Текст книги "Мэр моего сердца (СИ)"

Автор книги: Лера Виннер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 21 страниц)

Глава 11
Привидения

Строго говоря, называть «Привидения» кварталом было преувеличением. Так именовали одну сторону улицы, ведущей к центральной городской дороге и кончающуюся главным корпусом местного университета. На другой ее стороне были преимущественно пустыри или заколоченные, покинутые хозяевами старые частные дома. Жилых, к моему удивлению, осталось не больше двух, но в одном из них, как ни странно работал дворовый магазин корма для домашней птицы.

– Гиблое местечко, – когда мы перешли дорогу, Саша остановился, опустив руки в карманы.

– Да, – я не стала торопить, давая ему оглядеться. – Здесь легко стать суеверным, потому что оно всегда было таким. Видишь?

Я указала ему вперед, туда, где располагался университет и видна была дорога, по которой среди машин катился старенький троллейбус.

– Мне нравилось когда-то: жизнь и смерть, прошлое и настоящее.

Мимо нас к «зебре» устремилась очень полная девушка с коляской, и теперь уже Саша придержал меня за локоть, уберегая от тычка в бок.

Всего на мгновение, но мы оказались почти прижаты друг к другу на узком тротуаре, и именно в этот момент его голос раздался у меня над ухом:

– Ты уверена, что здесь царит смерть?

Ничего особенного в этом вопросе не было.

Напротив, он прозвучал более чем уместно в исполнении туриста, которого таскают по развалинам и рассказывают страшные байки.

Для полноты картины не хватало разве что пригласить его поглазеть на французские белокаменные гробницы.

– А на что еще это похоже?

Я подняла лицо как раз вовремя, чтобы встретиться с ним глазами, и хотя стоять так близко было уже почти неприлично, все равно помедлила, прежде чем сделала шаг назад.

Уже не в первый раз мы встречались глазами вот так – вроде бы внезапно и непреднамеренно, но так, что у меня оставалось почти параноидальное ощущение того, что Саша наблюдал за мной непрестанно, подгадывая подходящий для этого момент.

– На старые дома.

– Они очень старые, – спустя еще один вздох я, наконец, отстранилась от него, поправила ремешок сумки и медленно пошла вперед вдоль старинной кирпичной кладки и заколоченных досками окон. – Это купеческие дома. При советах здесь были общежития, потом отдельные квартиры.

Повернув во двор, я всё же бросила взгляд через плечо, проверяя, следует ли Саша за мной.

Он так и не вытащил руки из карманов, шёл с задумчивым и серьёзным видом, но не отставал.

– Это мало похоже на человеческое жильё.

Несмотря на эту кажущуюся погруженность в себя, он увидел то, что я хотела ему показать, – четыре кирпичные арки с полукруглыми входами, в которых были повешены ворота давно пустующих гаражей.

– Да. Это бывшие конюшни. Сначала в них тоже были квартиры. Со временем, когда коммуналки разъехались, их превратили в гаражи.

Это была достаточно тривиальная история, имевшая место во многих городах, и я не предполагала, что она может произвести сколько-нибудь яркое впечатление на Александра. Скорее уж просто хотела показать ему старые конюшни.

Однако он подошёл ближе и положил ладонь на битые временем, дождями и ветрами кирпичи.

Стоя сбоку, я видела, как его брови сошлись на переносице, а губы дрогнули. Создавалось впечатление, что он прислушивался к самой стене, и каким бы бредом это ни казалось, я не стала ему мешать.

В конце концов, у всех есть свои маленькие чудачества. Кто-то слушает стены, кто-то крадёт музейные ценности из чужих дворов.

– Здесь до сих пор кто-то живёт? – Саша вернулся в реальность раньше, чем я.

Качнув головой, я посмотрела в том направлении, куда он указывал, и оказалось что во втором, соседствующем с конюшнями, доме есть целые окна на первом этаже. Пыльные, грязные… Но зашторенные, и на одном подоконнике даже виднелся чахлый маленький алоэ.

– Надо же. Я думала, тут давно никого нет. Возможно, старики или бездомные.

– Пойдём посмотрим?

Он снова перехватил мой взгляд, и мне захотелось рассмеяться.

– Что, если нас ограбят и убьют?

– Благодаря тебе, нам есть чем защищаться.

Подкол вышел мягким и настолько дружеским, что мне ничего иного не оставалось, кроме как пожать плечами.

