Текст книги "Мэр моего сердца (СИ)"

Автор книги: Лера Виннер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 21 страниц)

Глава 48
Полезный негодяй

Пронзившая тело боль оказалась такой обжигающе сильной, что Стасик оттолкнул меня с лёгкостью.

Падая на землю, я успела увидеть, как рябит и искрится воздух – круг защищал надёжно. Даже преодолев его, я осталась беспомощной, как котёнок, вся приобретённая сила Хранителя куда-то подевалась, а удар оказался такой силы, что всё, на что я прямо сейчас была способна, это глупо хватать ртом воздух.

Всё это стоило бы результата, но Димка не побежал. Он лишь рванулся в противоположную сторону, ко мне, но оказался перехвачен Стасиком за ворот куртки:

– А ну, стоять! Щенок… Ты сам сюда пришёл, добровольно.

– Пусти его, – я едва услышала саму себя.

Стасик засмеялся с очевидным удовольствием:

– Извини, милая, не могу. Наша птичка передала молодому человеку наше послание и адрес, и он принял решение.

Сумев приподнять голову, я увидела Гришку. Он застыл у самого края круга, решая, что предпринять, но уже ничем не мог мне помочь. Одна попытка перечень черту, и он сгорит, рассыпется невидимым пеплом, канет в небытие, так и не увидев свою Наташу.

Один лишь проблеск понимания того, что я знаю вещи, которых никогда ни от кого не слышала, придал достаточно сил, чтобы попробовать привстать, опираясь на локоть:

– Чья «наша»? Придурок ты, Стасик. Правда думаешь, что ты ему ровня? Он сожрет тебя и не подавится.

– Не смей! – Стас почти завизжал.

Ринувшись ко мне, он явно намеревался ударить ногой в живот, не дать подняться, но Димка буквально повис у него на локте:

– Стой! Время дорого!

Всё те же взрослые интонации.

Так поразительно похожие на Сашины.

Перед глазами слегка плыло, и поэтому я слышала особенно отчётливо.

Павлов остановился.

Я видела его в профиль снизу вверх и одновременно чувствовала, как все мышцы в моём теле начинают разгораться.

Сила возвращалась. Гораздо медленнее, чем требовалось прямо сейчас, но круг не блокировал её полностью, и это было отличной новостью. Если Димка сумеет выиграть достаточно того самого времени…

Стасик кивнул. Дима отпустил его руку, как отпускают разбушевавшегося друга, поднял и показал ему кинжал:

– Заверни рукав.

Стас не просто подчинился. Не отводя от мальчика взгляда, он опустился на колени, закатал рукава.

Я сумела почти сесть, потому что новая догадка оказалась ещё хуже предыдущей: я случайно попала в цель, в самое больное место. Недоумочный Стасик действительно не мог призвать духа сам. Потревожить, разбудить – да. Но не привести аргументы, достаточные для того, чтобы тот показался.

Оружие было способом. Вызовом на бой, за которым должно было последовать предложение о сотрудничестве. Приманкой, обещанием. Тем, что дух узнает, что для него желанно.

Ему хватило бы и одного кинжала, но когда появился живой человек, стало и сложнее, и проще одновременно.

– Не обманешь? – насупившись, коленопреклоненный Стасик посмотрел на стоящего перед ним мальчишку исподлобья.

Сейчас у Димки была власть. Настоящая. Заветная. Такая манящая. Он знал это и заставлял себя смиряться, веря, что идёт на это ради великой цели, главного в своей жизни результата.

– Я же сам к тебе пришёл, – Дима ответил тихо, чуть-чуть удивлённо. – Не хочу больше с ним воевать. Если бы ты знал, как мы оба от этого устали.

Он будто и вовсе забыл обо мне, а интонация, с которой это было сказано…

Даже Богатырëву, любому другому гениальному актёру такое не сыграть.

Сила, известная мне как чудесный детдомовский ребёнок Дима, – мой сын – окрепла, укоренилась и обрела форму в этой пещере.

Не было больше мальчика Димы. Не было ребёнка, которого я так боялась увидеть вышедшим с оружием в руках против могущественного древнего духа.

Остались только два старых противника, успевшие так хорошо узнать друг друга, что перестали быть врагами.

Просто система. Кем-то когда-то заданная последовательность действий. Цепь событий, повторяющаяся раз за разом: один несёт разрушение, другой возвращает его в небытие.

