Текст книги "Глеб Белозерский"

Автор книги: Лев Демин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 30 страниц)

В тесной юрте пахло угаром от очага, свечным нагаром и людским потом. Отец Максимиан уверенно вел венчальную службу. К сожалению, не было хора, чтобы сопроводить ее торжественным песнопением. Один из стражников князя Александра Ярославича, приданный священнику в качестве служки, или пономаря, подпевал как мог, но всех свадебных песнопений он не знал. Закончил священник службу возгласом: «Исайя, ликуй».

Молодожены должны были обменяться обручальными кольцами. Феодора никак не могла понять, что от нее требуется. Тогда Глеб одел на ее палец обручальное кольцо, а другое одел на свой палец. Потом он поцеловал молодую жену, чем привел Феодору в большое замешательство.

Присутствующие подходили к молодым с поздравлениями. Мачеха что-то долго выговаривала Феодоре непонятной Глебу скороговоркой, отчего новобрачная смущалась и краснела. Александр Ярославич поздравил коротко:

– Счастья вам и всех радостей, дорогие мои. Живите в мире и согласии.

Глеб, спохватившись, подозвал к себе купца Захара и спросил его:

– Можешь, купец, устроить свадебное угощение? Сейчас, здесь.

– Дай немного времени, устрою.

– Действуй.

Через некоторое время прибыла повозка, которую тянул длинноухий ишак. В повозке стояли два больших бочонка хмельной браги, бочонок медовухи, лежали копченая рыба, вяленая баранина и другие явства. Гости не расходились в ожидании угощения. Появились еще русичи, оповещенные Захаром: купцы, гребцы с баркасов, люди рязанского князя, какие-то затрапезные оборванцы, должно быть, полоняне со строек. Александр Ярославич приказал стражникам никого не гнать.

В ожидании Захара Невский пригласил Глеба с молодой женой в свою юрту. Были приглашены священник, рязанский князь и сопровождавшие Феодору ордынки, вдова Сартака и подруги – служанки новобрачной. Унылый ордынец покинул храмовую юрту, не дождавшись конца венчания.

Александр Ярославич обратился к молодым с напутственным словом, пожелал им счастливой и чадообильной жизни. Потом долго и многословно говорил рязанский князь. Он был не в духе. Уже долгое время сидел он в Сарай-Берке в ожидании ханского приема и никак не мог дождаться. Хан не был расположен его принять: вероятно, за что-то гневался.

Гостям вынесли большую зеленую бутыль с каким-то крепким питьем, разлили по чашам.

– Заморское винцо. Еще с Новгорода, – сказал Александр Ярославич, – выпьем за здоровье молодых.

Гости выпили, похвалили вино. Только Феодора лишь пригубила – не привыкла. А вдова Сартака не отказалась и от второй чаши: вино ей понравилось.

Когда вокруг повозки с бочонками хмельного зелья и разной снедью столпился народ, Глеб вышел на двор. Поблагодарил гостей, что пришли по такому торжественному для него случаю, постоял из приличия среди гостей короткое время и удалился с Феодорой, сопровождаемый охраной.

Дворцовая комната, отведенная молодым, оказалась обширной и неуютной. Никакой мебели в русском понимании в ней не было, только мягкое ложе на полу, устланном бухарскими коврами, да разбросанные подушки вместо стульев. Перед подушками не то подносы, не то низкие столики из какого-то восточного дерева. Печи или камина в комнате не было. Их заменяли два треножника, поддерживавших медные чаши с раскаленными углями. Чаши давали совсем мало тепла.

В неуютной и прохладной комнате молодоженов ожидали кувшин кумыса, блюдо грецких орехов и еще тонкие приторно-сладкие лепешки.

Вдова Сартака распорядилась, чтобы принесли личные вещи Феодоры в трех больших берестяных коробах. В основном это была татарская одежда, которую не станешь носить на Руси. Еще было немного драгоценностей: коралловые бусы, две пары золотых серег с каменьями и еще кое-что по мелочам. Позже Феодора призналась мужу, что ценных украшений у нее было значительно больше: дарил отец Сартак, человек добрый, особенно к детям. Но многим воспользовалась ее мачеха, женщина властная и жадная. Феодора ее не любила и побаивалась, поэтому и не захотела ссориться из-за каких-то там перстней и серег.

