Текст книги "Глеб Белозерский"

Автор книги: Лев Демин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 30 страниц)

Братья Борис и Глеб выехали из Владимира в Ростов вместе. Глеб Василькович намеревался повидаться с матерью.

Инокиня Марфа ссутулилась, постарела, но держалась еще бодро.

Между молитвами и церковными службами занималась рукоделием или читала богоугодные книги, которых в ее келье всегда было много.

Мать обняла сыновей, выслушала их рассказ о похоронах Александра Невского.

– Достойный был человек, – перекрестилась инокиня. – Многие его деяния мы с покойным владыкой Кириллом занесли в летописный свод.

– Я уже сообщал тебе, матушка, о рождении сынка, – сказал Глеб. – Как ты меня наставляла, окрестили его Михаилом в честь великомученика, твоего батюшки и моего деда.

– Доброе дело сделал, сынок: уважил память убиенного, – кивнула удовлетворенно монахиня. – Буду молиться за здоровье внучка.

– Здоровенький, крепкий растет малыш, голосистый. Наверное, уже начал самостоятельно ходить. Подрастет немного, привезу его тебе показать.

– Дай-то Бог, чтобы Михаил был не последним у тебя. Видишь, у брата твоего трое. И все сынки.

Глеб проведал племянников. Старший Дмитрий уже осваивал грамоту. А были еще меньшие Константин и Василий, ползунки.

– Догоняй, братец. Видишь, я как все Рюриковичи, плодовит, – самодовольно сказал Борис.

Наступила зима, холодная, вьюжная. Распрощавшись с братом и его семьей, Глеб тронулся в путь.

Волга и Шексна были уже накрепко скованы, и можно было ехать по льду реки. Ярославль Глеб Василькович миновал, не заезжая туда. Спешил домой, к семье. Сопровождавшие его четверо стражников из белозерской княжеской дружины уместились в санях-розвальнях. Верховых коней оставили в Ростове.

Остановились на ночлег в селе на берегу Шексны, в доме, который выглядел попросторнее и побогаче других. Когда-то Глеб уже останавливался здесь. Вспомнил, что здешнего священника, немолодого и многодетного, зовут Зосимой. Наведался к нему.

– Мир дому твоему, отче.

– Удружил, порадовал, князюшка. Не забыл. Не хочешь ли молочка парного с медком? – в смущении залопотал священник.

– Ничего не надо, отец Зосима. Молоко ребятишкам оставь. Тиун уже накормил и напоил меня. Сынок-то твой Ви-кентий подает весточки?

– Как же. На Рождество обещал приехать. Грызет науку парень. А еще переписыванием книг занимается. Переплетное ремесло освоил.

– Рад за тебя и твоего сынка.

– Отец игумен обещал ему: овладеешь всеми науками, усвоишь церковную службу – сделаю тебя для начала дьяконом в оной из городских церквей. Только сперва придется жениться.

– Невеста-то есть на примете?

– За этим дело не встанет. Вот хоть поповна из соседнего прихода.

На исходе следующего дня в сумерках показались строения Усть-Шехонского Троицкого монастыря. В монастырском храме игумен Ириней с иеромонахом и иеродиаконом служили вечернюю службу. Глеб Василькович вошел в освещенный свечами хрЯм, сделав знак игумену, чтобы не прерывал службу, подходившую к концу. После завершения службы Ириней пригласил князя в свои покои и стал расспрашивать его о похоронах великого князя, о встрече с митрополитом, другими церковными иерархами.

– Не думаешь ли расширять монастырскую школу, отец Ириней? – спросил игумена Глеб.

– Уже расширяю. Сейчас у меня восемь учеников-грамотеев. Четырех привлекаю к переписыванию книг. Изучают и переплетное дело.

– Нет ли среди твоих иноков грамотного й толкового человека, который мог бы стать хорошим настоятелем монастыря на Кубене?

– Почему нет? Надо подумать.

Подъезжал князь к своему дому уже заполночь. Вьюга утихомирилась. Небо очистилось от туч и покрылось звездами. Выщербленный диск луны тускло золотился. Долго стучал колотушкой в ворота, пока не прибежал стражник и не впустил княжеский возок, подъехавший к парадному крыльцу.