Никаких неодушевлённых предметов. Никакой холодной стали.

Только вместилище для силы, ожидающей своего часа.

Словно завороженная, я наблюдала за тем, как Стасик кивает, протягивает руку.

Всё таким же непоправимо взрослым жестом Димка перехватил кинжал, оставил на ней глубокий длинный порез.

Здесь неоткуда было взяться ветру, однако мне пришлось снова пригнуться, потому что от мощного и ледяного потока воздуха стало нечем дышать.

– Я тебя приглашаю, – голос Димы, повелительный, почти незнакомый, донёсся откуда-то издалека.

Вместе с мощным, как из турбины, потоком воздуха начал нарастать и уже знакомый гул. Мне даже померещилась в нём какая-то интонация – смутно знакомая, слышанная когда-то во сне или наяву, но не относящаяся ни к кому и ни к чему конкретному.

А потом всё прекратилось.

Ресницы почему-то оказались мокрыми, и я с трудом разлепила их, чтобы посмотреть.

Стас медленно вставал. Он пошатывался, как будто был пьян или плохо владел собственным телом.

Я моргнула и задержала дыхание.

Не своим. В этом теле больше не было Стасика Павлова.

Владевшее им теперь существо непривычно, неловко повернуло голову, посмотрело на меня. Оскалилось так, что обнажились десны.

– Не сметь, – Димка приказал коротко, не повышая голоса.

Тот, другой, надсадно засмеялся, как человек, у которого пересохло в горле.

– А то что?

Он был голоден. Его обязанностью было разорвать меня, прикончить на месте – не потому что я вторглась в их дела, и не за то, что оберегала оружие. Просто инстинкт. Всего лишь привычка.

– Наш договор станет недействителен.

И снова так похоже на Сашу. Так знакомо.

Занявший место Стасика дух повернулся обратно к Диме, смерил его взглядом:

– Смешно.

Его голос предсказуемо был похож на голос Стасика, но звучал глубже, увереннее, спокойнее.

– Да, – Димка кивнул, подтверждая, но не имея в виду ничего кроме.

– Собрался так со мной повоевать?

Он то ли шутил, то ли дразнил, то ли… просто болтал? Без смысла и без цели трепался после вечности молчания. Пробовал, каково это – слышать себя, владеть настоящим телом.

От удивления я моргнула ещё раз, потому что это было так.

Это совершенно точно было так, и, пытаясь убедиться в том, что не сошла с ума, я перевела взгляд на Гришку.

Тот выглядел таким же растерянным.

Зато Димка вдруг улыбнулся – не как подросток, но как взрослый, непоколебимо уверенный в себе авантюрист:

– Я бы повоевал. Но мама считает, что мне рано убивать.

Существо, перед которым Старолесск трепетал на протяжении почти всей своей истории, опять засмеялось, дёрнуло губами:

– Ты завёл себе мамочку?

– Попробуй когда-нибудь. Тебе тоже понравится, – Димка поддержал его веселье усмешкой, но тут же посерьёзнел.

Повернувшись к Гришке, он посмотрел на него прямо:

– Прости. Мне жаль, что случилось так.

В его словах была глубокая и искренняя вина, горькая и… человеческая. За двенадцать лет жизни он научился чувствовать по-настоящему.

Не зная, что сама могла бы на такое ответить, я тоже посмотрела на Степанова, и мы оба поняли. Одновременно. Увидели картину целиком, словно она изначально разворачивалась на наших глазах.

Нескончаемое, придуманное не ими противостояние.

Один обязан был бесконечно карать этот город. Пленённый, озлобленный, оставленный на произвол судьбы после смерти своего хозяина.

Другой был нужен, чтобы этот город защищать. Наполнять силой кинжалы и выбирать человека, в руки которого они окажутся вложены.

Бесплотный сгусток энергии, приобретающий форму человека.

Некто незримый, настолько бестелесный, что никому никогда не пришло в голову сравнить.

Век за веком Старолесск становился для них ареной.

С каждым последующим столетием – всё скучнее, бессмысленнее. Раз за разом одно и то же.

До тех пор, пока в одну из своих предопределённых встреч они не сговорились.

Отсчёт до решающего боя в тот момент уже пошёл. Тот, кого я узнала как Димку, должен был воплотиться, сам стать своим носителем и своим оружием. Не одолеть, а безвозвратно уничтожить того, кто перестал быть его врагом и сам тяготился рутиной, бремя которой не мог сбросить.

