Текст книги "Глеб Белозерский"

Автор книги: Лев Демин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 30 страниц)

– Пусть во всех храмах Белоозера молятся за здравие рабы Божьей Феодоры. Болезнь ее серьезна.

Владыка Игнатий намеревался далее отправляться в Каменный монастырь на Кубенском озере, а потом посетить соседние приходы.

– Оставайся при больной жене. Меня сопроводит Иринарх.

Вернулся владыка из поездки через месяц. Глеб пригласил его с Иринархом на обед и стал расспрашивать о впечатлениях.

– Монастырь встает на ноги, – начал владыка, – налаживается хозяйство: строятся новый братский корпус, школа. Пока, правда, только три ученика. Но игумен надеется расширить школу.

– А как прошла поездка по приходам? В ответ Игнатий тяжело вздохнул.

– Попадаются пастыри, которые еле-еле прочтут по складам Евангелие. Во время церковной службы несут всякую отсебятину. Едва заканчивается служба, начинаются языческие камлания с жертвоприношениями.

– Это мне знакомо. Где видишь выход, владыка?

– Мы с тобой, князь, уже говорили об этом. Это трудная и долговременная работа – искоренение язычества. Думаю, она затянется на века. А начинать надо с монастырской школы. С подготовки грамотного духовенства. Других средств не вижу.

Владыка отбыл в Ростов в подавленном настроении, вызванном белозерскими впечатлениями…

В середине зимы князь Глеб Василькович намеревался побывать на Верхней Андоге, посмотреть, как там идет добыча болотной руды и выплавка из нее железа. Но тяжелая болезнь жены остановила его. Княгиня Феодора с мольбой говорила мужу:

– Не уезжай, Глебушка. Видишь, совсем я плоха. Вернешься из поездки увидишь меня в гробу. Хочу испустить последний вздох, чтоб ты был рядом. Сколько из-за твоих поездок приходилось нам жить врозь.

– Не отчаивайся, Феодорушка. Выздоровеешь, – утешал жену Глеб. Никуда не поеду, не оставлю тебя. Даже если сам хан призовет, не поеду: скажусь хворым. Подрастет сынок наш Михальчик, будет он вместо меня в Орду ездить. Все же ханский внук. Надеюсь, ордынцы его не обидят.

Князь Глеб отказался от своего намерения ехать на Верхнюю Андогу, послал туда Власия, дав ему напутствия.

– Посмотри хорошенько, как идет добыча руды и выплавка железа, как живут переселенцы. Когда направляли их на Андогу, смотреть на людишек было тошно. Оборванцы, лапотники, да и только.

Дозволь, княже, слово молвить, – сказал Власий.

– Говори, коли добрую мысль хочешь молвить.

– А это уж тебе судить, добрая ли та мысль. Послал бы ты убогим людишкам по добротному овчинному полушубку. Это, мол, награда вам от князя вашего за то, что положили начало полезному делу.

– А ведь добрая мысль пришла тебе в голову, Власик. Ей-богу, добрая. Дам полушубки. Только сперва убедись, что дело идет успешно. Тогда и вручи людишкам полушубки, да сделай это всенародно.

– Непременно. Пусть люди ведают, как князь Глеб щедр к труженикам.

– Вот, вот. Ну, с Богом…

Вернулся Власий через две недели. Доложил князю о своей поездке обнадеживающе. Еще с осени была заготовлена большая масса болотной руды. Сейчас идет непрерывная выплавка железа. Летом поставили добротную плавильную печь. Полушубки вручил он переселенцам принародно: людишки аж прослезились.

Переселенцы помаленьку обустроились на новом месте. Избенки поставили, как у односельчан, неказистые, топившиеся по-черному. Белозерская артель кузнецов снабдила андожан взаимообразно некоторой суммой денег, чтобы каждый мог заиметь хотя бы по корове. Появились у переселенцев овцы, гуси.

– В чем еще нуждаются люди на Андоге? – спросил Глеб.

– Жалуются, что место добычи руды далеко от жилья. Приходится шагать три-четыре версты. Лошадку бы им заиметь, хотя бы одну на всех.

– Посмотри на моей конюшне, Власик, лошаденку, какую не жалко отдать.