На шум, доносившийся с улицы, выбежал комнатный слуга. Он сообщил княгине о прибытии князя. Феодора, накинув на себя легкую соболиную шубку, выбежала на крыльцо, порывисто обняла мужа, произнесла что-то, путая русские и татарские слова.

Глеб Василькович скинул тяжелый дорожный тулуп и поспешно устремился в дом.

– Первым делом хочу на сынка взглянуть.

Детская находилась рядом с опочивальней. Обе комнаты отапливались общей изразцовой печью, жарко натопленной по случаю сильных морозов. В детской стояла люлька-качалка с маленьким княжичем, рядом с ним – широкая скамья, застланная медвежьей шкурой. На ней спала пожилая нянька Агафья. Уловив шаги князя и скрип дверей, она проснулась и живо вскочила со скамьи.

– С приездом, князюшка, – Агафья отвешивала низкие поклоны.

– Не идолопоклонствуй, старая, – Глеб склонился над люлькой сына.

– Спит сладко, Михальчик, – сказал он с умилением, разглядывая сына.

Слуги суетились, чтобы накормить князя с дороги. Но Глеб от ужина отказался и попросил только крынку горячего молока с медом. Пил маленькими глотками, смакуя. Феодора хвалилась.

– Вторая неделя, как встал на ноги и пошел…

Проснулся Глеб Василькович поздно, когда солнце уже высоко поднялось над землей: истосковался за поездку по ласкам жены, которая после рождения Михаила стала ненасытной.

В рабочей палате князя дожидался управляющий Григорий Меркурьев.

– Что нового, боярин? – ответил Глеб на его приветствие.

– Боярин! Слово-то до сих пор непривычное. Какой я боярин. Гришка… да и все тут.

– Ишь ты, сирый, убогий… Не прибедняйся. Разве не ты получил от меня поместье со слугами? Разве не ты возвел в городе палаты, которые уступят только княжеским?

– Так-то оно так, княже…

– Разве не ты стал моей правой рукой, моим управляющим?

– Стараюсь.

– И разве сынок твой Власька не женился на богатой купеческой дочке, которая принесла в ваш дом хорошее приданое?

Власий недавно женился на дочери богатого купца и промышленника из Новгорода и вошел в его дело. Тесть торговал и промышлял пушного зверя в северном крае на Двине и Мезени.

– Дозволь, княже, доложить все по порядку, – начал Григорий. – Как управлялись без тебя. Что произошло на Белоозере за то время, что ты хоронил великого князя.

– Приходи с докладом завтра. Выслушаю тебя. А сегодня хочу отдохнуть с дороги и провести время с сынком.

– Воля твоя, князь. Можно и завтра.

Проводив Григория, Глеб решил заняться сыном. Обув его в крохотные валенки, обрядив в зимнюю шубку и ушанку, вышел с ним во двор. Стал катать Михаила на санках, потом отыскал во дворе небольшой пригорок, затаскивал санки с ездоком наверх и сталкивал их вниз. Катанье с горки маленькому Михаилу понравилось. Свой восторг он выражал громкими радостными возгласами.

Среди белозерских умельцев был искусный резчик по дереву. Глеб заказал ему вырезать из дерева фигурки различных зверюшек: медведя, собаки, рыси, лошади. С сыном Глеб Василькович ежедневно гулял, коли не было снегопада и сильного ветра. А если погода не позволяла идти на прогулку, катал его в коляске по комнатам и залам княжеских палат или показывал вырезанные из дерева игрушки и называл животных.

В течение всей зимы и ранней весны Глеб Василькович не покидал Белоозера и оставался дома. Принимал торговых людей, а больше возился с маленьким Михаилом – катал на санках или показывал игрушки:

– Это собака… Со-ба-ка. А это медведь. Это лошадка.

Михаил еще не мог постигать смысл слова. Он только машинально повторял некоторые звукосочетания: «Бака», что значило «собака».

