Текст книги "Мэр моего сердца (СИ)"

Автор книги: Лера Виннер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 21 страниц)

Глава 32
Долгая дорога

Перегруженный машинами Старолесск уже начал замирать в вечерних пробках, и, воспользовавшись этим, я на первом же светофоре записала голосовое сообщение для Саши: коротко, по делу, без лишних эмоций.

Не хотелось пугать его, хотя внутри я сама дрожала от страха.

До сих пор творящееся вокруг представлялось мне… Нет, не игрой и не имитацией кино. И всё же до нападения у Выставочного центра я не осознавала в полной мере, с какой силой нам пришлось столкнуться.

Некто или нечто, устроившее всё это, не просто управляло теми мёртвыми людьми, принуждая тела исполнять свою волю. Они были сильны и беспощадны, и на пути к своей цели не останавливались ни перед чем.

Если бы это случилось в торговом центре, Богатырёв не оказался бы рядом. Мне пришлось бы отбиваться от них самой.

Или отдать Димку.

От этой мысли меня почти затрясло, хотя сам мальчик казался спокойным. Напряжённым, да. Сосредоточенным. Но точно не напуганным и готовым удариться в панику.

Мы ехали молча, потому что он не хотел меня отвлекать, а мне приходилось делать над собой усилие, чтобы расслабиться.

Руки и правда будто знали сами. Я ехала, поворачивая подчас неожиданно для себя самой, не зная конечной точки маршрута и не задумываясь, почему происходит так.

Выходило, что меня и правда вело кольцо, и при иных обстоятельствах я бы, вероятно, над этим даже посмеялась. Неспроста мне чудилось, что защита – это ещё не всё…

Когда мы встали в очередном заторе, я вытащила телефон, чтобы проверить входящие.

Ни звонков, ни сообщений не было. Моё голосовое, отправленное Саше, так и осталось даже не просмотренным, и этот факт отозвался внизу живота стылый холодом. Что, если…

Слева произошло какое-то движение, Димка резко выдохнул, и я повернула голову, стараясь одновременно подавить внутреннюю дрожь, потому что точно знала, что именно увижу.

Женщина в соседней машине. Ухоженная блондинка с длинными волосами, намного старше меня. Сидящий за рулём мужчина был обычным, только хмурился из-за каких-то своих мыслей, а вот её лицо кривилось, теряло форму. Прильнув к окну, она таращилась на нас, скалилась, мечтая добраться.

Всего на секунду, но меня поразила невозмутимость её спутника. Неужели в самом деле не замечал? Не просто не видел, а не чувствовал, что живёт с кем угодно, но уже не с собственной женой?

Светофор все не переключался, а женщина тем временем приподнялась на сидении и отстегнула ремень.

Деваться было некуда, и я сжала руль в надежде, что нам повезет и появится зазор, в который можно будет проскочить. И что стекла в нашей машине пуленепробиваемые.

Димка странным образом успокоился. Посмотрев на него, я с удивлением обнаружила, что напряжение в нём сменилось чем-то другим. Ожиданием? Предвкушением?

Женщина тем временем опустила стекло, высунула руку с безвкусным, хотя и дорогим маникюром, потянулась в нашу сторону.

Кончики ее пальцев почти коснулись тёмного металла, но и этого оказалось достаточно, чтобы и без того изуродованное лицо стало ещё отвратительнее, кривясь от боли.

Она не издала ни визга, ни шипения, но отдернула руку, прижала её к груди, как если бы баюкала большой и болезненный ожог.

Мужчина на водительском сидении продолжал просто смотреть вперёд, без эмоций, без понимания происходящего.

Всего лишь пребывал в трансе, пока завладевшее ее телом существо пыталось сделать своё дело.

К счастью, пыталось безуспешно.

Димка тихо и как-то очень по-взрослому засмеялся, подался вперёд через меня, чтобы показать одержимой язык.

– Обломись, тварь! Ты же не думала, что на этой «тачке» нет охрененной защиты⁈

Последняя фраза была адресована уже мне, и, повернувшись к нему, я едва не вдавила в пол педаль, потому что что-то в Димке изменилось.