– Слушаюсь, княже…

К весне, когда стало припекать солнце, растаял снег и вскрылись Шексна и Белое озеро, княгиня Феодора почувствовала себя получше. Глеб свез княгиню в Усть-Шехонский монастырь на богомолье. Феодора получила благословение игумена Иринарха, прослушала всю церковную службу. Глеб попросил монахов принести для больной княгини раскладное кресло.

Из Ярославля пришло сообщение, что князь Федор Ростиславич отправился по повелению хана в Орду с дружиной.

Лето прошло без особых событий. Ранней осенью вернулся из Орды белозерский купец Гаврила Горгониев. В ордынскую столицу он уехал с пушниной и медом, а вернулся с арбузами. По поручению князя Глеба Гаврила выкупил в Орде полсотни полонян. За эту услугу Глеб Василькович одарил купца правом пользоваться двумя княжескими дощаниками. Еще один дощаник имел сам купец.

Горгониев пришел к князю Глебу с докладом:

– Выполнил твое поручение, князь, хотя и с огрехами.

– Что за огрехи?

– Не доглядел я: двое из выкупленных не захотели плыть до Белоозера и по дороге сбежали. Один в Нижнем Новгороде, другой в Городце. Оба надеялись, что найдут там семьи. Так что заплатил бусурманам за пятьдесят, а довез только сорок восемь.

– Спасибо и на том, купец.

Глеб пошел знакомиться с новоприбывшими. Среди них оказалось трое опытных корабелов.

– Пусть эти останутся в городе и поступят в распоряжение Степана Горгониева, – распорядился Глеб. Степан был старшим братом Гаврилы и промышлял строительством речных судов.

Отыскался среди прибывших и человек, промышлявший раньше переплавкой болотной руды. Глеб отдал распоряжение Власию, чтобы с первой же оказией его отправили на Верхнюю Андогу.

:– Пусть занимается там своим делом.

Все остальные прибывшие оказались земледельцами. Глеб Василькович распорядился расселить их по селам и выселкам между Верхней Шексной и Кубенским озером.

Последующие два года были тяжким временем в жизни князя Глеба. Он стал свидетелем медленного, но неуклонного угасания княгини Феодоры. Уже не наступали периоды временного улучшения ее здоровья, некогда цветущая женщина на глазах превращалась в пожелтевшую и изможденную старуху.

Михаил жалел мать, подходил к ней, хотел приласкаться. Глеб останавливал сына:

– Не трогай матушку. Она серьезно больна. А наедине выговаривал:

– У нее серьезная болезнь. Называется чахоткой. Болезнь эта съедает человека. Чахотка опасна, так как легко передается и другим. Поэтому будь осторожен и не подходи к матушке близко. Ей болезнь передалась от бабушки, может передаться и тебе, если не будешь осторожен. А ведь ты у меня один остался, мой Михальчик. Береги себя.

Михаил продолжал усердно заниматься со своим учителем и наставником Далматом. Он уже бегло читал летописные своды, переводы с древнегреческого, житейные произведения, решал сложные задачки.

Заботы о больной жене рассеивали внимание князя Глеба. Делами княжества он занимался, как-то между прочим, без былой охоты. А дела наваливались, казалось, они никогда не кончатся…

Наступила новая осень. Снова из Сарая приплыл караван дощаников во главе с купцом Гаврилой. Глеб рассеянно выслушал его доклад.

– Как поручил мне, княже, выкупил опять полусотню полонян. И опять получились нелады.

– Что на этот раз?

– На этот раз четверо не захотели плыть до Белоозера. Двое остались в Ярославле. Еще один…

– Какое мне дело, где они отстали, – раздраженно сказал Глеб.

– Так ведь…

– Сколько всего отстало?

– Четверо, и еще один помер в дороге. Так что довез я не полсотни, а только сорок пять голов. Не по своей вине.

– Бог найдет виновных.

Глеб поручил Власию разобраться в занятиях полонян и расселить их по своему усмотрению.

Ростовский епископ Игнатий вновь посетил Белоозеро. Задерживаться здесь долго не стал, далеко за пределы города не ездил. Ограничился посещением двух ближайших сел на берегу Белого озера, Ухтомы и Карголома. Совершил воскресную службу в соборном храме и поинтересовался новым набором монастырской школы Усть-Шехонского монастыря.