К собакам маленький княжич был явно неравнодушен. В усадьбе князя Глеба обитало несколько пушистых рыжих лаек, добродушных и игривых. Иногда они проникали в дом, Михаил тянулся к животным и с восторгом восклицал: «Бака, бака!» Кроме лаек у Глеба был еще огромный пес, родившийся от волка и домашней сучки. В отличие от своего отца, которого за агрессивный нрав князь Глеб повелел уничтожить, этот зверь в большей мере унаследовал материнские черты. Он отличался спокойным и миролюбивым нравом, никого ни разу не укусил, не задирал других собак. Но на всякий случай князь Глеб строго-настрого приказал слугам и стражникам его в помещение палат никогда не пускать. Если князь Глеб с сыном выходили на прогулку и им встречался во дворе огромный серый зверь, маленький Михаил пугался, указывал ручкой на животное и, произнося свое обычное «бака», добавлял: «У-у!» Это было выражением детского страха.

Но постепенно Глеб Василькович отучил сына от страха перед огромным псом. Он подзывал его к себе, ласкал, гладил, чесал за ушами. Огромный Пес вел себя спокойно, добродушно. А чтобы окончательно подавить страх ребенка, Глеб впрягал животное в детские санки, сажал в них сына и отпускал. Сильный пес легко тащил санки с маленьким Михаилом.

Кончилась эта история неожиданно. Глеб Василькович, пригласив за компанию Власия Григорьева и одного из старожилов, отправился поохотиться на куропаток. Взяли с собой всех княжеских собак, трех лаек и метиса. Охота прошла удачно. Настреляли целую дюжину птиц. Когда Глеб засобирался возвращаться домой, все три лайки на его сигнал, звук рожка, прибежали к хозяину. Метис не появился. Не откликнулся он ни на звуки рожка, ни на голоса охотников.

– Что же случилось с нашей псиной? Куда сгинул? – с горечью сказал Глеб.

– Зверь есть зверь, – сказал уверенно Власий. – Почувствовал родной дом и сбежал.

Князь Глеб не согласился:

– Домовитый был, вполне ручной. Не могу поверить, чтобы он бежал в волчью стаю. Скорее другое. Встретились ему волки, узревшие чужака. И растерзали его.

– Может быть, и так, – согласился Власий…

Ранней весной приехал на Белоозеро епископ Игнатий. Благословил Глеба и сказал ему:

– Прервалась тогда наша поездка на Кубенское озеро из-за кончины Александра Ярославича. Потом ездил по епархии, знакомился с приходами, освещал новые храмы, рукополагал пастырей. Вот добрался снова и до твоего Белоозера.

– Располагайся в моих палатах, владыка. Занимай флигель, – предложил Глеб.

– Благодарю, княже. Я уже остановился в монастыре у Иринея.

– Как тебе угодно, владыка.

Епископ совершил службу в соборной церкви, в сослужении местного клира. Помянул за упокой великого князя Александра Ярославича Невского и своего предшественника, владыку Кирилла. Потом выразил желание посетить несколько приходов. Князь Глеб сопровождал епископа в его поездках в Карголом, Ухтому, села на левобережье Шексны.

Намеревался Игнатий посетить и село Кинсему на северном побережье Белого озера. Глеб уклонился от этой поездки, опасаясь встретить там свою старую зазнобу. Встречаться с весянкой, ставшей теперь замужней женщиной и, может быть, матерью, он никак не хотел. Отговорился болезнью жены Феодоры и необходимостью оставаться дома. Княгиня действительно прихварывала.

Посетив Кинсему, владыка Игнатий собрался в Спасо-Каменный монастырь, чтобы утвердить его настоятеля. Среди иноков Усть-Шехонского монастыря он подобрал одного грамотного иеромонаха, которого долго и дотошно испытывал на звание Священного Писания, общий кругозор, уменье вести церковную службу.

– Этот, пожалуй, подойдет, – сказал он Глебу и Иринею. Отправившись на Кубенское озеро, епископ Игнатий взял с собой Власия.

– Возможно, на Каменном острове понадобятся строительные работы. Ты можешь оказаться полезным.

Вернулся он из поездки недели через две. Пригасил к себе для беседы князя Глеба и игумена Иринея, повел речь об обстановке на Белоозере, которая его тревожила.