Это были не перемены, вызванные творящимся вокруг, и не что-то, чего я не замечала раньше. Скорее, это проступил… второй слой? Нечто, сделавшее его неуловимо, но так однозначно похожим на Сашу.

Общая природа. Та же самая суть.

Наконец включился зелёный, и я сорвалась с места, безжалостно подрезая такси, спеша пересечь следующую улицу до того, как мы застрянем и на ней тоже.

На город постепенно опускался вечер, и транспорта не становилось меньше, но, петляя переулками, мы сумели объехать самые длинные, глупые и опасные пробки.

Заводской район я знала плохо, если не считать центральной его улицы, но ещё в моём детстве он славился количеством гопников и алкашей. Самый подходящий контингент для того, кому нужна небольшая армия одержимых…

Этот район был самым старым и самым большим в Старолесске. К нему же относилось и Монастырское кладбище, и дом Туманова, и последнее хоть немного, но ободряло.

Помимо серых «хрущевок» и каменных двухэтажек, здесь была и пара-тройка вполне приличного вида «сталинок», и мы свернули во двор одной из них.

Заглушив мотор, я оставила руки лежать на руле, потому что пальцы побелели и слегка дрожали. От напряжения? От страха? От той силы, что владела ими?

Димка потянулся и сжал моё запястье:

– Ты молодец. Даже не представляешь, как круто все сделала. Я бы, наверное, так не смог.

У него была сухая и приятно прохладная ладонь, а жест получился почти противоестественно уверенным для ребёнка.

Я посмотрела на него, и в темноте салона стало особенно заметно, что глаза у него сияют.

– Тебе и не положено. Я взрослая.

– А ещё сильная, умная и независимая, – он кивнул и убрал руку, отстегнул ремень безопасности. – Идем? Думаю, нас уже заждались.

Ставя машину на сигнализацию, я заставила себя не смотреть на телефон. После. Потом. Когда Дима окажется в безопасности.

Мы почти бегом поднялись на второй этаж, из-за высоты потолков сравнимый минимум с третьим, и я надавила на звонок квартиры под номером 78.

Открыли сразу же, как будто хозяин и правда стоял на пороге, и в проёме появился одетый в джинсы и джемпер Максим Вячеславович.

– Добрались!.. – он выдохнул это единственное слово нервно, с облегчением, и, схватив нас обоих за руки, затянул в квартиру.

– Максим…

Я попыталась начать, дыхание сорвалось от быстрого подъёма и голос прервался, но продолжать или начинать с начала не потребовалось – Захаров покачал головой, давая понять, что это не требуется:

– Я знаю. Богатырёв в больнице. Мне нужно ехать.

– Он сильно пострадал⁈ – Димка не просто опередил меня, а едва не подпрыгнул.

Максим Вячеславович посмотрел на него странно. В этом единственном, не слишком долгом взгляде я, даже глядя в профиль сумела прочитать и неверие, и восторг, и нежность. И то же желание защитить, которым фонило от Светланы. Которое испытала я сама, ввязываясь в заведомо безнадежную драку с пятью потусторонними существами. С которым Богатырёв фактически закрывал его собой.

– Рука сломана, но, думаю, в целом ничего страшного. Позвонил он мне сам, – словно отгоняя наваждение, Захаров задумчиво потер подбородок, а потом повернулся ко мне. – Отдыхайте. Что бы ни происходило, из квартиры не выходить, никого, кроме нас и Александра не впускать. Даже если явится Михалыч или кто угодно, кого ты знаешь, – надев куртку, он запустил стоящий на комоде рядом со входной дверью метроном. – Сделай так. Это старая вещь, надёжная. Тот, кто попытается тебя обмануть, через неё не пройдёт. Еда в холодильнике.

Потрепав Димку по голове ласковым, как будто самым естественным на свете жестом, Максим Вячеславович схватил лежавшие рядом с метрономом ключи и ушел, а мы остались в его квартире одни.

Глава 33
Немножко правды

В первую минуту тишина, нарушаемая лишь моим тяжёлым дыханием, оглушила.

Димка моргнул, как если бы хотел спросить, был ли Захаров на самом деле или примерещился, а потом снял куртку и принялся расшнуровывать кроссовки.