Им оставалось только подождать, пока в Старолесске не появится полезный негодяй. Такой, как Стасик Павлов.

Стасик, укравший на теплотрассе столько, что люди и их животные замерзали и болели в своих домах.

Глупый, злобный, завистливый, тщеславный и подлый Стасик, готовый предать кого угодно.

Тот, кого не жалко.

Ожидание длиною… во сколько? Сто? Двести? Триста лет?

Пока люди не забыли предание как следует.

Всё это время один честно выполнял свой долг, неся чужое возмездие.

Другой шёл к своему неизбежному воплощению. Выбрал Людмилу – ту, кто могла услышать его и понять.

Раньше или позже срока состоялся ритуал – теперь не разобрать, да уже и не важно.

Сложнейшая, тончайшая игра со временем без страховки и гарантий.

Огромный, оправданный только успехом риск, принёсший желаемый результат: Стас оказался достаточно взрослым, чтобы отдать своё тело добровольно и осознанно. Димка – слишком маленьким, чтобы действовать без оглядки и памяти на голом инстинкте.

Один нашёл ответ в себе или в Саше. Другой его дождался.

Гришка, Света, те люди, чьими телами завладело зло – связанный обязательствами, которые некому было отменить, он просто не мог иначе.

– Я знаю, – Степанов всё-таки сказал это вслух.

Чувствовал ли он больше, чем было доступно мне, или дело было в доверии, но больше он не пытался пробиться к нам, не решал лихорадочно, что предпринять.

– Хорошо, – Дима кивнул ему так же серьёзно и снова посмотрел на существо, занявшее место Стаса. – Да здравствует свобода?

Тот усмехнулся в ответ. Почти трогательно коснулся тыльной стороной ладони своих губ.

Сейчас они смотрелись анекдотично жутко рядом: Давид и Голиаф; взрослый мужик с пузиком и подвижный мальчик.

Они оба устали от бессмысленной бойни.

Тот, кто мог бы продолжать её, нося личину пока что действующего мэра, неловко прошёл вперёд и громко шаркнул ногой по полу, разрывая круг, а потом развернулся к Димке и раскинул руки:

– Давай, пернатый.

Мне показалось, или орёл на рукояти и правда взмахнул крыльями. Красивый, гордый, словно парящий.

Дима сделал несколько решительных шагов вперёд, вскинул кинжал так умело, будто проделывал это не один десяток раз, и мгновение спустя лезвие полностью вошло в живот Стаса.

Тело дернулось, но не согнулось пополам от боли. Дух, приставленный к Старолесску в качестве проклятия, остался стоять прямо, не схватился за кинжал в попытке вытащить его.

Я резко села, готовая вскочить, если потребуется, закрыть Димку собой, но ничего подобного не требовалось.

Глаза существа, тёмные, измученные, мудрые, не имеющие ничего общего с глазами Стасика, вспыхнули жёлтым, но постепенно цвет начал становиться более глубоким, похожим скорее на оранжевый. Солнечный.

Дима не отступил, не поморщился, не дрогнул.

– Иди, – отпустил он тихо. – И не попадайся больше безответственным дуракам.

Дух улыбнулся. Я никогда не предположила бы, что полноватые губы Стаса могут сложиться так красиво.

– Береги мамочку, орёл.

Они засмеялись оба, вместе, а потом в пещере подул такой сильный ветер, что мне осталось только упасть на землю ничком и надеяться, что он не превратит меня в пыль.

Глава 49
Оно само

Плавая в мягким тёмном тумане, я видела события этого вечера, словно в перемотке.

Огромного полупрозрачного орла со свернутой шеей, вырвавшегося на свободу через окно в кабинете мэра. Он промчался над набережной, камнем упал в заросли кустарника на берегу под восторженные возгласы с земли.

Многие видели. Многие гадали, кто и по какому поводу устроил такое красивое, но короткое световое шоу.

Почему-то Людмилу. Растерянную, но точно знающую, что поступает правильно.

Рано или поздно кто-то должен был провести ритуал, но именно она подходила для этого больше всего. Не потому что не боялась смерти. Просто она любила жизнь больше остальных.

Двенадцать детдомовских лет…

Они знают, но не могут указать на источник этих знаний.

Их всегда было двое.

Один – страшная и пафосная городская легенда.