– Слишком вольготно чувствуют себя язычники, – начал он. – До посещения вашего города я посетил ваши приходы в южной части удела, в низовьях Шексны и по ее притокам Согоже и Угре. Там я ничего такого не обнаружил. Но по мере продвижения на север языческие корни стали проявляться все более и более отчетливо.

– Это есть, владыка, – согласился с ним Глеб.

– Монахи Спасо-Каменного монастыря пожаловались мне, что пока они еще не удалились на Каменный остров, они пытались нести слово Божье в среду обитателей прибрежья Кубенского озера. Их усилия вызывали противодействие: отшельники подверглись побоям.

– Если они столкнулись с весянами, то я их знаю как людей миролюбивых, смирных, – возразил Глеб. – Вероятно, отшельники чем-то обидели весян, надругались над их обычаями.

– Защищаешь богохульников. Зря защищаешь. Побывай там и разберись.

– Постараюсь разобраться, владыка.

– Я так полагаю, что лесистая местность к северу от Кубенского озера суть рассадник неверия. Мне сообщали, что некоторые приходские священники потворствуют язычникам. Во всяком случае, мирятся с ними, не ведут должной борьбы.

– Так просто и поспешно эти корни не выкорчуешь. Если чересчур давить, можно легко оттолкнуть людей от Христовой веры. Пусть пока в голове у этих весян остается мешанина, но все же тянутся они к храму Божиему, церковь посещают, детей крестят. И на том спасибо.

– Ты, князь Глеб, как я погляжу, хорошо усвоил взгляды покойного владыки Кирилла. Он часто повторял мне, что в борьбе с язычеством негоже перегибать палку. Крутые меры, принуждение могут оттолкнуть весян от храма Божьего, заставить его потянуться к тайному лесному капищу.

– Разве не так? Я согласен с покойным.

– Не знаю, прав ли он был. Не переусердствуй, князь, в своей терпимости. Побывай на севере удела. Присмотрись. Вероятно, узришь немало возмутительного и кощунственного.

– Непременно побываю на озерах Воже и Лаче. Там живет много весян.

– Там, по сути, двоеверие, – высказался игумен Ириней. – Язычество живуче, очень живуче. От одного крика или призыва оно не исчезнет.

– А надо, чтобы оно исчезло, – произнес Игнатий. – Что вы делаете для этого?

– Ты сам видишь, владыка, – ответил Ириней. – Готовим грамотных пастырей, разъясняем им суть Христова учения, переписываем и распространяем церковные книги. Вот возникли два монастыря. Разве этого мало?

– Наверное, мало, – сказал в раздумье Игнатий.

– Что ты считаешь необходимо еще? – спросил Глеб.

– Вот этого я сам не знаю. Побывай, князь, на севере удела, осмотрись. И будем вместе думать.

Было начало марта. Зима еще держалась прочно, хотя днем на солнцепеке образовывались лужицы, а на Шексне кое-где открывались черные полыньи.

Владыка Игнатий со свитой возвращался в Ростов еще санным путем. Держался прибрежия, чтобы не угодить в полынью. Глеб с Иринархом провожали владыку до первого ночлега, ехали в одном возке. Дорогой продолжали разговор, переходивший временами в спор. Что же делать с язычеством, как искоренить его. Но ответа не находили.

Глава 16. ЖИЗНЬ БЕЛОЗЕРСКАЯ

В течение нескольких лет Глеб Василькович жил на Белозерье, не предпринимая поездок за пределы удела. Исключение составляли визиты в Ростов с целью повидаться с матерью и братом с заездом по пути в Ярославль. В пределах же своего княжества князь Глеб совершал частые поездки в разные уголки белозерской земли. Когда сын его Михаил немного подрос и пошел ему четвертый год, Глеб Василькович свозил его в Ростов, чтобы показать матери и брату с племянником. Родня была в восторге от белозерского княжича, подвижного и неугомонного. Первым делом отец свел мальчика в женский монастырь, чтобы показать его бабке-инокине.