Приехал погостить ярославский князь Федор Ростиславич.

– Пошто один, без жены? – спросил его Глеб.

– На сносях моя Аннушка. Нельзя ей путешествовать. А ты, я вижу, домоседом стал.

– Есть на то причины. Жена тяжело больна, не могу ее оставить. Боюсь, что болезнь безнадежна.

– Сочувствую тебе, Глебушка.

– Расскажи, как съездил в Орду.

– Да так же, как и ты. Участвовал в походе ханских войск против немирных кавказских народов. Потерял трех своих людей, самого вражеская стрела слегка поцарапала. Хан обласкал, угощал кумысом. С отвращением, но все-таки пил, чтобы не обидеть хозяина.

– Это мне знакомо. Как поживает Настенька, моя будущая невестка.

– Растет, хорошеет.

– Достигнут наши дети зрелости, сыграем свадьбу, не откладывая.

– Согласен. Непременно так и поступим.

Видя подавленное состояние князя Глеба, Федор не стал задерживаться и быстро уехал.

Княгиня Феодора стала жаловаться на недостаток свежего воздуха и постоянно просила мужа открыть окно.

– Зачем тебе окно? На дворе осень, – возражал Глеб.

– Все равно открой. Видишь, задыхаюсь.

Глеб накинул на плечи жену теплую заячью шубу и приоткрыл окно. В спальню ворвались холодный осенний воздух и капли косого дождя.

– Хорошо, Глебушка, – не закрывай.

– Простудишься. Негоже долго сидеть у раскрытого окна.

Вскоре Феодору охватил озноб. Окно закрыли, княгиня прислонилась к теплой изразцовой печи.

Когда установилась сухая погода, Глеб помог жене облачиться в теплую одежду и вывел ее во двор. Сели в коляску, поехали на пустынный берег Белого озера. Озеро было спокойно, что в это время случалось редко. Его покрывала лишь легкая рябь.

Глеб попридержал лошадь и помог Феодоре сойти с коляски. На песчаном берегу отыскалось выброшенное волнами озера старое бревно. На него и присели.

– Спасибо тебе, Глебушка, – сказала тихо Феодора.

– За что спасибо? Часто покидаю тебя, оставляю одну.

– Это не твоя вина, я знаю. Хан диктует тебе свою волю. Я скоро уйду из этой жизни. Я это чувствую.

– Не надо об этом, Феодорушка. Не мы распоряжаемся своей судьбой, а Всевышний.

– Он добрый, ваш Всевышний. Он дал мне хорошего мужа. Спасибо Всевышнему и тебе. Я думаю… Если бы судьбе не было угодно, чтобы ты мне встретился… отец сосватал бы меня за какого-нибудь ордынского сановника или родича.

– Но этого же, слава Богу, не произошло.

– А могло бы произойти. Такая болезненная жена, унаследовавшая от мамы чахотку, досталась бы ордынцу. Пусть он был бы не злодей, даже добрый человек, как мой отец. И вот ему достается такая хворая жена… Не стал бы он со мной возиться. Взял бы молодую, здоровую наложницу, даже не одну. А я чахла бы в одиночестве.

– Видишь, Феодорушка, другой муж достался тебе.

– Вот за это и спасибо, радость моя. Душа болит, что родила тебе трех сыновей, а сохранила только одного-единственного Михаила. Других не уберегла. А ты так мечтал, что семья наша будет чадообильная. Не получилось.

– Так было Богу угодно.

– Не Бог твой, а я в этом виновата. Хилая я, болезненная… Посмотри, как красиво озеро… Вереница диких гусей, на юг улетают.

– Ты слишком много говоришь, Феодорушка. Тебе вредно так много говорить.

Глеб поправил на жене шубу, закутал голову шерстяным платком.

– Послушай, Глебушка, что я тебе скажу напоследок… Скоро меня не станет. Да, да, я это знаю, чувствую приближение своего конца. Ты останешься один. Выдержи срок вдовства, какой требует приличие…

– Перестань, Феодорушка. Не хочу об этом и слушать. Не отпущу я тебя… Слышишь, не отпущу.

