Текст книги "Глеб Белозерский"

Автор книги: Лев Демин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 30 страниц)

Золотоордынский хан Берке, заметно одряхлевший, неохотно принимал далее своих близких. Все же епископа Митрофана он принял и говорил с ним не менее часа. О чем шла речь во время этой встречи, Власий не знал. Игумен Афанасий при встрече с ним сказал многозначительно:

– Успешный был разговор. Хан подтвердил свою веротерпимость.

Митрофан, который теперь официально назывался епископом Сарайским, получил в городе, в некотором отдалении от ханского дворца, обширный участок земли. Здесь епископу было разрешено строительство храма, собственных палат и помещений для свиты. Свита состояла из нескольких священнослужителей разных рангов, включая и игумена Афанасия, и монахов-прислужников. Хан даже приказал передать Мит-рофану с десяток русских полонян, которых он мог бы использовать в качестве слуг, церковных служек, сторожей, конюхов. Все они согласились с предложением владыки Митрофа-на принять монашеский сан. Русичи были рады освобождению из полона, приносившего жестокие унижения, побои, голодное существование, и охотно стали служить владыке.

Епископ распорядился спешно возвести глинобитную церковь-времянку, архиерейские палаты с домовой церковью и поставить юрты для свиты. Все эти сооружения должна была окружать высокая кирпичная стена. Постепенно стала возводиться из кирпича и камня кафедральная церковь во имя Христа Спасителя. Вот собственно и все сооружения Сарайской епархии. Создания других приходов за пределами золотоордынской столицы пока не предвиделось. Да и территория епархии пока оставалась неопределенной. По существу, она ограничивалась городом Сарай-Берке.

Но и возведение храма-времянки, и появление постоянного православного духовенства привело к заметному оживлению христианства в ордынской столице. Увеличилось число именитых ордынцев, склонявшихся к православию. В дни церковных служб к храму тянулись русичи, оказавшиеся по тем или иным причинам в ордынской столице. Среди них были князья со свитами, по доброй или недоброй воле оказавшиеся в ханской столице, русские купцы, обосновавшиеся в Сарае, полоняне и сами ордынцы, принявшие православие.

Небольшой храм-времянка не мог вместить всех богомольцев. Поэтому наиболее многолюдные службы проводились на воле, перед храмом. Для таких служб был сооружен переносной алтарь. Вскоре владыка Митрофан убедился, что одних только церковных праздников, для того чтобы удовлетворить чаяния всех, недостаточно. Службы стали проходить ежедневно. Сам епископ со всем клиром служил в дни больших церковных праздников, а в остальные дни служили по очереди рядовые священники. Они совершали краткую литургию, а потом отправляли различные требы, исповедывали верующих.

Однажды игумен Афанасий, который за время плавания сдружился с Власием, пришел к нему и поведал:

– Отправляюсь на днях в Царьград, или, как называют его греки, Константинополь.

– Один?

– Нет, конечно. Со мной будут два духовных лица и служка из бывших полонян. И еще ханский человек.

– Ханский-то человек к чему?

– Не понимаешь разве? Сарайская епархия понадобилась хану, чтобы выступить посредницей между Ордой и Византией. Нам велено разузнать, как византийский император отнесется к Орде, возможны ли добрые торговые связи Орды с Византией? Как император отнесется к военным походам ханских войск против кавказских народов: ясов, ка-сого и иных. А у епархии свои интересы – добиться помощи от единоверцев.

Вскоре после этого разговора игумен Афанасий отбыл. А Власий продолжил уже привычное дело, выкуп полонян. Поднаторев, приобретя опыт, он неторопливо торговался с владельцами живой силы, и не с одним, а сразу с несколькими. Это заставляло продавцов сбивать цены, идти на уступки, чтобы покупатель отдавал предпочтение ему, а не конкуренту. В результате Власий смог выкупить на ту сумму, которой снабдил его князь Глеб, не полсотни, а шестьдесят семь человек, если считать и умершего в дороге.

– Все рассказал? – спросил Глеб, когда рассказчик умолк.