– Это твоя бабушка, – сказал Глеб, указывая на высохшую, сгорбленную старушку в черном монашеском одеянии.

– Ты моя бабушка? – удивился Михаил.

– Родная бабушка. Мама твоего отца.

– А почему ты такая черная?

– Это оттого, что я в монашеском платье. Инокиня я.

– А что такое инокиня?

– Инокиня значит монахиня, обитательница монастыря. Служу Богу.

– А что такое…

Маленький Михаил запнулся, не зная, о чем еще спросить. Как все дети его возраста, он был почемучкой и досаждал взрослым бесконечными вопросами.

Феодора не сопровождала мужа и сына в поездке в Ростов: она снова была на сносях.

На обратном пути Глеб Василькович заглянул на пару дней в Ярославль, погостить у Феодора Ростиславича. Михаил носился по всем комнатам вместе с маленькой Настей, своей невестой.

– Смотри-ка, Глебушка, понравились друг дружке наши ребятки, – сказал с умилением Феодор.

– Дай-то Бог, чтоб до свадьбы чад наших мы с тобой дожили, – вздохнул Глеб.

– Почему не доживем? Доживем с Божьей помощью. И на свадьбе погуляем вволю.

Дважды Глеб Василькович снаряжал дощаники и отправлял Власия в столицу Орды для выкупа полонян. Оба раза тот привозил человек по пятьдесят.

Продолжался приток на Белоозеро беглых людей. Со Средней и Верхней Волги, из-под Костромы, Ярославля, Нижегородской земли, Рязанщины. Некоторые из них оседали на Белозерской земле, другие уходили далее на север, освоенный новгородцами.

С удалением из Ростовской земли прежнего баскака Фатуллы, стихийные бунты постепенно утихли. Файзулла, сменивший удаленного, оказался человеком более гибким и покладистым. С князьями он ухитрялся ладить и сдерживал явное корыстолюбие своих починенных. Он предпочитал не наведываться самолично в белозерский край за сбором дани, а довольствовался тем, что собирал князь Глеб с помощью своих людей. Это было отступлением от той обычной практики сбора дани, какая существовала при прежнем баскаке: его люди рыскали по поселениям, требовали с жителей ханскую десятину, не забывая при этом и о своей выгоде. Князь Глеб, собирая дань, все же знал меру. Поэтому жители княжества почувствовали некоторое облегчение.

При первой возможности Глеб Василькович совершил поездку в северный край белозерской земли, к озерам Воже и Лаче. Край этот лесистый, болотистый, малонаселенный.

Редкие населенные пункты обитаемы главным образом весью и в меньшей степени русичами.

Князь, сопровождаемый четырьмя дружинниками, отправился на север водным путем. Его постоянного спутника Власия на этот раз с ним не было: он отбыл в Орду выкупать полонян.

Весельная лодка Глеба, управляемая гребцами, двигалась вдоль восточного берега Белого озера до впадения в него речки Ухтомки. Отсюда поднялись вверх. Плыли, пока позволяла глубина и киль лодки не уперся в песчаное дно. Далее начинался водораздел между Ухтомкой и более значительной рекой Ухтомой, принадлежащей уже к Онежскому бассейну. На волоке еще сохранились следы полусгнившего бревенчатого настила. Этим путем теперь пользовались редко, и поэтому он был почти заброшен. Местами просека с гатью заросла кустарником.

С усилием пробились к верховьям реки Ухтомы, вышли к озеру Воже или Чарондскому с низменными болотистыми берегами.

На западном берегу озера раскинулось небольшое село Чаронда, которое охватывало изогнутой дугой опушка ельника. Подплыли к селу. Оно не было волостным центром и поэтому не имело собственного тиуна. Главой села считался староста, выбранный жителями. Его изба, как и соседние избы, русские и весянские, были обычными невзрачными жилищами, топившимися по-черному.

Священник, немолодой отец Гурий, жил возле церкви, названной во имя Преображенья Господня. Ему прислуживал в качестве причетника старший сын, тридцатилетний Евдоким.

Князь Глеб познакомился со священником.

– Завтра девятнадцатое августа. Большой церковный праздник, день Преображенья. Так? – спросил князь.