Когда наконец новобрачные остались одни, и Феодора почувствовала, что наступило неотвратимое время сближения, она испуганно забилась в угол и затравленно смотрела оттуда на Глеба. Он попытался заговорить с ней по-татарски, с усилиями подбирая слова.

– Чего ты испугалась, глупенькая?

Феодора ничего не ответила и продолжала смотреть на мужа со страхом.

– Я тебе не нравлюсь, противен?

– Не-т… Ты хороший.

– А если хороший, так не надо бояться меня. Иди же ко мне.

– Боюсь. Это больно…

– Напрасно боишься. Ведь хочешь, чтобы у нас с тобой были дети?

– Хочу.

– Так иди же ко мне. Дети не получаются от одних только слов – хочу детей.

Глеб не стал очень настаивать или* прибегать к грубой мужской силе. Он не спеша разделся и лег на пышный пуховый матрац, в котором, казалось, можно было утонуть. И накрылся таким же пышным пуховиком, не то одеялом, не то матрацем. Он не заметил, как уснул. Повернувшись среди ночи на другой бок, он почувствовал, что рядом с ним лежит, съежившись калачиком, тихо всхлипывая, Феодора.

– Прости… За день притомился, устал. Вот и заснул, – стал оправдываться Глеб. Говорил он сбивчиво, путая русские и татарские слова, и Феодора не понимала его. Тогда Глеб сжал девушку крепкой хваткой, покрывая лицо, глаза, плечи, грудь поцелуями.

– Тебе хорошо, моя радость?

– Хорошо.

– А что же ты плакала?

– Страшно стало. Думала, не нужна я тебе.

– Как это не нужна? Что ты говоришь? Разве женился бы, коли не нужна.

– Я думала…

– Что ты думала?

– Великий хан заставил тебя взять меня в жены. Ты и послушался хана, хотя я вовсе не была тебе угодна.

– Угодна, еще как угодна…

Позже Глебу захотелось спросить Феодору – почему она совсем не похожа на татарку. Лицо почти не скуластое, разрез глаз скорее русский. И цвет глаз – не черный, не карий, а совсем необычный, салатно-зеленый. Феодора уразумела по отдельным словам Глеба, что его заинтересовало.

– Ты русич. Да? Я татарка? Нет, – говорила она короткими фразами. – Отец Сартак татарин, сын Батыя. Мать нет.

– Я так и думал. Ты в мать уродилась?

– Потом расскажу.

Феодора прижалась к Глебу, постепенно освобождаясь от робости. Страсть пришла не сразу. Сперва она подчинялась вынужденному чувству долга, необходимости терпеть мужнины ласки. Потом притерпелась и сама стала их желать. Пришла наконец и страсть, неистовая, пылкая, не характерная для сдержанных в любви русских женщин.

…В один из первых дней совместной жизни Глеб попросил Феодору показать ему весь свой гардероб, уложенный в берестяные баулы. Одежды у Феодоры было вроде бы и много, да вся она, по мнению Глеба, была типично бусурманской. В баулах лежали шаровары из тонкой прозрачной ткани разных расцветок, длинные не то кофты, не то халаты с яркими вышивками, которые и не застегнешь спереди из-за узости. Обувь – шлепанцы без задников, туфли с загнутыми носами, какие на Руси носят только скоморохи, бархатные туфельки для дома.

– Все это не для русской княгини, – произнес Глеб, закончив осмотр. – Нам такое негоже.

Он задумался. Надо было снарядить жену на русский лад, чтоб не стыдно было показать ее родне, брату, матери, ввести в кафедральный Успенский собор. А для этого надо искать портного и обшивать Феодору.

Ему неожиданно помог купец Захар, человек пронырливый, знавший в Сарай-Берке многих полезных людей, сумевший завести влиятельных друзей и среди знатных ордынцев.

– Тебе нужен хороший портной, который умеет шить женскую одежку. Так? – спросил он, выслушав Глеба.

– Нужен.

– Знаю одного такого. Зовут Каллистрат.

– Мне все равно, что Каллистрат, что Фома или Ерема.