Вход был прямо перед нами, – ветхая подъездная дверь без замка заметно покосилась, но еще не упала с петель.

Саша направился к ней, и я всё же преградила ему дорогу, чтобы сделать последнее предупреждение:

– Я даже подростком там не была.

– Тем более это нужно исправить. Любопытство должно быть удовлетворено, Виктория.

Прикосновение было последним, чего я ожидала, но Саша вдруг взял меня за руку, сжал пальцы чуть крепче, чем это было прилично, и повёл за собой.

Когда он потянул за ручку двери, петли противно скрипнули, навевая ассоциации со склепом, и мгновение спустя мы оказались внутри.

Длинный, коридорного типа подъезд, освещённый одной тусклой лампочкой, пах сыростью, пылью и свежей землёй.

Я остановилась, разглядывая огромную паутину над электрическим щитком, из которого выползали многочисленные провода.

– Чудо, что оно ещё не сгорело.

– Такие дома не горят, – Саша отозвался немного невпопад, глядя куда-то вправо.

Присмотревшись, я поняла, что там в темноте утопает деревянная лестница, ведущая на второй этаж.

– Когда-то мне было их очень жаль. Я думала, что в них получился бы отличный музей. Особенно когда пошла мода на все купеческое и восстановление исторической памяти.

Двери здесь были преимущественно деревянными, старыми. Одна из них оказалась опечатана, еще две затянуты паутиной, в четвертой был вовсе сломан замок и ручку привязали к стене старым шнурком.

– Гиблое место.

Ответить мне Саша не успел, потому что дверь, расположенная по другую сторону коридора, распахнулась, и в подъезд буквально выкатился средних лет мужик в вытянутом спортивном костюме. Дрянным алкоголем от него разило так, что захотелось шарахнуться, да и Саша потянул меня назад, за свое плечо.

Мужик же не обратил на нас ни малейшего внимания. Поднявшись на четвереньки, он очень целеустремленно пополз вперед, и на мгновение мне показалось, что его лицо неестественно исказилось, нос сполз на бок, а уголок губ, наоборот, – вверх.

Спровоцированное полутьмой, атмосферой и его непотребным состоянием видение оказалось настолько жутким, что я непроизвольно вцепилась в Сашин рукав. Ноги приросли к деревянному полу, и…

– А вы что тут шарите? – вслед за мужиком из квартиры показалась огромная, как гора женщина в вытянутом халате с цветочками. – Что надо? Пошли вон, пришибу!

– Кажется, нам тут не рады, – Саша шепнул это мне на ухо едва слышно, и, взяв за локоть, потянул за собой.

Благодарить его за это вслух было глупо, но, очутившись на улице, я первым делом вдохнула полной грудью, и только потом покосилась на оставшийся позади дом.

– Старолесск во всей красе.

Он нечитаемо усмехнулся, и мы быстро пошли обратно, к перекрестку.

Давящее ощущение ледяного и тяжелого взгляда, устремленного в затылок, покинуло меня только когда мы миновали «зебру» и остановились там же, где нас по моей просьбе высадил таксист. Прямо за спиной был супермаркет, рядом стоял цветочный киоск.

Тут была жизнь, которая почти не ощущалась в «Привидениях».

– Могу тебя спросить?

Оказалось, что Саша снова смотрит на меня внимательно, почти испытующе.

– Конечно.

Мне было в целом приятно общаться с ним, а сейчас поговорить хотелось особенно. Как будто это могло помочь окончательно стряхнуть с себя возникшее в доме оцепенение.

Саша кивнул, бросил взгляд на «Привидения».

– Что у тебя за отношения с этим городом? Сначала мне казалось, что ты его просто презираешь. Вместе со всеми, кто живёт в нём и не смог или не захотел уехать, в отличие от тебя. Потом я подумал, что ты его боишься. Сейчас всё выглядит так, будто ты любишь это место, но с ним связано слишком много… плохого.

Он снова повернулся ко мне только на последнем слове, и я невольно передернула плечами, потому что в каждом из своих предположений он был до определённой степени прав.

И всё же мне требовалась пара минут, чтобы сформулировать верный ответ.

По большому счету, я не пыталась прийти к конкретному выводу по этому вопросу даже наедине с собой. Все эти годы Старолесск был просто прошлым, о котором я не скучала, и к которому не хотела возвращаться. Очутившись здесь снова, – не по своей воле, – я порядком удивила саму себя, поняв, что мне интересно рассказывать его мрачные легенды.