– Нет, еще не все. Владыка Митрофан перед моим отплытием благословил меня и напутствовал. «Скажи, – говорит, – доброе слово своему князю. Благородно, мол, поступает: полонян вызволяет из ханской неволи. Дай Бог ему доброго здоровья». И вот еще этот пакет просил передать.

Власий вынул из-за пазухи пухлый пакет, завернутый в лист пергамента.

– Что это такое? – спросил Глеб.

– Послание сарайского владыки Митрофана нашему ростовскому владыке Кириллу. Надо переслать его в Киев, тамошнему Кириллу. Я так понимаю, что это отчет о том, как складывается дело в Сарае.

– Эту просьбу сарайского владыки мы уже не выполним. Наш Кирилл совсем плох. До меня дошли слухи – ноги совсем отказали у бедняги, не встает. Боюсь, что скоро преставится владыка. Передадим пакет Игнатию. Он уже управляет епархией.

– Я еще не все тебе сказал, князь.

– Что еще?

– В Ярославле повстречался ирод, змей подколодный, аспид…

– Фатулла, что ли?

– Кого бы еще я стал так честить?

– И что Фатулла?

– На дощаники пожаловал. На обоих побывал. Говорит мне: «Людишек из Орды везешь? И много выкупил?» «Немного, – отвечаю. У князя моего удел бедный, одни леса, болота. После выплаты дани совсем обезденежел князь Глеб».

– Это ты хорошо придумал. И что Фатулла сказал?

– «Любит прибедняться твой князь. Откуда же у него деньги, чтоб всех этих людишек выкупить?» Говорю: «К новгородским купцам влез в долги. Коли не веришь, Фатулла, проверь. Всех взаимодавцев тебе не назову. Сие не мое право, в княжеские дела встревать. А одно имя мне ведомо. Гусельников. Именитый купец. Его весь север знает».

– Фатулла не стал пересчитывать людей.

– Не стал.

– Слава Богу.

После отдыха прибывших Глеб Василькович самолично побеседовал с каждым, выявляя умельцев, знакомых с различными ремеслами, искусных в звероловстве, скорняжном деле, корабелов. На этот раз умельцев оказалось немного. Большинство было пахарями, промышлявшими иногда охотой и рыбной ловлей.

Закончив беседы, князь Глеб вызвал Григория Меркурьева.

– Троих оставляю в Белоозере. Столяр и два кожевника. Выдели им землю под избы и огороды. Пусть соседи помогут поставить жилища.

– Дозволь, батюшка, молвить… Есть еще трое, хорошие кузнецы. Не оставить ли их в городе?

– Нет, Гриша. Здесь и без них много кузнецов. А эти пригодятся любой волости.

– Что будем делать с остальными людьми?

– Расселим по рекам Суде и Андоге. Там много неиспользованной земли. К тому же хорошие охотничьи угодья.

– Как скажешь, князь…

Не прошло и десяти дней с момента прибытия Власия, как к белозерскому берегу пристал парусник с Файзуллой, помощником ханского баскака. Это был тот самый Файзулла, который уже однажды проводил перепись в Белозерском княжестве.

«Слава Богу, Файзулла, а не Фатулла, – сказал себе с удовлетворением Глеб. – С этим-то поладим». Ордынца князь встретил приветливо.

– Вижу старого знакомого! Какие дела привели ко мне?

– Твой человек привез много людей из Орды…

– Верно, привез. Но не так уж много.

– Фатулла приказал, чтобы я сделал дополнение к прежней переписи.

– Делай на здоровье. Но сперва отдохни с дороги. И пусть твои люди отдыхают.

Глеб не спешил знакомить Файзуллу с пополнением, сытно кормил, возил на охоту на уток, заваливал подарками. Наконец представил ему оставшихся в Белоозере столяра и двух кожевников, даже показал наспех возведенные их избы. Потом свозил Файзуллу в Ухтому и Карголом, где поселились кузнецы из вновь выкупленных ордынских полонян.

– Это, конечно, не все твои новые люди? – спросил Файзулла.