Я же присела на тумбу для обуви и наконец посмотрела на телефон.

Пусто. Сообщений от Саши не было.

– Да где же ты?..

Прошедший было в сторону кухни Дима вернулся, остановился рядом со мной и тоже посмотрел на телефон.

– С ним всё в порядке. Разве ты не чувствуешь?

В его тоне было столько уверенности и вместе с тем осторожного недоумения, что я невольно улыбнулась в ответ:

– Нет.

Усмешка вышла короткой и горькой, но Димка как-то неожиданно по-взрослому пожал плечами, увидев её:

– Ничего, научишься. Когда начнёте жить нормально.

Он забрал у меня мобильный, и этот нехитрый жест поразительным образом привёл в чувство, заставил подняться и снять куртку.

– Что значит «нормально»?

– Ну… Как могут жить мужчина и женщина, – он всё-таки запнулся и отвел взгляд, но тут же тряхнул головой. – Пить хочется. Как думаешь, ничего, если чаю возьмём?

И в развороте его плеч, и в голосе по-прежнему слышалось такое же не по годам взрослое напряжение. Страх за Богатырёва. Растерянность, быть может.

Знал ли он?

Выходило, что нет.

«Мы быстро взрослеем… »

Скинув обувь, я сделала глубокий вдох.

– Знаешь, что… Давай поедим. Максим Вячеславович разрешил пользоваться холодильником.

Это была в большей степени попытка успокоить его, хотя и заведомо провальная. Мы оба это понимали, но Димка посмотрел на меня и вдруг сделал попытку улыбнуться:

– Приготовишь? Мне не хочется, но когда они вернутся, ужин точно понадобится.

Сказанное вполне осознанно «они» резануло слух, но переспрашивать я не стала. Слишком много ещё было такого, что я просто не могла понять, а он воспринимал настолько естественно. Должно быть, потому что это и было его жизнью. И рассудительность его была ничем иным, как спокойствием парня, точно знающего, что детдом – это лишь этап. Период, который нужно пережить и остаться целым морально и физически, чтобы после забыть, как страшный сон, и двинуться дальше.

В холодильнике нашлась кастрюлька с заботливо почищенной к нашему приходу картошкой, а в морозилке – мясо. Подумав немного, я сунула его под теплую воду размораживаться.

Если Захарову в самом деле удастся выцарапать Геннадия у врачей…

Воспоминание о том, как сверкнул на солнце его кастет отдалось волной стылого холода по спине. Добропорядочному директору Выставочного центра не полагалось носить при себе подобное. Максимум, что он мог иметь в кармане для самозащиты – перцовый баллончик. И если на место приехала полиция, объясняться с ними…

Тряхнув головой, я отогнала от себя эту мысль. Даже если у Богатырева не все было предусмотрено, Саша наверняка сможет…

Разумеется, если вообще вернется.

Понимая, что готова позорно завыть от неизвестности и несвойственной мне беспомощности, я развернулась к Димке, но его в кухне не оказалось.

Мальчик явно пошел исследовать чужую квартиру, и, памятуя о том, как отреагировал на него Максим Вячеславович, я выключила воду и, стараясь ступать неслышно, отправилась на поиски.

Дима обнаружился буквально за стеной, в гостиной. Стоя перед антикварным круглым столиком, он держал в руках фотографию в деревянной рамке.

– Это его семья, да?

Он не обернулся, но обратился ко мне негромко, точно зная, что я рядом.

Подойдя ближе, я взглянула на снимок в его руках. На нем был сам Захаров, хотя и порядком моложе, красивая женщина с коротко остриженными светлыми волосами и широко улыбающаяся девушка.

– Да. Жена и дочь.

– Где они сейчас? – не выпуская фотографию из рук, Димка поднял лицо, и я растерялась.

Семья была для Захарова всем. Он души не чаял в своей Людмиле, в цветочном магазинчике рядом со школой его знали как постоянного клиента. Катя, хоть и училась в гимназии, приходила к нему просто так, если заканчивала раньше.

– Наверное, на даче. Катя уже взрослая, могла уехать из города. Кажется, она мечтала поступить в Питер.