– Сейчас им владеет один ханский вельможа, который отстраивает большую усадьбу. Ему каменщики, плотники нужны, а Каллистрат только и умеет, что платья да кафтаны шить. Вельможе он пришелся не ко двору: сделали беднягу землекопом.

– К чему ты мне это говоришь?

– А вот к чему. Купи Каллистрата, и пусть он шьет одежку для твоей Феодоры.

– Станет ли разговаривать со мной вельможа о покупке какого-то землекопа?

– И не надо с ним разговаривать. Договоришься с управляющим.

Захар свел князя Глеба с управляющим ордынского вельможи, маленьким шустрым татарином. Договорились легко. Русич, не умевший ни плотничать, ни класть кирпичи, ценности не представлял и поэтому был уступлен Глебу за совсем недорогую цену. Белозерский князь привел Каллистрата в юрту, где размещались его люди, и сказал:

– Размещайся здесь. Будешь обшивать мою княгиню, а потом поедешь со мной на Родину.

– Храни тебя Бог, княже, – благоговейным шепотом произнес портной.

– И еще. Скверно от тебя пахнет, Каллистратушка. В бане-то когда мылся?

– Какая может быть баня у полонянина? Летом иногда в реке плескались.

– Пусть вскипятят для тебя воду на очаге. Помойся, а обноски свои сожги. Найдем тебе одежонку.

Каллистрат, не найдя слов, прослезился.

Задача с одеждой княгини разрешилась. Оставалось только накупить в лавке у Захара всяких тканей: сукна, шелка, тонкого льняного полотна.

Несколько раз Глеб встречался с Берке. Всякий раз хан спрашивал, доволен ли белозерский князь молодой женой. Глеб отвечал утвердительно. Однажды он спросил Берке – можно ли, когда реки откроются для плавания, отбыть на Родину. Хан ответил согласным кивком головы.

Еще задолго до начала навигации Глеб Василькович решил осуществить давно задуманный план – выкупить в Орде русских полонян. Опять помог ему вездесущий купец Захар. Он свел Глеба с разбитным моложавым татарином, посредничавшим по продаже и скупке невольников. Звали этого татарина Бахмет. Он даже скверно и неграмотно говорил по-русски, научившись языку у полонян. Бахмет выслушал Глеба и сказал деловито:

– В Сарай-Берке много пленных русских, которые стали уже ненужными владельцам. Что-то строили и построили. Есть и такие хозяева, которые нуждаются в деньгах и готовы продать часть своих людей.

– В какой цене русские полоняне?

– Если покупаешь много, цена падает.

– Понятно. Поговорим о цене, Бахмет.

Захар предупредил Глеба, что среди ордынцев принято торговаться до седьмого пота. Если ордынец запрашивает одну цену, русский покупатель должен выразить чувство удивления и возмущения и согласиться только дать половину запрашиваемой цены. Продавец также выразит чувство удивления и возмущения, станет причитать, что русич хочет его разорить и пустить по миру. Идет, можно сказать, традиционный спектакль с двумя действующими лицами. Когда-то спектакль надоедает его участникам: сходятся на средней цене. Князю Глебу удалось договориться с ордынским посредником о покупке семидесяти русичей. Всех их белозерский князь поставил в распоряжение Власия Григорьева, который занимался починкой дощаников и подготовкой их к летнему плаванию. Нужно было заделать течи, просмолить пазы между бортовыми досками. На головном дощанике обновлялась княжеская комната для молодоженов.

Князь Глеб вышел к выкупленным полонянам и сказал им краткое слово.

– Вы теперь свободные русичи. С полоном покончено. Кто пожелает поселиться в моем уделе, Белоозере, милости просим. Дам землю, отведу место для жилья, помогу отыскать семью, коли ваши близкие еще живы.

– Дай-то Бог тебе доброго здоровья, княже, – перебивая друг друга, заговорили бывшие полоняне.

Каллистрат взялся за дело, шил княгине Феодоре платья русского фасона. Он, как приметил Глеб, неплохо говорил по-татарски и легко изъяснялся с Феодорой. Глеб попросил портного:

– Вижу, ты неплохо владеешь татарским. Я должен обучить жену русскому языку. И ты мне поможешь.

– Как я могу помочь?