– Нет, конечно. Остальные земледельцы и охотники поселились по рекам Суде и Андоге. Могу свозить тебя туда. Только учти… Осенью этот болотистый край становится непроходимым.

Глеб уговорил Файзулу не ехать на Суду и Андогу, а удовлетвориться его рассказом о новых полонянах, – конечно, он значительно преуменьшил число выкупленных полонян! Не один человек в дороге умер, а целых семеро. Случилась какая-то непонятная эпидемия. А доброму десятку не понравилось Белоозеро, и они ушли на север, на Онегу, в новгородские владения. Где их теперь сыщешь.

Глеб Василькович хитрил, изворачивался, делал все, чтобы убавить возможные поборы с княжества, которые баскак Фатулла грозился увеличить в связи с появлением на Белоозере новых выкупленных в Орде полонян.

Как только Файзулла покинул Белоозеро и отплыл в Ростов, к Глебу Васильковичу явился с докладом его управляющий Григорий Меркурьев.

– Вот ведь какая история получается, княже… – начал пространно рассуждать Григорий.

– Что там у тебя получается? – прервал его Глеб.

– Волостные тиуны докладывают. Людишки бегут в твое Белоозеро и поодиночке, и целыми ватагами.

– Откуда бегут?

– Из Ярославской, Костромской, Нижегородской земли. Даже из Рязанской. Еще и из Ростовского княжества.

– Отчего бегут?

– Известно отчего. От бесчинств баскачьих, от набегов шаек ордынцев. А чем свой боярин лучше алчного баскака? Ярославские родные княгини Марьи Васильевны тому пример. Прибрали к своим рукам лучшие села и волости на Волге. Ханскую десятину давай, ханскому человеку дай, боярину, владельцу села или волости, тоже дай. Что же земледельцу или рыбаку остается? С гулькин нос. Самая малая толика от урожая или добычи.

– Считаешь, что по этой причине бегут к нам на Белоозеро?

– Не токмо на Белоозеро. Бегут в Вятскую землю, в верховье Ветлуги, Унжи, на север, подальше от боярских вотчин и баскаков.

– Много ли беженцев осело в нашем княжестве?

– По донесениям тиунов, более двух десятков. А еще много не выявленных. Некоторые беженцы задерживаются на белозерской земле временно, чтобы потом уйти далее на север, на Онегу, Вагу, Двину.

– Как полагаешь, Гриша, почему так привлекает Белозерская земля?

– Не трудно объяснить. Белоозеро лежит в стороне от больших проезжих дорог и набегам ордынцев не подвергалась. Боярское племя у нас пока не расплодилось, как в Ростовской или Ярославской земле.

– Не любишь ты свое боярское племя, боярин Меркурьев.

– Не того я рода-племени… Белозерский мужик.

– Ну, ну… не прибедняйся, боярин. Что еще скажешь?

– С некоторыми беглыми я толковал. Нарастает в народе великий гнев и против ордынцев, и против бояр. Не дай-то Бог, коли дело дойдет до побоища. Полетят головы. А это вызовет ответ ордынцев. Опять польется кровь, запылают города и села.

– Типун тебе на язык.

– Люди предвидят такие страсти. Неспокойно в Ростовской земле. Брат твой, небось, об этом помалкивает?

– Приведи-ка ко мне, Гриша, пару беглых. Хотелось бы побеседовать с ними.

– Не советую этого делать, княже.

– Это почему же?

– Люди зело напуганы. Узнают, что князь повелел явиться к нему, перепугаются еще более. Подумают, что ты решил силком возвратить их на прежние местожительства, и скроются на севере. Нужно ли это? Всякий рост населения княжества приносит свою выгоду. Хотя бы за счет беглых.

– Ты прав, Гришенька. Согласен с тобой. Что посоветуешь?

– Лучше самому появиться невзначай в том селении, где обитают беглые. Два брата, выходцы из Ростовской земли, поселились на берегу Кубены. Не выдержали тяжкой опеки со стороны Антипа Евлампиева.

– Знаю такого. Сынок Евлампия Неофитова.

– Евлампий приказал долго жить. Теперь Антип – правая рука у князя Бориса. Не токмо главный воевода, но и ближайший советник.