Пожав плечами, он поставил снимок, подумал и сел на край дивана:

– А я не хочу уезжать. Думаешь, это нормально?

Вопрос получился странным, почти философским, и отшутиться не вышло бы при всем желании.

– А почему нет?

Я присела рядом, и Димка тут же развернулся ко мне:

– Все хотят уехать из Старолесска, кого ни спроси. Ты вот уехала.

В его тоне не было упрека, скорее, желание понять. Он знал в теории, но не мог прочувствовать, как можно всерьез хотеть оставить этот город.

На это можно было отвечать только правду, и теперь плечами пожала уже я:

– Меня здесь ничего не держало. Мама и отчим хотели уехать к нему на родину, но ждали, пока я закончу школу. Пытались избавить меня от стресса, связанного с переездом и новой страной. Но на самом деле… – пришлось сделать еще один вдох, потому что дальнейшее я не любила вспоминать даже наедине с собой. – Здесь не было ничего хорошего. В школе я была вечной девочкой для битья…

– Ты⁈

Он перебил с таким искренним удивлением, что я невольно рассмеялась и неожиданно для самой себя погладила его по голове:

– Да. Причем, иногда в буквальном смысле. Я очень боялась, что мама или Гурам об этом узнают. Не потому, что они ругали бы меня, но они бы за меня переживали. Им и так приходилось непросто. Когда я была совсем ребенком, мама потеряла работу, нищета была страшная. Потом Гурам старался нивелировать, делал все, чтобы в меня не тыкали пальцами. Русская женщина и грузин – это… У них большая любовь. Настоящая. Но люди такое не принимают. Так что, уехав в Москву, я почувствовала себя счастливой. Там никто не пытался навязать мне мысль о том, что я какая-то неправильная. Слишком требовательная. Неприлично умная. Не нужно было больше быть «как все».

Димка слушал внимательно и медленно кивал, понимая и принимая.

– А я никогда не был как все.

Он произнес это без ярко выраженной интонации, и, подумав немного, я решилась уточнить:

– А хотел?

Дима дёрнул плечом, будто тема была ему по-настоящему неприятна:

– Не знаю. А ты?

Ему было нужно ещё немножко правды и время на раздумья, и выбора у меня не оставалось:

– Иногда – да. Лет до пятнадцати я постоянно чувствовала себя какой-то… ущербной. Мне не нравились мальчики, по которым все девочки в школе сходили с ума. Казались какими-то пресными. Не хотелось ходить на дискотеки и пробовать алкоголь. Как-то… – я прервалась, чтобы облизнуть пересохшие губы. – Это было во втором или в третьем классе. Я спускалась по лестнице и старшеклассник поставил мне подножку. Не лично мне, просто так. Но упала я. Пролетела через две или три ступеньки, шлепнулась на пол. Даже не так больно было, как обидно, потому что они все смеялись. Или проходили мимо.

– И что потом? – Дима спросил тихо-тихо, едва ли не затаив дыхание.

Я посмотрела на него и вдруг улыбнулась снова:

– А потом… Я села. Увидела, как мимо прошла учительница. Она видела, что случилось, но не стала вмешиваться. Сейчас я понимаю, насколько ужасно это было. Такое отношение к детям. Возможно, если бы я закричала и заплакала, кто-то отреагировал бы.

– Но ты не плакала? – теперь в его голосе послышалось едва ли не предвкушение.

– Нет, – откинувшись на спинку дивана, я обняла его за плечи и притянула к себе. – Я разозлилась. Встала. Подошла к тому мальчишке. Подпрыгнула. И вцепилась ему вот сюда.

Я показала, куда именно, похлопав себя ладонью по шее сзади, и Димка рассмеялся тихо, неверяще и искренне:

– Да ладно⁈

– Ага, – я засмеялась вместе с ним. – Сказала: «Ставить подножки девочкам нехорошо». Он так орал! Сам как девчонка.

На этот раз Димка залился настоящим хохотом.

Он не пытался отстраниться, не напрягался под рукой, и, поддавшись порыву, я обняла его смелее, погладила по голове и плечам.

Умолкнув, он замер так, прижимаясь ко мне.

– Вик.