– В этом ты бессилен, Глебушка. Так вот… выдержишь приличествующий срок – и подбери себе новую жену. Ты добрый, заботливый, будешь хорошим мужем. Если хочешь сохранить добрые отношения с Ордой, женись на ордынке. У хана Берке много дочерей. Ярославский князь Федор не долго оставался вдовцом. Женился на ханской дочери и живет с ней хорошо. Она детей ему рожает.

– Не надо об этом. Прошу тебя, не надо. Если оставишь меня вдовцом, никогда больше не женюсь.

– Ты еще мужчина в полном соку. Лучше женись, чем с наложницами…

Феодора умолкла и судорожно закашлялась. Потом ее охватил болезненный озноб.

Прошло всего три дня с той прогулки на берег Белого озера. Княгиня Феодора совсем ослабла, отказывалась от пищи. Просила только горячего молока с медом. Но не могла выпить и полчашки.

Глеб не отходил от жены. Лишь убедившись, что она заснула, шел к себе в рабочую комнату, соседнюю со спальней Феодоры. Там он приказал приготовить себе постель на большом сундуке с книгами. Спал прерывистым, тревожным сном, прислушиваясь. Часто Феодора что-то выкрикивала во сне и просыпалась. Тогда Глеб подходил к жене, успокаивал ее и дожидался, пока Феодора снова засыпала.

В этот раз княгиня, кажется, спала спокойно. Заснул и Глеб, обессиленный постоянным бодрствованием. Проснулся он уже под утро. Подошел к жене, раскинувшей руки в неестественной позе. Феодора была бездыханна.

Князь Глеб постоял перед усопшей. Вот и все кончено. Ушла в мир иной Феодорушка, отмучилась. С усилием он взял себя в руки, позвал слуг. Приказал обмыть усопшую, обрядить в пристойные одежды и выставить в парадном зале княжеских хором. Потом отдал распоряжение Власию незамедлительно снарядить гонцов и послать к ближайшим родственникам: брату Борису, двоюродному брату Роману и Федору Ростиславичу. Гонцу, направляемому в Ростов, предписывалось также известить владыку Игнатия и баскака Файзуллу. Князь Глеб решил, что ордынца необходимо пригласить на похороны дочери хана.

Сыну Михаилу Глеб самолично сообщил о смерти матери.

– Горе-то нас посетило, Михальчик. Нет больше твоей матушки. Отмучилась.

– Хочу проститься с ней. Пойдем, – попросил Михаил. Глеб взял сына за руку и привел его в зал, где покойная, уже обряженная, лежала на столе. Постояли возле усопшей, исхудавшей, с обострившимся лицом. Михаил разрыдался только тогда, когда вышли из зала.

Первыми из приглашенных на похороны прибыл Федор Ростиславич. Тело княгини в дубовом гробу было уже перенесено в соборную церковь. Глеб разрешил допустить до гроба всех желающих проститься.

Угличский князь не приехал, сославшись на недомогание. Он и в самом деле был болезненным и слабым, часто прихварывал. Вместо себя прислал двух именитых бояр.

Из Ростова прибыли водным путем, воспользовавшись тем, что Волга и Шексна еще не покрылись льдом, брат Борис с женой Марьей Ярославной, епископ Игнатий и ростовский баскак Файзулла. Соблюли необходимую субординацию. Когда некоторое время тому назад умерла угличская княгиня, на ее похороны не ездили ни князь Борис, ни владыка Игнатий, ни Файзулла. Покойная княгиня не была ханской дочерью, не принадлежала к одной из ветвей рода Рюриковичей. Она происходила из простого, не слишком именитого боярского рода. Белозерская же княгиня была дочерью прежнего и близкой родственницей нынешнего хана.

Пока съезжались приглашенные на похороны родственники, Глеб неотлучно пребывал у гроба жены. Мимо проходили цепочкой белозерцы, люди именитые и простые, чтобы проститься со своей княгиней. Все знали, что Феодора тяжело и неизлечима болела, и сочувствовали овдовевшему князю.

Он не сразу заметил в цепочке посетителей храма моложавую стройную женщину. А когда заметил, то узнал Василису. На ней были все те же сафьяновые сапожки, когда-то давно даренные ей Глебом, сильно поношенные, латаные-перелатаные. Она подошла к князю, сказала тихо:

– Сочувствую, княже. А я вот…

Она замолчала, видимо не зная, что сказать.

