитлеровец в зелёной шинели, схватит, прохрипит пучеглазый вражина: «Куда идёшь? Убью! К русским пробираешься!» Расплачется Никитична: «Внучонок там у меня. Внучёнок один-одинешенёк на той стороне остался».

Фашист толкнёт её в грудь и погрозит ей автоматом. Кому нужна старая! Невдомек душегубу, что за поимку Никитичны крест ему причитается.

Никитична побредёт дальше, в другом месте к своим пробиваться станет, благо все тропки, лесные заросли, болота в родном краю исхожены– изведаны за долгую жизнь Никитичной..

Если ж спустит курок вражина, охнёт, упадёт на родную землю Никитична, чтобы никогда больше не подняться с земли. А пока жива, пока сердце бьётся в груди, пока ноги носят, будет и она помогать в борьбе с врагом. Ненависть сил прибавила старой женщине, ловкости, осмотрительности, хочется дожить ей, дождаться того дня, когда побегут враги.

Ночь за окном, а Никитичне всё еще не спится. Тихо, тихо на хуторе...

Высоко стоят летние звёзды в небе. Стучит, как швейная машинка, маленький учебный самолёт. Простучит и замрёт. Исчез самолёт. Выключил мотор, планирует над противником, сбросит бомбы, гранаты. Откуда? Ищи его! Ночная бомбардировочная авиация! Маленький мирный самолёт, призванный на войну.