В том, как он окликнул, снова чувствовалась настороженность, но теперь совсем иного толка. Скорее, он прислушивался к себе и собственным ощущениям.

– Да?

Подумав, Дима переложил руку, не слишком уверенно, но обнимая меня в ответ.

– Ты ведь понимаешь, что я никогда не буду «нормальным»?

Мы переглянулись, а потом он устроил голову на моём плече, продолжая:

– Во что-то я уже врубаюсь сам. Сашка может научить меня изображать нормальность. У него это отлично получается. Но обычным ребёнком я никогда не стану, даже если захочу. А когда начну взрослеть, пойдут новые странности. Ты уверена, что к этому готова?

Он совершенно точно не мог подслушать мои мысли или наши разговоры, но рассуждал как о решенном, и мне захотелось стиснуть его крепче, прижать к себе так, чтобы было не оторвать даже силой.

– Я не думала об этом так. Просто не могу представить, как иначе. Ты ведь не против?

Спросить его всё же следовало, и, оценив, Димка усмехнулся:

– Я категорически за! Но только при условии, что ты не выставишь Сашку только потому, что ты сильная и независимая.

– Если он не объявится в течение пары часов, я сама его убью, – я пробормотала это почти скороговоркой, запоздало поняв, что говорить подобное хоть и необычному, но всё же ребёнку, наверное не следует.

Димка фыркнул снова, а потом отстранился:

– Ладно, пошли. Даже если убивать его не придётся, накормить всех точно понадобится.

Вернувшись в кухню, я с удивлением обнаружила, что никаких следов женского присутствия там не наблюдается. На полках царил идеальный порядок, посуда была на месте, и всё же чего-то не хватало.

Стараясь не зацикливаться на этом и не смотреть поминутно на телефон, я выложила картошку, мясо и овощи на противень, попутно отметив, как непривычно стало пользоваться духовкой без таймера.

Возвращение в Старолесск стало для меня в прямом смысле путешествием в прошлое. И вместе с тем…

Сидевший на табурете у стола Димка вскинулся и вытянулся в струну, когда мы оба услышала короткий стук.

Чудодейственного кастета для качественной аргументации в вынужденном конфликте у меня не было, перцового баллончика тоже, поэтому, оглядываясь по сторонам, я сжала ручку разделочного ножа.

Даже если удар придется по мертвому, но продолжающему ходить телу, моему адвокату придется действительно здорово постараться. Однако, если мальчику снова будет что-то угрожать, выбора у меня…

Стук повторился, такой же короткий. И тут же раздался еще один. И еще.

Непонятно чему улыбнувшись, Димка сорвался с места и бросился к окну.

Я среагировала слишком поздно, отодвинула его лишь после того, как он успел выглянуть, толкнула себе за спину, и только после посмотрела в окно сама.

Под окном стоял Трещёв. За его спиной маячили изрядно потрепанный жизнью Геннадий с загипсованной правой рукой и до неприличия довольный Максим Вячеславович. Сам Саша держал что-то в кулаке…

Камни. Мелкие камешки, которые он и бросал в окно.

Заметив меня, он помахал свободной рукой, и, стараясь не подавиться собственной злостью, родившейся при виде его невозмутимой физиономии, я показала в ответ нож, который до сих пор держала в руке.

– Смилуйся! – Димка вцепился в мой рукав, едва не смеясь снова.

Окинув его выразительным взглядом, я положила нож и бросилась в прихожую.

Мальчик не был напуган, его лицо не стало снова по-взрослому серьезным, но и возле Выставочного центра он точно так же, как и я, не почувствовал опасности.

Как бы там ни было, стоило послушать Захарова и перестраховаться, и я запустила метроном, прежде чем вернуться к окну и махнуть им рукой снова, давая понять, что могут подниматься.

Этой минуты Димке хватило, чтобы повиснуть на входной двери, и мне пришлось оттеснить его снова, вцепиться в ручку до побелевших пальцев.

В теории, получив мое сообщение, Саша мог поехать прямиком в больницу. Максим Вячеславович мог связаться с Тумановым, а тот – отправить Сашу туда.