– Как твой Феоктист поживает? – спросил Глеб, чтобы разрядить неловкость.

– Приказал долго жить мой Феоктист. Простыл и помер в одночасье.

– А как дети?

– Пасынок женился. В селе остался, рыбачит. А падчерица еще невестится. Со мной у моих родителей под Ухто-мой. Весной вернулась я к ним.

– Своих-то деток рожала?

– Была одна дочка, да померла в младенчестве.

– Ты заходи, Василисушка, коли помощь какая нужна. Только не сейчас. Видишь, какое горе на меня свалилось.

– Сочувствую, княже, – снова повторила Василиса… Отпевание проходило торжественно, при переполненном храме. Службу вел владыка Игнатий в сослужении игумена Иринея и всего городского духовенства. После похорон состоялись пышные поминки. Кроме приезжих трапезу разделили Григорий Меркурьев с сыном Власием, именитые белозерские купцы, духовенство.

Гости стали разъезжаться до ледостава. Перед отъездом Борис переговорил с Глебом.

– Прими от меня и Марьяшеньки наше сочувствие. Крепись, братец.

– А что еще остается? Стараюсь крепиться.

– Что думаешь дальше делать?

– Жить, сынка воспитывать и учить.

– Я не об этом. Понимаю, что не время сейчас говорить о таких делах. Уж не взыщи… Скоро ли снова увидимся, не ведаю. Семейную жизнь снова налаживать надо. Коли хан благоволит к тебе, присмотрись к пригожей ордынке из ханской семьи. Не все же они такие хворые, болезненные, как покойница. Или найди себе невесту среди русичей.

– Не надо об этом, Борисушка… Рано об этом толковать. Подождем годик-другой.

– Тогда скажи мне откровенно, Глебушка, как брату. Любил ли ты свою Феодору?

– Видишь ли, братец… Моей невестой стала девочка, которую до свадьбы я видел мельком. Так угодно было хану. Потом к моей женитьбе приложил руку Александр Ярославич Невский. Какая тут могла быть любовь? Скорее расчет, политический шаг. А потом привязался, жалел больную женщину. Сочувствовал горемычной судьбе ее матери.

– А любовь в твоей жизни была?

– Не знаю, брат. Но не могу категорично утверждать, что не было.

– Значит, была?

– Не знаю, не знаю.

Глеб проводил ростовчан. Игумен Ириней по указанию владыки Игнатия продолжал поминальные службы за упокой души рабы Божией Феодоры. Князь неизменно посещал все службы и старался больше уделять внимания сыну, чтобы тот не чувствовал своего сиротства: часто посещал уроки, беседовал с Михаилом на разные темы.

Недавний разговор с братом Борисом и неожиданная встреча с Василисой затронули какие-то чувствительные тайники его сердца. Была ли в его жизни любовь? К покойной жене Феодоре было чувство жалости, долга, стремление облегчить ее физические страдания. Плотской близости меж ними давно уже не было. А что руководило им, когда он, князь Глеб, встретился с Василисой? Порыв телесной страсти? А может быть, это и была любовь. Горькая любовь, которая не могла идти дальше греховной связи, поскольку один был князем, а другая – простолюдинкой, да еще весянкой…

Глава 21. ПОСЛЕДНЯЯ ПОЕЗДКА В ОРДУ. ПЕРЕМЕНЫ НА РОСТОВСКОМ СТОЛЕ

Княгиню Феодору погребли в соборной церкви. Князь Глеб распорядился изготовить каменную плиту с именем покойной над ее могилой.

Первое время Глеб Василькович не находил себе места. Он бесцельно бродил по палатам, невпопад отвечая слугам и приближенным. Выходил Глеб на берег Белого озера, на то самое место, где они были вместе с Феодорой за несколько дней до ее кончины. Он вглядывался в покрытую тонкой коркой раннего льда поверхность озера, предаваясь тоскливым мыслям.

Глеб обратился к своему духовнику, игумену Иринарху.

– Скажи мне, отче, что я должен делать? Как преодолеть разлад души? Как обрести нормальное состояние?