– Преображение Господа Бога и Спаса нашего Иисуса Христа, – произнес нараспев священник.

– Как отмечаете праздник?

– Отметим службой по полному чину. Соберется весь приход. А после службы прихожане станут веселиться согласно древним обычаям.

– Поясни, отче. Что это значит – согласно древним обычаям? Каким обычаям? Языческим?

– Как тебе сказать, княже… – священник запнулся.

– Так и скажи.

– Народное празднество это. У людей много всяких празднеств. Они связаны с древними верованиями в силы природы, лесовиков, домовых.

– Ты не считаешь, что такие празднества или обычаи суть проявления язычества и находятся в противоречии с Христовой верой?

– Не знаю, что и сказать… Мне эти празднества и обычаи не мешают отправлять мои пастырские обязанности. Люди, и русские, и весяне, в храм Божий ходят, младенцев крестят, брак церковью освещается. Правда, бывает, некоторые весяне не сразу идут под венец, а сперва сожительствуют в блуде. Таких увещеваю и привожу в храм.

– Выходит, миритесь с язычеством?

– Смотря что усматривать в язычестве..

– Да многое из того, чем грешат твои прихожане. Веру в лешаков, водяных, нечистую силу, например. А еще в священные деревья, камни.

– Я не спорю, княже… А храм Божий прихожане все-таки посещают. И молятся усердно. А потом… – отец Гурий задумался, подбирая нужные слова. – У всякого человека могут быть свои привычки, пристрастия, кои выходят за пределы его религии. Если он перенял их по наследству от старших, впитал с молоком матери…

Священник опять умолк.

– Понятны твои доводы. С тем, что впитал с молоком матери весянин, приходится мириться. Хорошо и то, что он посещает храм, молится на образа. А надавишь на него – отпугнешь от церкви. Потеряешь паству. И пострадаешь от этого ты, отче? Разве не так?

Священник забормотал что-то невразумительное. Глеб понял общую обстановку, в которой бедному приходскому священнику предстояло жить.

Глеб не принял приглашения ни священника, ни сельского старосты переночевать у них. Уж очень непривлекательными казались их курные избы с прокопченными стенами. Он предпочел заночевать у костра.

Звонницей с набором колоколов храм еще не обзавелся. Возле паперти на столбе было подвешено церковное било – продолговатый кусок железа, выкованный из болотной руды. Сын священника Евдоким, причетник был и за звонаря. Вооружившись металлической колотушкой, он ударял по висевшему на столбе куску железа, созывая прихожан к праздничной службе. Гулкий звон разносился по окрестностям.

Утром собрались прихожане, русские и весяне, которых было большинство, жители села, окрестных деревень и выселков: всего около сотни человек, не считая детворы. Небольшой храм представлял собой простой прямоугольный сруб с главкой, увенчанной крестом на коньке крыши. Он заполнился до предела. Священник пожаловался Глебу, что в другие дни, когда проходили обычные службы, такая масса богомольцев не собиралась.

Отец Гурий отслужил праздничную литургию в сослужении сына – причетника. Потом богомольцы подходили к нему под благословение. Снова послышались удары церковного била, возвещающие об окончании богослужения.

Священник, разоблачившись в алтаре и оставшись в одной поношенной рясе, подошел к Глебу.

– А теперь, княже, узри, как прихожане наши отметят праздник Преображения общей трапезой.

– Это христианский или языческий обычай? – сердито спросил Глеб.

– Религиозная часть праздника закончилась.

– Значит, начинается языческая часть?

– Я этого не сказал. Нигде в Священном Писании не сказано, что всякие праздничные пиршества запрещены, коли они не совпадают с днями Великого поста.

Тем временем вышедшие из храма люди явно что-то затевали. В стороне разожгли большой костер, над которым подвесили котел с водой. К толпе подошли двое парней, ведя на поводу молодых быков.

– Обещанный скот, – пояснил священник.

– Что значит обещанный? – спросил с удивлением Глеб.

– Это значит – скот, предназначенный на заклание для общей трапезы.