И все же, если они не войдут…

– Столько приключений на старости лет, моя же любимая ученица не впускает меня в собственный дом! – Захаров первым ввалился в прихожую, не снимая куртки, потрепал Димку по волосам. – Вы молодцы! Еще и пахнет вкусно.

Следом в квартиру протиснулся Богатырев, а Саша вошел последним.

Я собиралась проигнорировать его хотя бы на время, сосредоточившись на Геннадии, но что-то в его лице…

Бледная ссадина на скуле. Несколько потемневших капель крови на воротнике джемпера.

– Это не моя, – проследив мой взгляд, он сам шагнул навстречу, и, не задумываясь над тем, что делаю, я буквально повисла у него на шее.

Глава 34
Димочка

На правах самого побитого жизнью за сегодня, Богатырёва отпустили в ванную первым. Отлично справляясь с этой самой жизнью одной левой, он отказался от предложенной Сашей помощи и ушёл, а я проводила его оторопелым взглядом, потому что Геннадий Петрович преобразился окончательно. Не было больше «маленького человека», тюфяковатого приспособленца, умеющего угождать власть имущим директора провинциального Выставочного центра. Был расчётливый и умный, прекрасно тренированный молодой мужик со стальным стержнем.

– Непредсказуемая и загадочная доля Хранителя, моя милая, – словно подслушав мои мысли, Максим Вячеславович тихо приблизился и встал за моей спиной. – Кто-то проживает спокойную, долгую и счастливую жизнь, просматривая за вверенной ему ценностью с дозированным беспокойством. А кто-то – как Генка. Всю жизнь дерётся.

Я развернулась как раз вовремя, чтобы поймать усталую и ироничную полуулыбку на его губах.

Захаров хмыкнул, покачал головой:

– Я знаю, что спорт даже в рамках уроков физкультуры тебя мало интересовал, но его имя тогда звучало громко, ты должна помнить. Чемпион города, чемпион области, серебро на всероссийских…

Я нахмурилась, припоминая.

– Что-то было. Но фамилия того парня была точно не Богатырёв. Толмачёв. Или Токарев.

– Богатырёв он по матери, – кивнув, он задумчиво потер подбородок и отступил на шаг. – Сменил, когда решил отказаться от карьеры. Да и самбист, поступающий на искусствоведческий, это для Старолесска, знаешь ли, нонсенс. А Хранителю ни к чему привлекать к себе лишнее внимание.

– Вы тоже?

Я, наконец, решилась спросить, и Захаров усмехнулся горько, будто только этого и ждал:

– Я нет. К сожалению, нет. Пойдём, поможешь мне.

Дар убеждения Александра, по всей видимости, был использован на полную мощность, потому что кастет господину директору тоже вернули. Приоткрыв от восторга рот, Димка рассматривал его, усевшись на пол возле торшера.

Самому Саше была выдана не подходящая ему по размеру, но чистая рубашка, потому что его собственную одежду оказалось проще выбросить, чем отмывать от крови.

Он занял ванную, стоило только Богатырёву оттуда выйти, и мне снова пришлось отложить все свои вопросы. Рассказывать сам он не торопился, а интуиция подсказывала, что стоит подождать.

Ужин пах на удивление заманчиво, вот только никому из нас, включая Диму, кусок не лез в горло. Максим Вячеславович позвал всех в гостиную пить чай, аргументировав это тем, что шоколадные конфеты в стрессовой ситуации можно есть и через силу. В нашу честь из шкафа был извлечён сервиз французского стекла, и я добросовестно помогала хозяину протирать чашки от пыли до тех самых пор, пока терпение моё не иссякло.

Саша оставался в ванной слишком долго. Много дольше, чем требовалось, чтобы принять душ.

Уверив Захарова, что скоро вернусь, я прошла по коридору и надавила на ручку, хотя и не сомневалась в том, что дверь окажется заперта. Кто бы в здравом уме и твёрдой памяти оставил её открытой?

Однако оказалось, что Саша и правда не закрылся. Воздух был горячим и влажным, а сам он стоял перед зеркалом, хмуро разглядывая изрядно побледневшую ссадину на своём лице. Из одежды было только полотенце на бёдрах, и в любой другой ситуации я, быть может, даже отдала бы должное увиденному. Но не теперь.