Развернувшись, я медленно пошла назад, к остановке, а Саша так же молча последовал за мной. Он то ли не надеялся на ответ, то ли давал мне время его обдумать. В любом случае у меня была возможность отшутиться или перевести тему, но мне вдруг стало интересно, как это может прозвучать.

– Пожалуй, всего понемногу. Я мало думала об этом городе, уехав из него.

– А семья? У тебя не осталось здесь родных?

Он смотрел на дорогу, хотя не знал, какой именно автобус нам нужен, и я мысленно согласилась с тем, что такие разговоры проще вести, глядя в пространство.

– Нет. Мама вышла замуж, когда я перешла на второй курс. Гурам хороший человек, очень любит её. И меня. Они три года прожили вместе здесь, а сразу после свадьбы уехали в Батуми. Больше никого и не было.

– А отец?

Понимая, что уже рассказываю лишнее, то о чем меня не спрашивали, и то, что по определению не может быть никому, кроме меня, интересно, я тем не менее пожала плечами:

– Они развелись, когда я была маленькой. Всё по классике: водка, женщины. Он умер, когда мне было пятнадцать, но я не слишком сильно по нему скучала. Он был отцом только на бумаге. А у тебя?

Встречный вопрос был неуместен так же, как и его вопрос об отце. Как будто я хотела от него платы за свою внезапную откровенность.

Саша хмыкнул и перевёл взгляд себе под ноги:

– А у меня всё как по писанному, идеальная семья: любящие и заботливые родители, две собаки и кот. Красивый дом, в котором по выходным пахнет пирогами. Младшая сестра, мечтающая заниматься пиаром. Кстати, у неё это действительно неплохо получается. Как на открытке.

Пока он говорил, на его губах блуждала тёплая, едва ли осознанная им полуулыбка. Та самая, с которой говорят о по-настоящему любимых людях и дорогих вещах.

– Здорово, – я произнесла это без зависти, абсолютно искренне. – Когда-то мне не верилось, что может быть так. Что в принципе бывают такие семьи, счастливые и благополучные от начала и до конца. Наверное, пресловутая детская психотравма.

– Но потом ты всё-таки в это поверила?

К остановке подошёл нужный нам автобус, и я собралась, решая, что делать: прекратить эту странную беседу и бежать к нему или подождать следующего.

Безошибочно поняв, в чем дилемма, Саша коротко коснулся моего плеча, указал на магазин. Разве что вслух не добавил, что там наверняка есть кофейный автомат, и нам обоим нужно перевести дух после своей дурацкой вылазки.

Прятаться за очередным кофе показалось мне недостойным.

– Потом – да. Когда увидела Кречетова с Полиной.

Саша нахмурился, остановился напротив меня, недвусмысленно оказавшись при этом между мной и остановкой.

– Ты ведь Кречетова, если не ошибаюсь. Но почему-то кажется, что ты говоришь не о брате.

Это было уже вторжение в душу – несанкционированное, опасное. И всё же не бесцеремонное.

Не любопытство, но подлинный и мягкий интерес.

Инстинктивно сдвинув сумку так, чтобы она была передо мной и между нами, я оставила руку лежать на ремешке.

– Антон мой бывший муж. Мы познакомились, когда я училась на четвёртом курсе. Он старше меня на восемь лет.

– Он был твоим преподавателем?

– Недолго. Один семестр. Как ты догадался?

– Нужно было сделать что-то исключительное, чтобы тебя обаять. И это «исключительное» должно было быть связано с искусством.

Попадание оказалось настолько точным, что я невольно рассмеялась:

– Лучше и не скажешь! Да, он был моим преподавателем. Потом, когда они с Полей поженились, я поняла, что у них получилась семья, которой не было у нас. Всё вдруг оказалось так складно. Дети, бизнес, общие и личные интересы… Просто сложилось, как пазл. И то, о чем ты спрашивал, по поводу города. В Старолесске я такого не видела. Когда Гурам переехал к нам, маму все осуждали. Меня дразнили в школе за отчима-грузина. Все эти мерзкие сплетни о том, что он живёт с нами обеими. Они даже не поженились сразу, потому что, когда пошли подавать заявление, у них спросили: «Куда в таком возрасте?» Мама, расстроилась, он устроил в ЗАГСе скандал. Здесь просто так не принято. Я не презираю этих людей, потому что им правда живётся хреново: сложно найти работу, сложно выжить, почти нереально найти что-то, что они полюбят. Стыдно мечтать о большем, чем место за прилавком и некогда что-то любить, нужно отдавать кредиты и сражаться с бытовым адом.