– А вот как. Сказал татарскую фразу, потом скажи ту же фразу по-русски. Объясняй ей значение всяких слов, названия предметов в русском звучании. Что-нибудь да усвоит.

– Постараюсь…

Волга открывалась для навигации в конце апреля. К этому времени последние льдины, плывшие с волжских верховьев и ее притоков, растворялись в волжской воде или, источенные и хрупкие, добирались до Каспия.

Начали собираться в обратный путь. Глеб Василькович посетил Александра Невского, поинтересовался – не думает ли он о дороге.

– Задержусь еще недельки на две, – ответил Александр Ярославич. – Занимаюсь выкупом полонян.

– Много ли рассчитываешь выкупить?

– Сотни две. На моих дощаниках столько не разместить. Пришлось подрядить корабелов сделать еще пару новых суденышек. Это меня и задерживает в Орде. Берке нанес прощальный визит?

– А надо?

– Обязательно. Благодари его сверх всякой меры за милость великую, гостеприимство, невесту. Хан льстивые речи любит. Что скажешь Берке, коли спросит, доволен ли ты женитьбой?

– Он всякий раз об этом спрашивает.

– Тем более.

– Скажу, что доволен. Скажу без всякой хитрости. Феодора и в самом деле по душе мне пришлась. Мать-то у нее, оказывается, не татарка. Наверное, из каких-то полонянок.

– Любопытно. Порасспроси. Куда поплывешь, Глеб?

– Сперва в Ростов, к матушке, брату. Везу им подарки. Хочу с женой познакомить.

– Кланяйся всем, Марье Михайловне особенно. Скажи доброе слово об ее батюшке, великомученике Михаиле Черниговском. Мог ведь избежать такой кончины, кабы рассуждал трезво.

– Мог бы, наверное, – согласился с Александром Ярославичем Глеб.

Накануне отъезда Глеб Василькович посетил хана Берке, рассыпался в чувствах благодарности, как учил его Александр Ярославич. Берке довольно кивал головой, улыбался и в который раз задал свой вопрос:

– Доволен, русич, молодой женой?

– Как же не быть довольным, великий хан? Такая красавица, – отвечал Глеб.

– Это хорошо, – удовлетворенно сказал хан. На этом высокая аудиенция закончилась.

Отплывал Глеб со своими спутниками ранним утром. Выкупленных полонян разместил по дощаникам. На них стало тесно, но люди не роптали. Погрузились с радостным чувством – вырвались из полона, из рабства, а в тесноте – не в обиде.

Вверх по течению Ахтуба, а потом Волги пришлось идти на веслах, сменяя друг друга. Против течения двигались не так быстро, как осенью шли под парусами вниз по течению.

Глава 8. КНЯГИНЯ ФЕОДОРА РАССКАЗЫВАЕТ

Из узкой и извилистой, растекающейся на рукава и протоки Ахтубы вышли в широкую и кажущуюся прямой Волгу. Низменные степные берега, ровные и унылые, едва-едва начинали зеленеть травами и чахлыми кустарниками. Кое-где ровная степь бугрилась невысокими холмами. А может быть, то были вовсе не естественные холмы, а древние скифские или хазарские курганы, насыпанные на месте погребения воинов. Изредка встречались стада скота, выпущенного после зимнего периода на подножный корм. Пастухи, в конусообразных бараньих шапках, вооружившись бичами, покрикивали на скотину и сгоняли ее в кучу, чтоб не разбредалась.

Князь Глеб с Феодорой стояли на палубе дощаника. Было прохладно: с севера задувал острый ветер. Глеб Василькович накинул на плечи жены меховую кацевайку. На днях она порадовала его. Ночью, тесно прижавшись, взяла его ладонь и положила к себе на живот. Глеб почувствовал внутри женского тела какой-то легкий толчок.

– У нас будет маленький. Слышишь, Глеб?

Этого не надо было и говорить. Глеб Василькович и сам понял, что жена его понесла. Несколько дней ее подташнивало, но вскоре тошнота прошла. Наоборот – появился аппетит. Теперь белозерский князь окружал жену всяческой заботой, подавал пищу, не позволял выходить на свежий воздух легко одетой.

Вдруг Феодора указала рукой на берег. Там, перед кустами тальника, у кромки воды стоял худой, оборванный человек, похоже русич, и отчаянно махал руками, чтоб обратили на него внимание. Он что-то кричал, но слов нельзя было разобрать.