– Я писала тебе.

– Знаю. Я не мог ответить, – он развернулся, и выражение лица стало мягче.

Будто расслабился, стоило мне появиться рядом.

– Тоже дрался с толпой одержимых?

Саша хмыкнул, шагнул ко мне, и теперь либо мы оба должны были стоять в дверном проёме, или мне следовало сделать ещё один шаг и войти.

– Не с толпой и не одержимых. Но пришлось. Догадываешься, с кем?

Существовала масса вариантов, но ни один из них не казался мне достаточно убедительным.

– Удиви меня.

Его короткая усмешка вышла даже слишком понимающей:

– Никто не любит конкурентов. К тому же, моя машина привлекла чересчур много внимания. Вернее, даже не она сама, а ты в ней.

Пол и потолок одновременно сделали крен, но быстренько встали на место.

– Павлов⁈

– Не сам, конечно. Пара крепких ребят, отправленные поприветствовать меня от его имени, – дернув плечом, Саша улыбнулся снова. – Судя по тому, что я увидел, службу безопасности мэрии придётся полностью менять. Даже айтишник справился. Но пришлось… повозиться.

Это означало, что он убил драгоценное время, сначала растолковывая крепким ребятам, что бить людей на улицах нехорошо, а после – объясняясь с полицией. Сначала за себя, потом за Богатырёва. Перед тем – ради возможности забрать тело Светланы. Ни одного законного повода, чтобы решить все три дела миром, не просматривалось, а следовательно, ему пришлось здорово потратиться сегодня.

– Я за тебя испугалась.

Саша дёрнул уголками губ, даже не пытаясь изобразить улыбку:

– Я думал, ты этого не скажешь.

Сократив оставшееся между нами расстояние, он обнял меня за талию, притягивая ближе, и я обхватила его плечи наверняка слишком сильно. Прижалась откровеннее, чем можно было в такой момент в чужом доме, но остаточную неловкость смыло до неприличия горячим и глубоким поцелуем.

В первый раз в парке была усталость и тихая нежность. Сейчас же от него веяло таким нетерпением, что дышать очень быстро стало нечем.

Как если бы что-то сломалось окончательно, и теперь счёт шёл не на дни и недели, а на минуты.

– Так… – Саша оторвался от меня первым.

Его голос столь красноречиво сбивался, что я только кивнула, не решаясь заговорить.

– Сначала дело. Дай мне пару минут, я сейчас приду.

Оставалось только кивнуть ещё раз и вернуться в гостиную. Благо, моего отсутствия там, казалось, никто и не заметил.

Стол был уже накрыт, над чашками поднимался аппетитный дымок, а Максим Вячеславович увлечённо пытался пристроить плетеную чашу с баранками. Богатырёв расположился в кресле и, казалось, наконец расслабился. А вот Димка снова стоял перед столиком с фотографией. Кастет лежал рядом с ней – вроде бы небрежно брошенный, но всё же в этом читался некий символизм.

– Садись, – Захаров кивком указал мне на диван, но я предпочла пройтись по комнате.

Вопросов становилось всё больше, но для того, чтобы получить на них ответы, мне нужны были все трое.

Казалось, он это понимал, и не стал настаивать, давая мне успокоиться и восстановить равновесие.

– Дядя Максим, – Дима развернулся, ловя его взгляд, и Захаров тут же обо мне забыл.

Всем своим существом он был настроен на мальчика, и в том, как он смотрел на Димку, было что-то настолько знакомое…

Я застыла у окна, поняв, что именно. Так же на меня смотрела мать Гурама, бабушка Теона, когда я впервые приехала в Батуми. Не как на чужую и чуждую ей русскую девочку, дочку женщины, которую сын выбрал себе в жены, а как на внучку, встречи с которой она так ждала.

– Что, Димочка?

Тот улыбнулся рассеянно, почти виновато, – не привык к подобному обращению – а потом поднял фотографию, показывая ее Захарову:

– А где ваша семья?

– Дима, – неслышно вошедший Саша осадил тихо и мягко.

Захаров в ответ окинул его укоризненным взглядом.