Другой – тот, кто скрывался в тени, о ком не было ни единого упоминания.

Заговоренные предметы – такая глупость, если вдуматься. Против силы всегда должна идти другая сила. Равная ей.

Материальное человеческое тело – вот что нужно было, чтобы закончить всё это.

Убить, успокоить навсегда.

Или освободить.

Димка не знал, не помнил. Быть может, уже пробуждался без этой памяти, направлял руки владельца кинжалов, отправлял второго в небытие ещё на сотню лет.

Тётя Мила стала их единственным шансом остановиться. Заслужить свою награду – быть человеком.

Обычным человеком. Только очень удачливым.

Таким, как…

Сколько сотен лет ждал тот, кого назвали Сашей?..

«Ты ведь понимаешь, как всё плохо, если в Старолесск занесло чужого Стража?»

Гена был прав больше, чем сам предполагал. Ошибся лишь в акцентах.

Не «плохо», а «решающий момент».

Не «занесло», а «его последняя работа».

Стать отражением Димы, показать ему, как много они могут. Пробудить в нём память до того, как случится непоправимое и в историю Старолесска окажется вписана еще одна трагедия.

Пленённый, брошенный и обречённый дух.

Второй, пришедший на зов отчаявшихся горожан добровольно и вставший на их защиту.

Замкнутый круг. Проклятие для людей. Бессмысленная временная петля для них.

Наверное, он – тот, кто ушел, – теперь тоже заслужил свою награду. Забытый воином, которому верно служил, он несколько столетий выполнял свои обязательства как должно.

Наверное, он – какая ирония! – станет очень хорошим человеком.

Возможно, даже останется здесь, в Старолесске. В городе, где время пошло заново.

Не открывая собственных глаз, сейчас я тоже смотрела его глазами. Видела бегущую по пристани Дашу. Что-то кричавшего ей вслед раскрасневшегося Богатырёва.

Кирилл Воронов… Чудо-парень, которого зло боялось просто за сам факт его существования.

Живые и мертвые, люди и призраки – они все чувствовали перемены. Не вздрагивали, не озирались по сторонам, но им становилось… легче. Веселее, свободнее.

Они не знали, что то, что угнетало их так долго, ушло.

Но мёртвые не собирались ложиться обратно в свои могилы.

Не в духах было дело. Не в поселившимся на этой земле зле.

Всего лишь Старолесск был таким. Сотканным и стоящим между мирами, многослойным, загадочным, подернутым тяжёлым потусторонним мороком. Из него оставалось только убежать. Или принять и жить с ним, таким, в мире.

– Вика, – меня позвали с такой нежностью, что даже город начал таять.

Знакомое лицо, хотя и бесконечно далеко. Внимательный, всегда как будто чуть испытующий светлый взгляд, короткие светлые волосы.

– Просыпайся, моя хорошая. Пора.

Мила настаивала мягко, но её голос вырвал меня из уютного безвременья, заставил подскочить, едва не вывернув руку, на которую я оперлась.

Мёртвый Стас лежал в стороне. Из его живота всё ещё торчала великолепная рукоять с орлом.

Димка сидел рядом, рассеянно моргая.

– Дима! – я бросилась к нему, даже через джинсы стесывая колени о землю, взяла его лицо в ладони, заставляя смотреть на себя. – Ты как, маленький⁈

Он снова стал моим ребёнком. Не древней силой, весёлой и способной свернуть горы, а мальчиком-подростком.

Он не вызывал во мне страха. Не вызывал смущения и оторопи.

В конце концов он сам – или эта сила в нём? – сказал мне, что странностей будет много. Спросил, готова ли я к тому, что мой сын никогда не будет обычным.

Я ответила ему согласием.

Определило ли это дальнейший ход событий?..

– Да нормально. Вроде, – Димка поднял на меня чуть расфокусированный взгляд, сжал моё запястье холодными пальцами.

Он был ослаблен.

Та сила, что вырвалась на волю, оформилась и закончила старолесский кошмар, снова дремала где-то глубоко внутри него. Уснула, успокоилась, чтобы в будущем напоминать о себе лишь снами. Или каким-нибудь удивительным талантом вроде трещëвского дара убеждения.

Не время было об этом думать. Прямо сейчас я волновалась только о том, что ему придётся смотреть на трупы, и…

– Вика!

Скудный свет фонаря мобильного телефона разрезал тьму, прошёл прямо сквозь не менее ошалевшего от всего увиденного Гришку.