После беседы с Григорием Меркурьевым Глеб Васильевич в сопровождении небольшой охраны отправился к западному побережью Кубенского озера. Здесь в одном из селений он отыскал местного тиуна и приказал провести к месту жительства братьев, выходцев из Ростовской земли. Оказалось, что братья поселились не в волостном селе, а на выселке, в убогих, наспех срубленных избах.

Братья, Варлаам и Евлогий были встревожены появлением Белозерского князя, сопровождаемого тиуном и воинами. Ожидали подвоха или выдворения обратно на Ростовскую землю.

– Решил проведать, как живете-можете на новом месте, – сказал миролюбиво Глеб.

– Живем, – неопределенно ответил старший Варлаам.

– Семья-то велика ли?

– У меня семеро деток. У брата, младшего, пока двое.

– Дай Бог им всем здоровья. Оставайтесь на новом месте, коли берег Кубены вам по душе. В этом году освобождаю вас от всяких сборов. Слышишь, тиун? А дальше посмотрим. Что заставило покинуть Ростовскую землю?

– Жить стало невмоготу, – сдержанно ответил Варлаам. – Хану плати, ханским людям плати, боярину нашему плати. Не выплатишь – отберут скот, последние запасы из амбара. А детишек полон дом. Чем их кормить.

– Всю скотину забирал изверг боярин, – добавил Евлогий. Последнее время питались только рыбой да грибами. Да иногда удавалось утку подстрелить. Хорошо, Волга-кормилица была рядом. Не выдержали мы такой жизни…

– Старший-то кто у тебя? Сын или дочка? – спросил, подумав, Глеб у Варлаама.

– Сынок. Пятнадцать годиков ему.

– Грамотен?

– Не умудрил Господь.

– Отдай в монастырскую школу. Пусть грамоту осваивает, Священное Писание учит. Игумен Ириней хороший наставник. Выучит парня и сделает из него хорошего пастыря.

Потом Глеб Василькович обратился к обоим братьям:

– Есть у вас какие-нибудь нужды?

– Есть, конечно, – ответил Варлаам. – Детишкам малым молоко нужно. А последнюю корову боярин забрал.

Глеб протянул полотняный мешочек с монетами.

– Вот вам, братцы, детишкам на молочишко. Здесь достаточно, чтобы каждый из вас купил по корове. Это не подаяние, а пособие. Летом отработаете на волоке и тем самым погасите долг. Бревенчатый настил там совсем обветшал, почините. Надо его обновлять.

Князь Глеб встречался также с другими беглецами. Один из них с семьей поселился вблизи села Ухтома на восточном берегу Белого озера. Он был выходцем из-под Рязани. Двое других – выходцы из-под Костромы – поселились у озера Воже к северо-востоку от Белоозера. Остальных переселенцев Глеб не сумел посетить и знакомился с их судьбами по словам Григория Мерькурьева. Это были судьбы обиженных, ограбленных, запуганных людей, устремившихся на север в поисках лучшей доли.

Глава 14. СНОВА ДЕЛА РОСТОВСКИЕ

В Ростове умер после продолжительной болезни престарелый епископ Кирилл II.

Князь Глеб Василькович узнал об этом от гонца, прискакавшего по скованному льдом зимнику, по рекам Волге и Шексне.

От гонца же белозерский князь узнал подробности. В последние месяцы владыка совсем не вставал с постели – отнялись ноги. Умер он спокойно: уснул и не проснулся. Во сне остановилось, перестало биться сердце.

– Хорошая смерть. Дай Бог каждому так уйти в мир иной, – изрек архимандрит Игнатий, заменявший больного владыку.

Он постоянно напоминал, что покойный епископ возглавлял кафедру в течение тридцати лет – срок по тем временам немалый.