– Скажу князь, – отвечал Иринарх. – Трудись в поте лица. Найди занятие, которое поглотило бы все твои помыслы, отвлекло от грустных мыслей. Займись воспитанием сына.

– Пожалуй, ты прав, отче, – согласился Глеб. – Займусь строительством гостиного двора. В Ростове гостиный двор есть украшение города, и в Ярославле, и во Владимире. А у нас купеческие лавки рассеяны по всему городу в беспорядке. Куда это годится?

Глеб Василькович в сопровождении Власия долго бродил по городу, выискивая место для будущего гостиного двора. Купеческие дворы, дома духовенства, ремесленников, мастерские, жилища всякого неимущего люда теснились в причудливом беспорядке. После долгих поисков место для гостиного двора отыскалось. Большую площадь занимали княжеские конюшни, которые можно было перенести на другое место. Можно было также потеснить обширный двор при княжеских палатах. Нуждались в расширении и избы дружинников. Глеб задумал их также перенести в иное место. Вот и освобождалась просторная площадь, достаточная для возведения гостиного двора.

Среди городских плотников отыскали старшину плотницкой артели Пахома, немолодого уже и опытного строителя. Глеб пригласил его, показал набросок, начертанный на листе пергамента.

– Вот здесь, вдоль берега Шексны, протянется гостиный двор, – объяснил Пахому Глеб. – В сторону берега выходит крытая галерея, которая пойдет вдоль всего здания. Лавки должны быть просторны, позади кладовые, амбары. Уловил мое намерение, Пахомушка?

– Все понятно.

– Тогда составь по моему наброску подробный план. А я тем временем подберу артель лесорубов и прикажу заготовить потребное количество хорошей строевой сосны.

– Для амбаров и ель сойдет.

– Нет уж. Если строить, так строить как следует. Только сосна пойдет в дело.

Белозерские купцы быстро проведали о намерении князя Глеба строить рядом с княжескими палатами гостиный двор и зачастили к нему с визитами. Спрашивали:

– Уступишь мне одну лавку?

– Во что мне обойдется, если пожелаю въехать в твой гостиный двор?

– Пустишь меня с моими товарами?

Князь Глеб не спешил с ответами. Он сознавал, что нужно строить гостиный двор как княжескую собственность, а там продавать или сдавать в аренду помещения с немалой для себя выгодой. Купцы ворчали, за глаза поругивали прижимистого князя, но в то же время восхищались его деловой хваткой, рачительностью.

«Из князя Глеба хороший бы купец получился», – поговаривали они.

Вскоре на берегу Шексны застучали топоры, завизжали пилы, появились штабеля свежих бревен. Стали подыматься вверх венцы срубов. Гостиный двор вырастал на глазах. Когда дело уже подходило к завершению стройки, начались деловые переговоры с купцами. Особенную прыть проявляли новгородские купцы, чьи интересы представляли в Белоозере сыновья или приказчики. От новгородцев старались не отстать и местные. И те и другие стремились приобрести в будущем гостином дворе лавку. Те, что победнее, кооперировались вдвоем, втроем, чтобы приобрести общее помещение. Князь Глеб увеличивал свою казну и с удовлетворением говорил Власию:

– Богатеем, Власик…

Весной Глеб снова снарядил караван судов и направил его в Орду для выкупа полонян. Купцы расщедрились и задумали невдалеке от гостиного двора поставить свой храм, церковь Николая Чудотворца. На освещение церкви, проведенное игуменом Иринархом, был приглашен в качестве почетного гостя и Глеб Василькович.

Сыну князя, Михаилу, шел уже двенадцатый год. Он возмужал, казался старше своих лет. Уроки усваивал успешно, увлекался верховой ездой. Вместо емирной кобылки он выбрал себе на княжеской конюшне норовистого гнедого жеребца, на нем пускался в галоп, прыгал через препятствия. Не один раз Михаил вылетал из седла, расшибался, ходил весь в синяках. Князь Глеб строго выговаривал ему за неосторожность, но в то же время восхищался его лихачеством. Иногда и сам приказывал оседлать себе коня и пускался вместе с сыном наперегонки. Обычный их маршрут пролегал по берегу Белого озера до села Карголом и обратно.