– Он просит о помощи, – Глеб окликнул Власия, находившегося в кормовой части дощаника.

– Что угодно, княже – спросил Власий, подходя.

– Видишь человека на берегу?

– Похоже, русич. Беглый полонянин.

– Пошли на берег челнок, чтоб доставил его сюда.

– Дозволь мне самому сплавать.

– А вдруг татарин? Рисковать тобой не стану. Пошли кого-нибудь.

– Слушаюсь, княже.

Оборванца доставили на дощаник. Он еле держался на ногах от истощения.

– Кто таков? – спросил Глеб.

– Савелий Феогностов я, – слабым голосом ответил русич.

– Бежал от татарина?

– Бежал, батюшка. Неделю скитался. Питался кореньями. Молил Бога, чтоб своих встретить. Услышал Господь мою молитву.

– Что делал у татарина?

– Скотину пас.

– Бил тебя татарин?

– Другие бивали больше. Мой хозяин все улыбался, только кормил плохо. По дому я истосковался.

– Родом откуда?

– Из-под Костромы. Не знаю, живы ли мои родные. Когда Батыгина орда приблизилась, вся семья, жена, детишек трое, старик отец в лес убежали, а я замешкался. Хотел из скарба домашнего что поценнее попрятать. Да и попал в лапы бусурман: стал полонянином.

– Чем занимался на Руси, мужик?

– Хлебопашеством, охотой. Жил, как все.

– Власий, накорми его и приставь к делу. А ты, Савелий, запомни, коли татары спросят… Я выкупил тебя вместе со всей этой толпой в Сарае. Уразумел?

– Как не уразуметь, батюшка. А ты, небось, князь, коли можешь полонян выкупать у ордынцев?

– О Белоозере слыхал?

– Как не слыхать… Это вверх по Шексне.

– Я тамошний князь.

– Век буду молиться за тебя. Спас меня из неволи.

Однообразные путевые впечатления от унылых равнинных берегов располагали ко сну. Князь Глеб вместе с Феодорой уединился в устланной коврами кабине, слабо освещенной светом лампады.

– Если родишь сына, назовем его Михаил, – сказал Глеб, обнимая жену.

– Михаил… – повторила Феодора. – Кто такой Михаил?

– Это имя моего деда, убиенного по повелению хана Батыя. Хочу сделать приятное матушке, почтить память отца ее. А ты обещала рассказать о своей матушке.

– Это будет долгий рассказ. Ты, наверное, не все поймешь.

– Что не пойму, догадаюсь.

Феодора начала говорить. Действительно, князь Глеб далеко не все понял из ее сбивчивого, сумбурного рассказа, лишенного строгой последовательности. Татарский язык он усвоил не очень хорошо, многие слова, выражения, обороты были ему непонятны. Он пытался переспрашивать жену, но и ее разъяснения не всегда помогали. Глеб скорее интуитивным чувством улавливал суть рассказа жены, чем дословно понимал его.

Суть рассказа Феодоры была такова.

Ее мать была не ордынской татаркой, а полонянкой, представительницей одной из горных кавказских народов, ясов. Впоследствии этот народ стали называть осетинами.

Мать была зеленоглазая стройная красавица. Односельчане восхищались ее красотой, от женихов не было отбоя. Восхищались и ее умением скакать на коне, преодолевать препятствия, чему мог бы позавидовать самый резвый джигит. А пленил ее сердце молодой грузин, пришедший из-за хребта, по имени Вахтанг. Он называл ясскую красавицу на свой грузинский лад Кетаван, или Кето, хотя родители – ясы – называли девочку как-то по-своему.

Земли ясов окружали горы и долины, заселенные другими кавказскими народами: касогами, кабардинцами… все названия она, Феодора, из рассказов матери не припомнит. Между племенами и народами случались конфликты. Дело доходило до вооруженных столкновений. Чаще всего причина была такова. Нагрянул отряд соседей касогов или кабардинцев на ясское селение, угнал скот. Обиженные ясы призовут всех близких и родичей из других аулов и устраивают на обидчиков облаву, чтобы отбить угнанный скот, наказать похитителей. Конечно, подобные стычки не заканчивались мирно. Бывали потери с той и с другой стороны. Обычай кровной мести требовал мстить за убитых. Вахтанг получил тяжелое ранение в плечо: какой-то лихой кабардинец ударил его кинжалом. Вахтанг отлеживался в сакле, поправляясь. Кетаван навещала его. О них уже все селение говорило как о женихе и невесте. Дело шло к свадьбе.