Игнатий, мечтавший занять освободившуюся кафедру, и ростовский князь Борис энергично взялись за оповещение высоких светских и духовных лиц, приглашая их на похороны. Первым был оповещен митрополит Киевский Кирилл, тезка покойного, глава русской православной церкви. Игнатий распорядился направить в Киев со свитой одного из близких к себе духовных лиц в чине иеромонаха. Князь Борис Василькович позаботился об оповещении князей, чьи владения входили в состав ростовской епархии. Кроме Глеба, князя Белозерского, были приглашены князь угличский Роман Владимирович, княживший в Угличе после бездетного брата Андрея, и князь ярославский Федор Ростиславич. Одним из первых получил известие великий князь владимирский Александр Ярославич Невский.

Глеб Василькович выехал в Ростов в сопровождении игумена Иринея и неизменного Власия Григорьева санным путем. Когда они достигли своей цели, услышали мерные удары большого соборного колокола без праздничного перезвона, возвещавшего о грустном событии.

Кончина владыки была грустным событием для всего города, для всей Ростовской земли и всей епархии. Неутомимый труженик, просветитель, летописец, он был любим паствой. К нему привыкли за его долгие годы управления епархией.

Гроб с телом был выставлен в кафедральном соборе, и туда длинной цепочкой стекались ростовчане. Если не было службы отпевания, многие, сменяя друг друга, читали над гробом псалтырь. От гроба не отходила княгиня-мать, инокиня Марфа, заплаканная, исхудавшая. После гибели мужа Василька, а потом отца, черниговского князя Михаила, кончина владыки Кирилла, ее духовного отца и наставника, была для нее очередной тяжкой утратой.

Митрополит Кирилл прибыл в Ростов не один. Его сопровождал епископ Брянский и Черниговский Митрофан (распространенное в то время среди духовных иерархов имя). Прежде его епископия называлась Черниговской и Брянской. Но опустошенный и разоренный Чернигов, как и Киев, представлял из себя удручающую картину упадка и запустения. Поэтому в 1240 году митрополит распорядился перенести епископскую кафедру из Чернигова в Брянск. В результате этого переноса сам владыка Митрофан стал называться епископом Брянским и Черниговским. Кроме него митрополита сопровождали несколько священников и иноков.

Почти одновременно с митрополитом Кириллом в Ростов прибыл великий князь Александр Ярославич, также со свитой из родственников и бояр.

Сперва Борис Василькович попытался предоставить митрополиту лучшие покои в княжеских палатах. Но митрополит Кирилл деликатно отказался и удовлетворился архиерейскими палатами. Борису пришлось потесниться, чтобы разместить великого князя и других сановных гостей. Вслед за князьями нахлынула толпа бояр, ярославских, владимирских, нижегородских. Разместились по особнякам знакомых ростовских бояр и купцов. Особенно многочисленной оказалась толпа из Ярославля. Все они стремились не столько отдать дань уважения покойнику, сколько себя показать, попасть на глаза великому князю Александру Ярославичу.

Отпевание митрополит Кирилл проводил по полному чину в сослужении епископа брянского и сонма духовенства белого и черного. Среди лиц, участвующих в отпевании покойного, оказался и игумен Ириней, сопровождавший белозерского князя.

Торжественные службы отпевания проходили ежедневно в течение недели. После каждой многолюдной службы у гроба покойного оставались три монаха, сменявшие друг друга за чтением псалтыря.

Александр Ярославич после первой же службы уединился для беседы с митрополитом Кириллом: они были старыми знакомыми. Митрополит не любил разоренного Киева и предпочитал проводить время в поездках по восточным епархиям. Несколько раз он наведывался во Владимир и встречался там с Невским.

Вот и сейчас Александр Ярославич вернулся к старой теме в беседе.

– Дозволь, владыка, полюбопытствовать… – начал с вопроса Невский. – Сколько годков прошло с тех пор, как погиб блаженной памяти владимирский владыка Митрофан?

– Без малого двадцать пять годков.

– И все эти годы владимирская епархия без своего владыки. Будет ли когда-нибудь во Владимире свой епископ? Все же стольный город великого княжества.

– Помнится, мы как-то уже толковали об этом. Владимир заслуживает того, чтобы учредить в нем не епархию, а митрополию. Не один год пекусь о том, чтоб перенести кафедру из Киева в твой стольный град.

– Так в чем же дело, владыка? Киев потерял свое былое значение. Владимир теперь центр Руси.