Осенью прибыла из Сарая новая большая партия выкупленных полонян, человек сто с лишним. Глеб сам занялся расселением прибывших. Выявил среди них несколько опытных плотников и оставил их в стольном городе. Остальных отправил в западную часть белозерского удела по рекам Шоле и Мегре, где было редкое весянское население. Князь решил создать здесь два новых прихода, куда были назначены молодые священники из недавних выпускников монастырской школы.

С наступлением зимы князь Глеб в сопровождении двух дружинников отправился на Верхнюю Андогу. Достигнув погоста Воскресенского, он остановился у старого знакомого, кузнеца Леонтия.

– Ну расскажи, как идут дела, – предложил Глеб.

– С Божьей помощью идут. А что рассказывать? Лучше покажу.

Кузнец показал новую плавильную печь, в которой сейчас плавилась руда. Перед печью возился сын кузнеца в кожаном фартуке. Потом зашли в просторный амбар, где были сложены слитки выплавленного железа.

– Все это хорошо, Леонтий. Даже превосходно, – поощрительно сказал Глеб. – А что же ты о людях забыл?

– Как это забыл, княже? Не пойму я тебя.

– Все ты понимаешь. Смотри, какая у тебя добротная изба, просторная, светлая. А как твои рудокопы живут? Жилища – жалкие лачуги. А ведь у каждого куча ребятишек. Хочешь, чтобы расплевались с твоей Андогой и подались в другие края в поисках лучшей жизни?

Глеб еще долго распекал кузнеца Леонтия, впервые испытавшего на себе весь княжеский гнев. Тот слабо оправдывался. Мол, не успели еще как следует позаботиться о переселенцах.

– Зови сюда тиуна и попа Маркела.

– Слушаюсь.

Незамедлительно прибежали волостной тиун и отец Маркел.

– Что же вы, мои дорогие, рубите сук, на котором уселись, – напустился на них Глеб Василькович. – Руда приносит благополучие вашей волости. А вы о рудокопах забыли. Поселили мужиков многодетных в убогих лачугах.

Князь Глеб еще долго давал волю своему гневу. Закончил свою речь категорично:

– Повелеваю, чтоб у рудокопов добротные избы были, не хуже твоей избы, Леонтий. Слышите, не хуже… Будущей зимой самолично приеду проверить, как выполнили мое повеление.

– Слушаемся, батюшка. Хотели ведь, да покудова не успели… – смиренно пробормотал тиун.

Вернулся Глеб в Белоозеро с чувством выполненного долга. Отдохнув, решил собрать свое воинство и устроить ему смотр. Дружина теперь была доведена до сотни человек, и возглавлял ее Ипатий, бывший десятник, сын тиуна с Шексны. Глеб вызвал к себе Ипатия:

– Собери всю дружину. И поскорее.

– Как же всех скоро соберешь? – растерялся сотник. – Кто-то отправился на рыбалку, кто-то занимается хозяйством.

Ипатий после недолгих раздумий приказал ударить в вечевой колокол, который висел с незапамятных времен на городской площади перед главным храмом, с тех самых времен, когда на Белоозере собиралось вече. Но вече давно ушло в прошлое. В колокол звонили только тогда, когда в городе случались пожары.

Собрать всю дружину оказалось не так-то просто. Многие дружинники жили по своим домам, в разных частях города. Пришлось Ипатию посылать ходоков. Не все дружинники находились дома. Одни заготовляли в лесу дрова, другие отправились на охоту. Поэтому собралась дружина далеко не полная, да и то после долгих ожиданий. Глеб вышел на площадь перед храмом, произнес строго:

– Плохо служите, мужики. Скверно служите. Подводите вашего сотника.

Князь Глеб, не скрывая своего раздражения, долго и непотребно, что с ним случалось не часто, ругался. Закончил свою речь словами:

– Повелеваю. Половина дружины остается в казарме и несет охранную службу на постах. На следующий день ее сменяет другая половина. Сотник должен быть осведомлен, где каждый из вас находится. Отлучаться из города по всяким хозяйственным делам имеете право только с его ведома. Кто нарушит мое предписание, тому урежу жалование. А злостных нарушителей порядка из дружины выгоню. Вот так-то, мои дорогие.