У Саши фонаря не было.

Не глядя перепрыгнув через тело Павлова, он бросился к нам, и я снова будто со стороны увидела, что мы потянулись к нему одновременно.

Прижав Димку к своему правому плечу, левую ладонь Саша положил мне на затылок, удерживая, заглядывая в глаза.

Он уже знал, конечно же. Они все знали.

– Ты молодец. Ты всё сделала правильно. И не испугалась.

Я видела его правую руку, которой он держал Диму, и казалось, что на кончиках пальцев всё ещё сверкают молнии.

Всклокоченные волосы, разбитая губа, порванный джемпер и глубокая длинная царапина-борозда на лице, оставленная могучим клювом.

Он действительно дрался с тем орлом не на жизнь, а на смерть. Ради того, чтобы дать Гришке возможность помочь мне. Тумановское кольцо-проводник… У меня была сила, но не было навыков, и, благодаря этому кольцу, Степанов смог коснуться и вести, направить эту силу.

С риском для Сашиной жизни.

Теперь он утешал меня так, будто не было ни боли, ни боя, ни этой опасности.

Даже с учётом того, что от этой царапины к утру не останется и следа…

– Ты знал, – я выговорила это едва слышно онемевшими губами.

– Предполагал, – Саша как смог улыбнулся в ответ. – Это нонсенс. Из ряда вон выходящий случай. Но только так я мог объяснить возраст Стража.

– И молчал.

– Слишком шальное предположение.

– Вы меня задушите, – Димка выбрался из наших объятий с нормальным детским недовольством, вскинул голову.

Я тоже подняла взгляд, понимая, что этого не избежать. Он всё равно увидит, и…

У Даши оказалась разбита бровь. Она погасила фонарь, потому что света и воздуха даже без погасших факелов в пещере каким-то образом было достаточно, но так и стояла, опустив руку с зажатым в ней телефоном.

У Вороненка руки были в крови, а футболка разорвана, но Гена вместе со своим гипсом был цел.

Он смотрел на Степанова так, будто больше всего на свете хотел ему врезать.

– Твою мать… – Дарья первой пришла в себя, спрятала телефон во внутренний карман.

Если я видела, как она бежала сюда, значит, меня не было минут пять, не больше.

– Не то слово, – отпустив меня Саша выпрямился, оглянулся на Стаса.

Послужило ли это спусковым крючком, или дело было в другом, но Димка тоже поднялся.

Его слегка шатало, но Трещëв остановил меня жестом, не позволил помочь ему.

Димка подошёл к телу Павлова, остановился над ним, глядя задумчиво. Или что-то смотрело через него.

Мне оставалось только гадать, оставаясь рядом.

Несмотря на смертельную рану, крови на теле не было. Если бы не торчащий из живота нож, Стасик был бы похож на спящего или человека, умершего без мучений от естественных причин. Скажем, остановки сердца…

Всё так же в молчании наклонившись, Димка взялся за рукоять и спокойно вытащил кинжал. Рана тут же затянулась, даже одежда стала целой.

– Надо осмотреть остальных, – Саша бросил взгляд на Вороненка, и тот кивнул, пошёл обратно к выходу.

– Представляю заголовки в прессе: «Мэр Старолесска сколотил секту имени себя и устроил массовое отравление».

– Не сомневаюсь, что эксперты найдут соответствующие токсины, – Гена склонился над одним из тел, зачем-то прощупал пульс. – Там ещё в мэрии этих ребят достаточно.

Они все, включая Сашу, занялись погибшими, а Димка остался стоять, сжимая в руках своё оружие. Свой второй предмет.

И он, и я знали, что ни на ком из погибших не найдут повреждений. Причины смерти… Виновным в случившемся назовут помешавшегося на власти Стасика. А потом грязную историю замнут, и новый мэр, вероятно, получит огромные дотации, чтобы внимание местных переключилось с этого ужаса на долгожданное благоустройство.

И никто не будет знать о двух уродливых орлах из чёрного камня, украшающих квартиру первого лица этого города, как дорогие произведения искусства.

Я не сомневалась, что того, из коридора, Трещëв захочет забрать. Второго Вороновы наверняка ему подарят. Для комплекта.

– Гриш, – Саша позвал негромко, но как-то подозрительно довольно.

Он стоял на коленях перед тем самым телом. Телом человека, так сильно похожего на Степанова.