– Ты спрашиваешь – в чем дело? Не простой вопрос, чтобы его решить легко. Некоторые западные епископы упрямятся против переноса кафедры. Не легко уломать их, доказать, что от Киева осталось одно имя да груда пепелища и руин. И еще нужна поддержка Константинопольского патриарха. Я уже обращался к нему. А он что-то медлит с ответом.

– Могу тебе лишь одно сказать, владыка. Настало время для переноса твоей кафедры во Владимир. Ох, как настало.

Постоянно встречался Александр Ярославич и с князьями, собравшимися на похороны ростовского владыки. Темой для разговоров с князьями была тревожная обстановка в некоторых княжествах Северо-Восточной Руси. Безудержные поборы баскаков, разорявших население, мздоимство бояр, которые старались не отставать от баскаков, вызывали глухое недовольство и брожение в народе. Иногда это прорывалось в открытые вспышки людского гнева. Уже имели место случаи сопротивления русичей ханским сборщикам дани, нападения на них. Особенно неспокойной была обстановка во Владимире, Ростове, Суздале, Переяславле и Ярославле.

Александр Ярославич пригласил для беседы и братьев Васильковичей, стал расспрашивать об обстановке в ростовском и белозерских уделах.

– Тревожно, – пожаловался Борис Василькович, а всему виной Фатулла, жаден, жесток, коварен. Его отряд уже не досчитался нескольких человек. Исчезают при загадочных обстоятельствах. Мне стоило больших трудов убедить Фатуллу не валить их исчезновение на ростовчан. Заблудились, мол, в лесу, напоролись на хищного зверя.

– Поверил?

– Вряд ли. Знаю, что послал жалобу главному баскаку во Владимир.

– А что ты скажешь, князь Глеб? – спросил Александр Ярославич белозерского князя.

– Обстановка-то спокойная, – ответил Глеб Василькович. – Сложность в другом – массовое бегство людей от гнета ханских людей в белозерскую землю. Бегут к нам с Ростовской земли, Ярославской, Костромской, Нижегородской.

– Ас Владимирской земли к тебе бегут? – въедливо спросил великий князь.

– Тоже бегут.

– И как поступаешь с беглецами?

– Что мне делать с ними? Расселяю по уделу, даю землю. Встречался и беседовал Александр Ярославич и с другими князьями, выслушивал их жалобы на баскаков. Федор Ростиславич, из Ярославля, пожаловался на Фатуллу и своих бояр.

– Пытался приструнить бояр. Земледелец должен десятину выложить ханским людям. Да и князь должен что-то положить к себе в мошну, чтобы содержать двор и дружину. А бояре твердят свое – не уложимся, коли только десятину с людишек соберем на свои нужды. Надо и хоромы содержать, и челядь немалую, и дружинников. Некоторые бояре ухитряются отбирать у земледельца не десятину, а всю половину урожая. Что же останется крестьянину?

– А почему боярин должен содержать дружину? – спросил Александр Ярославич. – Дружина должна быть у князя.

– Вот и я то же говорю. Распорядился, чтобы боярин держал для личной охраны не более десятка человек.

– Подчинились твоему распоряжению?

– На словах подчинились, хотя и поворчали. А на самом деле хитрят, продолжают свое. Трудно мои отношения с боярами складываются. Особенно с многочисленной родней княгини-матери: все с гонором.

– Смотри, не перегни палку, князь, – предупредил Александр Ярославич. – Ты в княжестве хозяин, всему голова. Заставь подданных почувствовать твердую руку. Но не забывай, что бояре твоя опора. Старайся ладить с ними.

– Стараюсь. Да не всегда это получается.

Погребли останки покойного епископа в подвале кафедрального собора. На следующий день после похорон состоялось рукоположение во епископа ростовского игумена Игнатия. Совершая церемонию рукоположения, митрополит киевский произнес проникновенную речь. Он вспомнил добрым словом покойного, книжника, просветителя, летописца, неутомимого труженика, и выразил надежду, что новый ростовский владыка будет достоин своего предшественника и преумножит добрые его деяния.