Подойдя ближе, он взял у Димки снимок и сел на диван, вытянул ноги.

– Катюша в Питере, собирается замуж. Никитка отличный парень, гадает как в воду смотрит. Они будут рады с тобой познакомиться. А Мила… Мила ушла. Давно уже.

– Простите, – я произнесла это прежде, чем успела подумать.

Максим Вячеславович поднял лицо и вдруг улыбнулся:

– Не за что, Вика. Не за что. Милочка была для меня всем, – он снова посмотрел на фотографию, с щемящей нежностью погладил рамку большим пальцем. – Мы были всем друг для друга. Поэтому она позволила мне быть с ней в последние минуты. И я точно знаю, что она ушла счастливой. Полной надежды.

Сидящий в противоположном конце комнаты Геннадий не выпрямился, но собрался. Как если бы был готов в любую секунду сорваться с места и защищать Захарова… От нас и наших расспросов? От него самого?

– Это было бестактно, – я пояснила настолько мягко, насколько смогла, глядя при этом на растерянного и пристыженного Димку.

Максим Вячеславович хмыкнул и будто очнулся. Откинувшись на спинку, он опустил руку, в которой держал фотографию:

– Это то, о чем я сказал тебе. У Людмилы была хорошая жизнь, полная, яркая. Как мы встретились студентами на раскопках, так больше и не расставались. Катя родилась.

– Я помню, как вы друг друга любили, – ответила я просто потому, что нужно было что-то сказать.

Потому что ему, как мне казалось, нужна была небольшая передышка, но Захаров покачал головой, давая понять, что признателен, но в ней не нуждается.

– Мы были счастливы просто потому, что были вместе. И кинжал мы, кстати, тоже нашли вместе. Она говорила, что я ее удача.

– Разве этот кинжал нашли вы?

Саша пересек комнату и опустился во второе кресло, стоящее между торшером и столиком, с которого Димка взял фотографию. Спросив, я присела на подлокотник рядом с ним, потому что ноги подкосились.

Захаров улыбнулся мне снова:

– Да нет, моя милая. Это был другой кинжал. Первый. Тот, который никто, кроме нас двоих и Наблюдателей, не видел.

Догадка, которую я так старательно гнала от себя, прокатилась по позвоночнику ледяной волной, и Димка оглянулся, посмотрел на нас обоих, словно прося опровергнуть эти слова.

Максим Вячеславович встал, чтобы вернуть рамку на место, а на обратном пути к дивану обхватил Диму за плечо, увлекая за собой, усаживая рядом.

– Им выпало принимать сложное решение. Миле и тому, кто был с ней. Я так и не узнал его имени и не помню лица. Второй Хранитель. Мила не знакомила нас, потому что не знать друг друга было безопаснее. Он всего один раз приходил к нам. В ту ночь. Они разрешили мне присутствовать, но она заставила его пообещать, что он сделает так, чтобы я забыл его. Помню только, что он и тогда был стар. Намного старше нас. Сейчас его и нет, наверное. Михалыч наверняка знает, но мне не сказал бы.

Голова начинала идти кругом.

Не меняя позы, Саша дотянулся и сжал мои пальцы, успокаивая, а Димка так и остался сидеть, глядя в пол.

– Что с ними случилось? – он спросил глухо.

Снова так по-взрослому, что у меня защемило сердце.

Прежде чем ответить, Захаров погладил его по голове, тем самым вынуждая посмотреть на себя.

– Я не знаю точно. Даже в дневниках Михалыча нет записей ни о чем подобном. И Мила не смогла толком объяснить. Просто проснулась однажды ночью, долго металась по квартире, а потом сказала, что что-то идет не так. Что все идет не так. «Это случится раньше времени», так она сказала. Зло разбудят раньше, чем оно должно было проснуться. И оно придет еще более беспощадным, чем бывало обычно, потому что будет рассержено на то, что его потревожили. Поэтому оружие придется пустить в ход раньше, чем мы предполагали, а до тех пор его нужно спрятать. Хотя бы ту половину, что была в нашем распоряжении. Второй у нас не было, и это ее волновало. Город рисковал остаться беззащитным в самый ответственный момент.