Привычный ход жизни нарушило Батыево нашествие. Татаро-монгольские орды навалились с севера грозной лавиной на кавказские земли. Часть ясов ушла в недоступные горы или, перейдя горный хребет, укрылась в Грузии. А другая часть попыталась сопротивляться.

Нашествие завоевателей не было неожиданным для народов горного Кавказа. Жилища ясов выглядели неприступными крепостями: они были сложены из огромных, грубо отшлифованных каменных плит. И в таких жилищах-крепостях обитатели отсиживались, если появлялся противник. Но Батыевы орды казались неисчислимыми. Они захлестнули все предгорье. Слабые силы ясов были сокрушены. Погибли от рук ордынцев грузинский юноша Вахтанг, мечтавший жениться на красавице Кетаван, ее отец, два ее брата и многие родичи и односельчане. Поплатились жизнью и те, кто пытался отсидеться в жилищах-крепостях: старики, женщины и дети. Ордынцы обкладывали жилые сооружения охапками сухого хвороста и поджигали. Обитатели таких жилищ если не гибли в пламени пожара, то задыхались от дыма.

А Кетаван досталась ордынцам в качестве добычи. Сперва молодого татарина в остроконечной бараньей шапке и ватном халате. Но ее красоту заметил военачальник, приближенный царского сына Сартака, отобрал девушку у татарина, повел в шатер ханского сына Сартака.

– Дозволь порадовать тебя подарком, о всемилостивейший.

Сартак был еще молод и не располагал обширным гаремом, как хан-отец, другие старшие родственники. Оставшись наедине с Кетаван, он стал разглядывать ее, коснулся рукой ее подбородка.

– Хороша! – восхищенно сказал он. – Хочешь быть женой ханского сына.

Кетаван не поняла его вопроса и поэтому ничего не могла ответить. Пришибленная случившимся, оплакивая потерю близких, она ощущала свою беспомощность. Понимала, что теперь она рабыня этого молодого знатного татарина. Всякое сопротивление, всякий протест были бы бессмысленны.

Она стала не то младшей женой, не то просто наложницей Сартака. По своему характеру Сартак был человеком мягким и добрым, ничем не похожим на отца, дядьев или братьев. К новой жене был внимателен и ласков, дарил ей подарки, хотя была у него и главная жена, властная и немолодая уже женщина, происходившая из ханской семьи. Батый принудил сына взять ее в жены из соображений политики. Были еще у Сартака две-три молодые наложницы. Но предпочтение он всегда отдавал Кетаван, получившей новое имя Сумбека.

Кетаван-Сумбека родила девочку, названную именем Боровчина. По мере того как девочка росла, становилось все более и более заметным ее сходство с матерью. Дочка стала любимицей Сартака, забавлявшегося с ней, задаривающего ее сладостями и разными ценными безделушками.

Недолго прожила Сумбека. Оторванная от родного очага, потерявшая родных, любимого Вахтанга, она тяжело переживала. Заболела быстро прогрессирующей легочной болезнью, стала харкать кровью и таять на глазах. А тут еще добавился разлад с мужем. Сумбека почти привязалась к Сартаку. Человек добрый, выдержанный, он казался ей далеко не худшим среди ордынцев. А когда стала проявляться ее болезнь, Сартак нашел утешение в других молодых наложницах…

Сумбека умерла от чахотки еще при жизни Сартака, рассказав дочери про свои злоключения. Боровчина осталась на попечении старшей жены Сартака, пожилой и властной женщины, которую Глеб видел на свадьбе.

Таков был грустный рассказ Феодоры, который она неоднократно повторяла мужу. Иногда Глеб прибегал к помощи толмача, портного Каллистрата, находившегося среди пассажиров главного дощаника. Он быстро схватывал смысл сказанного, чтобы перессказать Глебу по-русски. Поэтому портной и вошел в круг приближенных белозерского князя.