Я осеклась, глядя Саше в глаза, потому что задохнулась. А ещё – потому что подобная мысль впервые пришла мне в голову.

– Я просто знаю их. Знаю, как это устроено. И когда я смотрю на это, мне становится страшно.

– Потому что ты не хочешь справляться с этим снова?

Он сделал шаг ко мне, и мы оказались почти до неприличия близко. Настолько, что я смогла вдохнуть и закончить:

– От мысли, что тогда я могла струсить и остаться здесь.

Глава 12
Старые связи

Марьяночка Лапина, в полном соответствии с фотографией в социальной сети, оказалась стареющей, тощей и очень злобной тёткой.

Игорь Трофимович же в последний момент изменил свои планы, и, явившись на следующее утро в Выставочный центр, я вынуждена была довольствоваться только одной художницей.

И мне, и Богатырёву её хватило за глаза.

Зачем-то нарядившаяся цыганкой Марьяночка закатывала глаза, жеманничала, звенела дешёвыми алюминиевыми браслетами и заламывала за свои произведения такие цены, что даже я, повидавшая немало столичных и не только живописцев, искренне восхитилась.

Услышавший суммы Геннадий Петрович сначала залился краской, потом побледнел, и в какой-то момент мне даже захотелось сочувственно сжать его локоть или подбодрить, похлопав по плечу.

Ему было неловко за саму ситуацию и стыдно за человека, с которым он меня свёл, и в этом я его прекрасно понимала.

Он не мог извиниться за Марьяночку точно так же, как я не могла сказать ей, что её мазня не стоит и десятой доли желаемого, и, по большому счету, ей самой следовало бы приплачивать смельчакам, готовым повесить это себе на стену.

Элементарная этика, ничего кроме.

Помимо представленных мне в первый визит в центр, в фондах хранились ещё две картины Марьяночки, явно подаренные и фактически навязанные ею музею. Когда я попросила показать и их, директор горячо заверил меня, что главного хранителя по досадному совпадению нет на месте, а без неё сделать это будет весьма затруднительно.

Огорченная тем, что прямо сейчас никто ей платить не собирается, Марьяночка удалилась, покачивая костлявыми бёдрами.

Мы с Богатырёвым проводили её одинаково напряжёнными взглядами, в равной степени опасаясь, что она вернётся.

Навстречу Марьяночке шел невысокий крепкий мужчина. Он любезно поздоровался с ней, но художница едва чиркнула в ответ, демонстрируя и ему тоже, насколько она уязвлена.

Мужчина кивнул ей ещё приветливее, но задерживать не стал.

Зацепившись взглядом за нас, он пошёл ещё быстрее, и по мере его приближения я почувствовала, как на губах расцветает широкая и искренняя улыбка.

– Максим Вячеславович?

Он остановился, глядя на меня недоуменно и вместе с тем заинтересованно.

Не узнавал.

Зато я узнала его сразу, – та же стремительная походка и смешинка в глазах. Только седины в чёрных волосах стало больше.

– Виктория Сергеевна, – Богатырёв посмотрел на меня с известной настороженностью. – Вы знакомы?

Я не стала отвечать, потому что лицо Максима Вячеславовича дрогнуло.

– Виктория?

Он всегда произносил моё имя как-то по-особенному, так, что я и правда чувствовала себя всемогущей победительницей.

Услышав эту интонацию, я, не задумываясь, шагнула вперёд, и Захаров обнял меня так же, как обнимал в седьмом классе, когда я заняла восьмое место на Всероссийской олимпиаде по его предмету. Похлопал по спине и погладил так ласково, словно до сих пор мной гордится.

– Значит, теперь Кречетова, – отступив на шаг, Максим Вячеславович окинул меня ещё одним, на этот раз цепким взглядом. – Красавица. Вот, Геннадий Петрович, познакомьтесь ещё раз, – развернувшись к Богатырёву, он указал на меня рукой. – Моя лучшая ученица. Единственный ребёнок, ради которого я готов был учительствовать.

В конце девяностых доктор исторических наук Максим Захаров пришёл в нашу школу преподавать. Уволился он в тот год, когда я перешла в девятый класс, но именно ему я во многом была обязана своими познаниями в его науке и страстью к искусству.