В день погребения епископа Кирилла в Ростов прибыл из Владимира со свитой великий баскак Амраган. Если бы не скуластое лицо и не характерный восточный разрез глаз, Амрагана можно было бы принять за богатого русского боярина. На нем были суконный длиннополый кафтан, отороченный соболиным мехом, пояс, расшитый жемчугом и сафьяновые сапоги. Все это были подарки Александра Ярославича, умевшего ладить с татарами.

Амраган держался начальственно, стараясь подчеркнуть, что он, ханский наместник, главное лицо во Владимире, а великий князь только его подчиненный. Впрочем, главный баскак был с Александром Ярославичем вежлив, позволял себе иногда соглашаться с его мнением и идти на уступки.

Амраган пожелал встретиться со всеми князьями, съехавшимися на похороны. Александр Ярославич представил ему нового ростовского епископа.

– Владыка Кирилл будет окормлять и владимирскую епархию, пока нет во Владимире своего епископа, – пояснил Невский.

Амраган покивал головой. Он немного понимал русскую речь, улавливая ее общий смысл, хотя всегда имел при себе толмача, на случай, если встретятся затруднения.

– Хотел бы воспользоваться благоприятным случаем, когда здесь собралось много русских князей, – обратился к великому баскаку Александр Ярославич. – К тебе поступает, я знаю, много жалоб на русичей. Мол, вспыхивают споры, ссоры между русичами и ханскими людьми.

– Ты прав, князь Искандер, много жалоб было. Были жалобы на ростовчан, ярославцев. Уже не припомню всех.

– Ко мне также поступают жалобы на баскаков и их людей. Обычно они не удовлетворяются установленной ханом десятиной. Требуют большего. Бывает, силой отбирают скот, имущество. Многие русичи не выносят таких поборов, бросают насиженное жилье, уходят в леса.

– Это плохо, если это правда, князь Искандер.

– Зачем я бы тебя обманывал? Давай, Амраган, вместе поразмыслим, что мы могли бы сделать, чтоб не поступало жалоб и к тебе и ко мне.

– А ничего мы не сделаем. Если русич выплачивает хану десятину, он этим уже недоволен.

– Если бы дело ограничивалось десятиной… Каждый баскак увеличивает десятину ради собственной выгоды. Таков, например, ростовский Фатулла. Все ростовчане, ярославцы говорят о нем со злостью. А с прежним, Бурханом, русичи ухитрялись ладить.

– Смени, Амраган, Фатуллу. И большой беды избежим, – поддержал Феодор Ростиславич.

– Князь Феодор прав, – согласился и Борис Василькович.

– Прислушайся к словам князей, великий баскак, – произнес Александр Ярославич. – Мы опасаемся, что в Ростовской и Ярославской земле могут вспыхнуть беспорядки. Люди слишком обозлены на Фатуллу.

– Вы забываете, что все вы подданные великого хана Берке, – сердито возразил князьям Амраган. – И коли вызовите гнев хана, на ваши земли обрушатся ханские войска.

Запылают города, люди превратятся в полонян, которых толпами погонят в Орду.

– Нам такое ведомо, Амраган, – спокойно заговорил Алесандр Ярославич. – Но давай порассуждаем, принесет ли это большую выгоду Орде? Сможет ли ограбленное, запуганное, попрятавшееся по лесным углам население исправно выплачивать ханскую десятину?

– В чем-то ты прав, Искандер, – согласился Амраган. – И где ты видишь выход?

– Выход очень простой.

– Поведай.

– Баскачество изжило себя. И зачем хану использовать такую массу людей, которые лишь осложняют добрые отношения между русскими князьями и великим ханом?

– Ты предлагаешь отказаться от баскачества?

– А почему бы нет? Пусть сами князья собирают дань со своих жителей и посылают ее хану. Хан свое получит. Злоупотреблений со стороны таких, как Фатулла, больше не будет.

Все участники встречи горячо поддержали Александра Ярославича. Пусть хан возложит сбор дани на самих князей, и тогда не понадобятся никакие баскаки. Все они мздоимцы и вымогатели.