Иногда Каллистрат подменял кого-нибудь из гребцов, чтобы размяться. Князь часто видел его в обществе Анны, княгининой подруги и служанки в одном лице. Анна была типичной татаркой – скуластой, чернявой, лет двадцати четырех-двадцати пяти. Покидая Сарай-Берке, Феодора выразила желание взять с собой одну из своих служанок. Глеб попросил отца Максимиана окрестить девушку. Священник охотно исполнил просьбу. Обряд крещения состоялся в юрте-храме. Свидетелями была княжеская чета. Из Закии татарка стала Анной.

Выйдя однажды на палубу, Глеб подозвал Каллистрата.

– Еще работы тебе прибавится, Каллистратушка, – сказал князь.

– Готов услужить, княже.

– Теперь Аннушку надо по-русски одеть.

– Оденем и Аннушку, – с радостными нотками в голосе сказал Каллистрат.

– Смотрю, приглянулась она тебе.

– А почему бы не приглянуться? Девка справная.

– Рассказал бы, Каллистрат, о себе. Семья-то у тебя есть?

– Вдовец я. Женка Ксенюшка преставилась от неудачных родов.

– Стало быть, жениться вторично надумал?

– А почему бы нет? Коли дозволение с матушкой-княгиней дадите…

– Дадим, если поедешь с нами в Белоозеро и будешь обшивать нас. Да и княгине не хотелось бы расставаться с Аннушкой.

– Ну, это ж, коли пришелся ко двору, рад служить тебе, княже.

Вот и служи на здоровье. Детки-то от покойной жены остались?

– Сынок Владимир. Упрятал его за Волгу к родичам, когда орда к Ярославлю приблизилась. Совсем несмышленыш был, теперь, поди, взрослый уже.

– Думаешь, живой?

– Надеюсь, живой.

– А сколько годков тебе?

– Много уже. Третий десяток к концу подходит.

– А сколько годков Аннушке, разумеешь?

– Двадцать пятый.

– Не боязно на молодухе жениться? Рога не наставит?

– Я ведь мужик еще в полном соку. Заставлю деток нарожать, окружу заботой. Что ей еще надо?

– А она согласна на замужество?

– Прямого разговора об этом пока не было. Но засиделась в девках: почему не дать согласия?

Каллистрат был невысок ростом, бороду подстригал коротко. Проворный, подвижный, этакий живчик. Казался моложе своих лет, несмотря на перенесенный плен. Глеб проводил его словами:

– Все ж подумай еще. С Аннушкой поговори: как она. Если что – обвенчаем вас в Ростове. В Ярославле остановку сделаем. Ты про сына разузнай.

Когда Глеб Василькович уединялся с женой в своей кабине, Анна, ложе которой было отделено в углу плотной занавеской, обычно выходила на палубу. Она часто вступала в долгие разговоры с Каллистратом. Портной, прожив в Орде долгую жизнь невольника, не только свободно говорил по-татарски. Он умел вставить в разговор типично татарскую прибаутку, рассказать занятную историю, рассмешить собеседницу. Анне Каллистрат определенно нравился.

Нередко Глеб, беседуя с женой, попадал в затруднительное положение. Многое из ее слов он не понимал, о многом только догадывался. Часто он никак не мог выразить нужную мысль по-татарски. Тогда призывался на помощь портной.

Вот и на этот раз Глеб не сразу понял, о чем завела речь Феодора.

– Позвать Каллистрата, чтоб помог нам?

Феодора отрицательно покачала головой. Она хотела спросить мужа о чем-то сугубо личном, интимном. Все-таки Глеб с усилием понял смысл ее вопроса. А звучал он так:

– Скажи, Глеб… Я у тебя единственная?

Глеб ответил поцелуем. А она продолжала спрашивать:

– Скажи, я единственная? Русич может иметь две жены, много жен, целый гарем?

– Князь Владимир сперва был язычником и имел много жен. А крестившись, взял одну-единственную, греческую царевну. Наша религия запрещает многоженство.

Феодора поняла, вернее, догадалась, о чем идет речь. Она порывисто обняла мужа, стала целовать его.