– Надо же. Не знал, что вы отсюда родом, – Геннадий Петрович мне улыбнулся, но улыбка эта вышла насквозь фальшивой.

Если Захаров и правда был рад меня встретить, то его взгляд переменился, стал холодным, оценивающим, испытующим. Всего на секунду, но этого мне хватило, чтобы собраться.

– Я уехала сразу после школы, но Максим Вячеславович остался моим любимым учителем, – я чмокнула Захарова в щеку так же, как обнял он, как делала в детстве.

Он тихо и тепло рассмеялся, разворачиваясь ко мне.

– Значит, «Минерва». Жена того Кречетова.

– Бывшая жена, – я продемонстрировала ему правую руку без обручального кольца. – У нас теперь высокие платонические отношения.

– Не сомневался в вас обоих! С Антоном мы несколько раз пересекались на конференциях. Очень толковый человек, интеллигентный. Блестящий профессионал. А я вот тружусь заместителем у Геннадия Петровича.

– Не буду вам мешать, – как будто очнувшись, Богатырёв кивнул нам обоим, развернулся и направился в ту сторону, где располагался его кабинет.

Во второй раз за полтора часа он удивлял меня своей тактичностью: сначала солидарностью с моим мнением по поводу Марьяночки, теперь – тем, как вовремя удалился, чтобы не мешать мне задавать Захарову неудобные вопросы.

– Заместителем?

Про него много говорили когда-то. В частности, что карьеру в Москве он променял на Старолесск, потому что его жена не хотела уезжать отсюда.

Максим Вячеславович хмыкнул с пониманием, провожая Богатырёва взглядом.

– Если он кажется тебе тюфяком, то напрасно. Геннадий хорошо знает своё дело. К тому же, умеет добывать для центра инвестиции, а это для нас в последние годы главное. Знаешь про Стаса?

На этот раз чуть слышно фыркнула я:

– Не могу привыкнуть к этой мысли. Кстати, почему он вам не поможет? Вы ведь находитесь в городском ведении? Или дела настолько плохи?

– Всего понемногу, Викуша, всего понемногу, – коснувшись моего плеча, он, вопреки ожиданиям, повёл меня к выходу, а не пригласил в кабинет на чай.

Однако шли мы медленно, и Максим Вячеславович успевал рассказывать:

– Гриша Степанов ходил к нему, когда Стас стал мэром. Кто знает, возможно, что-то бы из этого и вышло…

– Наш Гриша?

Судьбой одноклассников я никогда не интересовалась, но Гришка точно не был дружен с Павловым. Если он пошёл просить денег для центра, значит ситуация была весьма плачевной.

– Да-да, наш Гришка, – Захаров странно опустил глаза, потер переносицу. – Он здесь работал. Старшим научным сотрудником. Пришёл из музея вслед за мной, когда перевезли фонды.

В том, что Степанов свяжет свою жизнь с музейным делом, я ещё в юности не сомневалась, но всё же что-то в сказанном было неправильно, резало слух.

– Тогда почему не получилось? Неужели старые обиды?

Максим Вячеславович остановился, чтобы видеть моё лицо.

– Гриша погиб, Вика. Поскользнулся на ступеньках в собственном подъезде. Зима, гололёд, лестница старая… – махнув рукой, он всё же не выдержал, перевёл взгляд в сторону. – Через неделю после того разговора. Все переключились на похороны, Стас тогда только осваивался. Как-то всё забылось.

Понимая, о чем он говорит, я всё равно почти не слушала. Пол поплыл под ногами, а вместо пейзажа, висящего на стене, виделось лицо Гриши Степанова, – заострённое, сосредоточенное. Искорки любопытства за стёклами очков.

– Странно. Мы виделись с Юлькой, она ничего не сказала. Ни про вас, ни про него.

Максим Вячеславович кивнул коротко, с пониманием:

– Да, Юленька наш главный хранитель. Наверное, решила, что это не будет тебе интересно. Кто помнит бывших учителей и одноклассников.

Он не жаловался, не упрекал, просто констатировал факт, а я старалась дышать ровно.

– И… Где он?

– На Монастырском. В старой части, с родственниками, – наконец снова посмотрев на меня, он вытащил из кармана и протянул мне свой телефон. – Забей свой номер. Я напишу, как найти, если вдруг захочешь съездить.