Нельзя сказать, что великий баскак не прислушивался к голосам. Говорят, вода капля за каплей точит камень. Амраган послал донесение хану о настроениях князей, предлагавших передать сбор дани в их руки. Подобные предложения хан получал и позже от преемников Александра Ярославича, его братьев Ярослава и Василия, занимавших последовательно великокняжеский стол после кончины Невского. В конце концов институт баскачества был упразднен и сбор дани был передан в руки самих князей. Но это произошло позже, когда белозерского князя Глеба уже не было в живых. Великий баскак же, Амраган, человек неглупый и хитрый, понимал, что нужно иногда прибегать к маневрам и уступкам, чтобы ладить с князьями. И в конце концов он решил удалить Фатуллу, вызывавшего всеобщую ненависть населения. Ростовский баскак был отозван в Сарай-Берке, а его место занял помощник Файзулла, человек более покладистый.

Князья поздравили нового ростовского владыку Игнатия с рукоположением на епископскую кафедру. Приняв поздравления, Игнатий пообещал объехать в ближайшее время все основные города епархии. А Александр Ярославич продолжил беседовать с каждым из князей, собравшихся в Ростове, стремясь выяснить, вылилось ли недовольство баскачеством в открытые волнения и бунты жителей.

Ситуация оказалась тревожной почти во всех княжествах, за исключением Белоозера. Еще не покинул Ростов великий князь, как прискакал гонец из Ярославля и сообщил, что за Волгой появился вооруженный отряд повстанцев, воспрепятствовавших сбору дани. В столкновении с отрядом было ранено два баскака из числа людей, собиравших ханскую десятину. Ордынцы были вынуждены спасаться бегством, побросав подводы с собранной данью. Повстанцы воспользовались добычей и раздали ее местным жителям, особенно пострадавшим от сборщиков.

Побитые сборщики укрылись в ближайшем боярском имении, принадлежащем Донату, одному из братьев княгини Ксении. Донат, несмотря на суровое распоряжение князя Федора Ростиславича сократить боярскую дружину до десятка личных телохранителей, продолжал держать большой отряд вооруженных дружинников. Выслушав жалобы ордынцев, военачальник дружины, верный человек Доната решил устроить облаву на повстанцев и сурово наказать злоумышленников. Он объявил во всеуслышание, что зачинщики будут повешены. Но повстанцы расселились по окрестным лесам. А преследователи рыскали по тем же лесам, нигде не встречая ни одного злоумышленника. А тем временем, пока дружина Доната бесцельно обшаривала леса, злоумышленники спалили боярскую усадьбу, оставленную без надежной охраны.

Ярославский боярин Донат находился в то время в Ростове в числе участников похорон владыки Кирилла. Новость, привезенная гонцом, привела его в состояние растерянности и гнева. Донат обратился к великому князю Александру Ярославичу.

– Рассуди, княже. Беда-то какая нас постигла. Взбунтовавшаяся чернь бесчинствует. Вместо усадебного дома со всем нажитым добром осталось пепелище. Покарай злоумышленников.

Александр Невский спокойно сказал:

– Не дело великого князя путаться в делах удельных князей. У меня самого случались беспорядки во Владимирских землях. У тебя есть свой князь Федор. Пусть он и заботится о Ярославской земле.

– Грешно жаловаться на своего князя, тем более что родня он, племянницы муж, мне зять, выходит, – продолжал Донат. – А не могу молчать. Князь Федор вольно или невольно попустительствует бунтовщикам.

– Серьезное обвинение. Что скажешь, Федор Ростиславич, в свою защиту? – насмешливо спросил Александр Ярославич.

– Отвечу, – неторопливо произнес ярославский князь. – Я решительно против того, чтобы каждый боярин располагал личными дружинами. Дружина в княжестве должна быть одна и находиться в руках князя. А боярин, коли хочешь служить князю, служи в княжеской дружине воеводой. Это вызвало резкое противодействие бояр. Многие не посчитались с моим распоряжением. Одним из них является Донат. Как видите, бунтовщиков он не успокоил, а недовольство населения вызвал.