– Я рада, мой князь… что ты у меня есть. Ты мой единственный. Ты вырвал меня из этого страшного мира, который зовется Ордой. Ведь жизнь там – рабство. Женщина там рабыня. Ее могут продать, выгнать, сделать наложницей, не считаясь ни с ее волей, ни с чувствами, не спрашивая ее согласия. Такая участь постигла мою маму. Такая же участь могла постичь и меня. Но ты вошел в мою жизнь, как добрый витязь из сказки, и взял меня. Спасибо тебе, добрый витязь, мой единственный.

Глеб Василькович вслушивался в торопливый шепот жены, не понимая ее слов, лишь в общих чертах улавливая смысл. Феодора рада, что покинула Орду. Она вспомнила мать и выразила удовлетворение, что ее не постигла горькая судьба матери. Ее вызволил он, Глеб, русский князь.

А Феодора продолжала:

– У тебя никогда не будет гарема с наложницами. Я твоя единственная. Как это прекрасно! Я нарожаю тебе много, много детей, сыновей и дочерей.

Глеб еще долго слушал прерывистый шепот жены. А когда Феодора умолкла, спросил:

– Говорят, твоего отца умертвили, чтобы угодить Берке, который сам хотел занять ханский трон. Это правда?

– Повтори, Глеб, я не все поняла.

– Может быть, позвать…

– Нет, не надо никого звать. Я уже поняла. Судьба моего отца, Сартака? Его умертвили люди Берке, который рвался к трону. Я даже знаю, кто это сделал.

– Кто?

– Один из приближенных Сартака, который обычно подавал ему напитки. Однажды он подал хану чашу с соком…

– И что?

– Первая жена Сартака, моя приемная мать, случайно видела, как приближенный подсыпал что-то в чашу. Очевидно, это был яд. Отец проболел несколько дней и умер. А вскоре тот приближенный, который подносил бокал, исчез. Теперь ты понимаешь, Глеб, с какой радостью я покинула этот страшный мир – Орду. Как я благодарна тебе…

Пошли лесистые берега. Миновали устье широкой Камы. Сделали остановку в Нижнем Новгороде, пополнили запас продовольствия. Двое вызволенных из плена уроженцев окрестных сел захотели покинуть караван, надеясь отыскать своих близких. Глеб не стал их удерживать – скатертью дорога. Подавляющее большинство освобожденных полонян готово было сопровождать белозерского князя до его вотчины.

Мелькают приволжские города, городки, села: Городец, Юрьевец, Кострома… В Городце у одного из бывших полонян отыскалась жена с детьми. Другой узнал о смерти жены, но нашел дочь-вдову с двумя детьми. Оба попросили князя Глеба взять их в свой караван: видимо, надеялись, что в Белоозере их ожидает более сносное житье. Глеб распорядился потесниться и принять всех просителей. В тесноте – не в обиде.

В Ярославле Каллистрат принялся разыскивать сына Владимира. Но тщетно: Ярославль – город не самый малый, мужиков, кои носят имя Владимир, много. Те, к кому он обращался, говорили:

Ты, мил человек, хотя бы обличие своего Владимира описал. Мал или высок ростом? Борода рыжая ай какая?

– Откуда мне знать? – сокрушался Каллистрат. – Расстался с ним, когда парнишка был в двухлетнем возрасте. Наверное, на меня похож, коли он мой сынок.

– Ненадежно как-то. Ничего-то, дядя, нет в тебе примечательного.

– Может, были у твоего сына прозвища или клички?

– – Откуда у двухлетнего несмышленыша прозвища. Когда к Ярославлю приблизилось ханское войско, я переправил сынка к сестре за Волгу, в село Кокорино. Там все обитатели зовутся Кокориными.

– Постой, постой. Говоришь, Кокорины?

– Точно. Все село Кокорины.

– Не Володька ли это Кокорин с Лодейного двора? Молодой еще. Бородка заметная пока не выросла. А корабел уже умелый. Женился на дочери старого мастера, правая рука у него.

– Может, это и впрямь мой Володька. Своди меня к нему.

Владимир Кокорин, молодой корабел, и впрямь оказался родным сыном Каллистрата. Даже внешне походил на него. Встретил сдержанно: отцовские черты в памяти не удержались.

– Как живешь, сынок? – робко спросил Каллистрат.