Роль распорядителя взял на себя сельский староста Капитон. Он же был и церковным старостой. Капитон приказал людям принести скамью для князя, покрытую домотканым ковриком.

– Порадовал нас князь своим приездом. Вот тебе почетное место, – произнес он, указывая Глебу на скамью.

Празднование затянулось надолго. Сперва два крепких, коренастых мясника закололи быков точными ударами ножа в шейные артерии. Раздался надрывный рев животных, мигом оборвавшийся. Быки осели на колени и завалились на бок. Из ран животных обильно хлынула кровь.

Быков быстро освежевали. Туши разрубили на куски, требуху бросили собакам, ожидавшим своей добычи. Пока мясо варилось на костре в огромном котле, Капитон занимал князя Глеба разговорами.

– Давний обычай. Не нами выдуман. Старики говорят, в те времена, когда этого храма еще не было и весян еще не крестили, обещанный скот вот так же закалывался на капище. Считалось, что его мясо становится угощением для богов и лесных духов.

– Как же потом поступали с мясом обещанного скота? – спросил Глеб.

– А делили между собой и съедали.

– Значит, вы сохраняете старый языческий обычай жертвоприношений.

– Какие же это жертвоприношения? Устраиваем общую трапезу по случаю праздника Преображения. Вот и батюшка так считает. Праздник-то церковный.

Мясники, убедившись, что мясо сварилось, доложили об этом Капитону. Тот, прежде чем подать рукой сигнал к началу трапезы, приподнес большой кусок лучшего мяса на деревянном блюде гостю, князю Глебу. Потом подал по куску дружинникам. Большой кусок, целая ляжка, предназначался священнику, отцу Гурию: он был отцом большого семейства. Матушка пришла с большой плетеной корзиной, чтобы унести домой свою долю.

Потом староста подал знак, и прихожане один за другим подходили к котлу с деревянной тарелкой или деревянной дощечкой, заменявшей тарелку. Мясники вылавливали им из котла куски мяса, сваренные с луком и зеленью. Люди с едой расходились по поляне, располагались на траве. Все с жадностью набрасывались на молодую телятину, как будто давно не ели ее, обгладывали кости. Когда общая трапеза завершалась, к котлу подошла старая женщина, похожая на нищенку. Когда-то у нее была семья. Муж утонул в озере во время осенней непогоды, дети умерли от какой-то внезапно нахлынувшей на селение хвори. А сама женщина тронулась рассудком и превратилась в нищенку. Ей позволили выскрести со дна котла остатки еды.

Во время поездки в северную часть белозерского удела Глеб Василькович выяснил, что еще, по крайней мере, в двух селах, одно из них было волостное, церковные празднества сопровождались общественными трапезами с забоем скота. Забитый скот частично поедали прихожане, частично отдавали духовенству. Это напоминало языческие жертвоприношения дохристианских времен.

Возвратившись в Белоозеро, Глеб Василькович поделился своими впечатлениями с игуменом Иринархом.

– Как нам реагировать на сие? Ты викарий владыки на Белозерской земле. Тебе и решать.

– Давай вместе думать, князь. Ты увидел еще одно подтверждение того, что пережитки здесь зело живучи.

– Нужны меры осторожные и терпеливые, чтобы не оттолкнуть двоеверцев от православного храма.

– И что же ты предлагаешь?

– Для начала один маленький запрет. Лишить язычников права забивать обещанный скот недалеко от церковной паперти, осквернять ее кровью животных. Пусть ищут для такой цели другое место.

– Согласен с тобой. Этот нелепый обычай идет вразрез с принципами Священного Писания.

Во время очередного посещения Ростова князь Глеб нанес визит владыке Игнатию. Епископ был неутомим: много разъезжал по епархии, и не всегда его можно было застать в резиденции. Но на этот раз белозерскому князю повезло. Владыка оказался на месте.

Глеб рассказал о поездке на север и о том, как он стал свидетелем праздника в селе Чаронда на берегу озера Воже. Игнатий выслушал и задумался.

– Не знаю, что и сказать тебе, князь. Язычество надо искоренять или хотя бы ограничивать. Но как? Сразу и не скажешь. А бороться с ним надо.