Потом князь Глеб стал выяснять, кто из дружинников располагает кольчужной рубахой. Таких оказалось немного, всего двенадцать человек.

– Мало, – решил Глеб и отобрал еще полтора десятка самых рослых и плечистых дружинников. Приказал им: – Пойдите к кольчужному мастеру и закажите кольчуги. Скажите ему – расходы берет на себя княжеская казна.

Остальным дружинникам Глеб приказал пошить кожаные рубахи, грудь прикрыть металлическими пластинами.

– Рубахи изготовите своими руками, а пластины приобретете у кольчужника.

Глеб Василькович понимал, что княжеству ничего не грозит, кроме набегов мелких банд новгородских ушкуйников. Они появлялись изредка на западе княжества, на Верхней Суде, на Мегре, но открытых столкновений с дружинниками избегали. Обычно местные жители брались за оружие и сами давали ушкуйникам отпор. Но князь Глеб ожидал, что золо-тоордынский хан снова вызовет его к себе с дружиной и заставит участвовать в походе против непокорных кавказцев. А к такому походу приходилось готовиться.

С открытием навигации Глеб поручил одному из белозерских купцов, отправлявшемуся по торговым делам в Орду, выкупить очередную партию полонян. А сам решил вместе с сыном проведать брата в Ростове и побывать на могиле матери.

Глеб заметил большие перемены в брате Борисе. Разница в летах между ними составляла всего шесть лет, но Борис выглядел значительно старше своего возраста. Он располнел, обрюзг и потерял прежнюю живость азартного охотника. Глеба охотиться не приглашал, а пустился в жалобы. У него неожиданно осложнились отношения с баскаком Файзуллой, который прежде казался человеком покладистым, уступчивым. Ростовский князь уличил баскака в незаконных поборах с населения в свою пользу, которые могли вызвать вспышки народного возмущения. Файзулла на увещание князя реагировал болезненно, надерзил и вдобавок пожаловался главному баскаку во Владимире, обвиняя Бориса в неуважении к ханскому представителю. Главный баскак принял сторону Файзуллы, а не ростовского князя. Трусоватый по характеру Борис опасался, что главный баскак может пожаловаться на него хану. С братом Борис Василькович поделился тревожными предчувствиями.

– Боюсь вызова в Орду. Плохо для меня это может кончиться.

– Брось раньше времени тревожиться, Борисушка. Пригасил бы лучше поохотиться, – успокаивал его Глеб.

– Не до охоты мне. Тут еще старший сынок огорчает.

Старшему сыну Бориса Дмитрию шел уже двадцать третий год. К этому времени князья обычно обзаводились семьей. Но Дмитрий с женитьбой не спешил, хотя отец и предпринимал неоднократные попытки высватать сыну невесту княжеского рода. Но неожиданно княжич увлекся одной ростовской боярышней и заявил отцу, что хотел бы на ней жениться. Борис был недоволен выбором сына. Боярышня принадлежала к роду не самому сановному среди ростовских бояр, красотой особой не блистала. Мог бы и лучшую партию найти. Но княжич упрямо стоял на своем.

– Что скажешь, брат? Как поступить со строптивым сыном? – спросил Борис Глеба.

– Коли приворожила боярышня сынка твоего, не препятствуй.

Борис примирился с выбором сына, решил воспользоваться приездом брата и племянника и сыграть свадьбу. Но в пику строптивому сыну решил никого из других родичей на свадьбу не приглашать: ни ярославского Федора, ни угличского Романа, ни муромчан, ни тем более других, более отдаленных родственников.

Свадьба была не слишком пышной и многолюдной. Среди гостей, кроме князя Глеба с сыном, были только родные невесты, другие ростовские бояре, да кое-кто из местных купцов. Глеб спохватился, что ему ничего не было заранее известно о свадьбе племянника и поэтому у него нет подарка. Пришлось побродить по лавкам ростовских купцов. В конце концов выбрал серебряный жбан для вина и блюдо, украшенное чеканным узором, для жениха и тяжелое ожерелье из камней-самоцветов – для невесты.

– Спасибо, дядя Глеб, – сказал, обнимая его, племянник. – Хоть ты меня понимаешь.