– Мы с отцом Иринеем решили запретить забивать скот во время церковных праздников рядом с папертью храма.

– Это, конечно, малая и недостаточная мера. Но начнем с этого…

Почти одновременно произошло два семейных события. Белозерская княгиня Феодора родила мальчика, названного при крещении Романом. Глеб по этому случаю пошутил:

– Что же ты одних мальчишек рожаешь? Будем надеяться, что в следующий раз принесешь мне дочку.

Феодора на этот раз рожала тяжело. Младенец родился слабенький, а у матери сразу пропало молоко. Пришлось прибегнуть к кормилице. А Михаил носился по княжеским покоям с торжествующим видом и кричал каждому встречному:

– А у меня братец появился.

Чуть позже, недели через две, ярославская княгиня Марья Васильевна, супруга Федора Ростиславича Черного тоже родила мальчика. По желанию отца новорожденного назвали Михаилом.

Обрадованный Федор послал в Белоозеро гонца к князю Глебу. Передавал через гонца – будут когда-нибудь княжить в двух соседних княжествах, Белоозере и Ярославле, два Михаила. Марья тоже рожала тяжело, болезненно и после родов заболела родильной горячкой.

Глеб Василькович известил мать о рождении еще одного сына, Романа. Имя Роман было одним из самых распространенных среди князей Рюриковичей.

Тем временем князь Федор Ростиславич засобирался в Орду. Его отношения с боярами опять осложнились. Один из братьев княгини-матери, Ксении, когда Федор Ростиславич резко оборвал его в споре, сказал вызывающе:

– Ты не показывай свой норов, пришлый князь. Теперь у нас есть свой княжич Михаил. Если что, мы Михаила посадим на ярославский стол, а тебе укажем путь-дороженьку.

Федор Ростиславич смолчал, но подумал про себя – а ведь могут и указать, чтобы самим править Ярославлем именем малолетнего Михаила.

И он решил отправиться в Орду, чтобы заручиться поддержкой хана, получить из его рук ярлык на княжение. Перед дальней дорогой Федор посетил Ростов, чтобы посоветоваться с князем Борисом Васильковичем.

Но Борис не посоветовал ему ехать в Орду. Хан Берке болен и делами уже не занимается. На роль его преемника претендует один из его родственников, внуков Батыя, Менгу Темир. Он постепенно прибирает власть к своим рукам, но пока предпочитает оставаться в тени. Вряд ли он станет слушать Федора. Надо ждать.

Но Федор Ростиславич не послушался Бориса Васильковича и все-таки выехал в Орду. Об этой поездке он рассказал впоследствии князю Глебу.

Хан Берке был прикован к постели и никого из посетителей не принимал. Текущими делами занимался Менгу Темир. Он не принял князя Федора, который заявил ему о своем желании получить ярлык на ярославское княжение.

– Это право хана давать ярлык на княжение, – заявил Менгу Темир.

– Но хан тяжело болен. Никого не принимает, – возразил Федор.

– Значит, наше дело набраться терпения и ждать, пока хан не выздоровеет или не отдаст Богу душу, – ханский родственник повторил многозначительно: – Ждать.

Менгу Темир послал ярославского князя к своей первой жене, пользовавшейся в Орде немалым влиянием.

– Если тебе, князь, необходимо решить какие дела, обращайся к моей жене. А у меня из-за болезни хана много дел. Не могу уделять тебе внимания.

Жена Менгу Темира приняла Федора приветливо, кормила его фруктами и сладостями. А ярославский князь добился ее расположения тем, что умело льстил, хвалил ее мужа, высказывал надежды, что если Менгу Темир станет ханом после кончины Берке, то это будет мудрый правитель. И он, князь Федор, был бы счастлив оказаться слугой такого правителя.

Будущая ханша попалась на льстивые речи русского князя и неожиданно предложила ему жениться на ее дочери, будущей ханской дочери. Федор ответил льстиво:

– Великую честь оказываешь. Польщен твоей добротой. Но вот ведь какое дело… Я уже женат. А у нас, православных, нет такого обычая, чтобы иметь больше одной жены. Вот если бы я был вдовцом…