Гришка материализовался откуда-то сбоку, всё такой же полупрозрачный, но окончательно обретший очертания. Почти как живой.

Сашина пока ещё сдерживаемая радость прокатывалась по пещере, покалывала кожу тысячей иголочек, и я тоже решилась приблизиться.

Он медленно вёл ладонью над телом мужчины.

– Тридцать четыре года, здоров, без вредных привычек. Чистая биография. Семьи нет. Путешественник автостопом. Умер в пределах четырёх часов назад. Что скажешь?

Степанов нахмурился, разглядывая погибшего:

– Хороший бычок.

Саша вскинул голову, посмотрел на него пристально и вдруг улыбнулся широко, уверенно, хитро, едва ли не счастливо:

– Никакого почтения к мёртвым.

Гришка засмеялся, обнажая зубы, покачал головой.

– Димыч, подойди сюда, – развернувшись, его Саша позвал уже совсем иначе.

Это была именно просьба, не требование и не приказ, но Димка подошел, опустился на землю рядом.

Он всё ещё держал в руке кинжал, словно был не в силах расстаться с ним, но его взгляд, скользнувший по красивому и безмятежному лицу покойного, стал глубоким и сосредоточенным.

Будто проверяя за Сашей, он склонился ближе. Удостоверился в том, что этот человек был один на свете и никто не станет его искать. А потом посмотрел на Трещëва:

– А разве можно? Если да, я не знаю, как. Всё, что было здесь, оно просто… само. Как вы и говорили. Орёл сказал, где меня ждут, а дальше…

Если он и помнил, то смутно. Его собственная сила путала воспоминания, позволяя ему оставаться человеком.

Саша развернулся, придвигаясь к нему ближе. Взял за руку, вынуждая развернуть кинжал, увидеть его полностью.

На нём следов крови тоже не было.

– Ты помнишь, мы много обсуждали, почему нас здесь оказалось двое?

Димка серьёзно кивнул, стараясь уловить суть.

– Потому что двое могут больше, чем один, – погладив лезвие кончиками пальцев, будто на прощание, Саша обвёл контур орлиного крыла. – Оружие несёт не только смерть. Сейчас он полон жизни. И он твой. Ты можешь оставить его себе, как и полагается. А можешь отдать. Сейчас.

Мои ноги приросли к земле, потому что теперь я понимала, откуда взялась Людмила. Она тоже знала, думала о том же самом: вещь, созданная для того, чтобы нести боль и разрушение, могла подарить жизнь. Но только один раз.

Димка кивнул снова, теперь уже медленнее. Прикусил губу.

Не помня деталей, он интуитивно был готов довериться своей силе. И Саше.

– Спасибо, – тот поблагодарил его одними губами, почти неслышно.

Было за что.

Кинжал не просто принадлежал Стражу по праву, он был частью его души. Димка заслуживал его, как ещё одну награду. Как та женщина получила свои великолепные серьги и носила их с гордостью.

Просить отдать его было почти жестоко.

– Я хочу помочь. Пусть лучше будет так, – высвободив руку, Дима снова поднял кинжал.

Он ещё не пришёл в себя окончательно, и взяться за рукоять ему пришлось обоими ладонями.

– Ты молодец, – а это Саша уже сказал просто так, потому что было правдой.

Дима не был обязан. Но он в самом деле хотел.

Точно так же, как Людмила хотела подарить ему этот мир, а миру – его.

Саша накрыл его руки своими.

Лицо Гришки исказилось. До сих пор он смеялся, воспринимая происходящее скорее как шутку, но теперь, когда они взялись за кинжал вдвоём, всё стало иначе.

Он не успел ни сказать что хотел, ни возразить, а направляемое Сашей лезвие уже вошло в тело погибшего.

Я услышала, как выругался Богатырëв, как удивлённо вскрикнула Даша, а потом пещеру залил ослепительный свет. Можно было только зажмуриться и тонуть в нём, не видя, не слыша, не понимая, что происходит за ним.

Минута, десять или вечность.

Мне показалось, что сами своды мелко задрожали и снова подул ледяной потусторонний ветер.

Когда всё стихло, вернулась и дрожь в мышцах.

Гена стоял, прижимая к себе Дашу свободной рукой, а Кирилл привычно застыл между ними и потенциальной опасностью.

Димка и Саша по-прежнему сидели над неподвижным телом.

Ни крови на нём, ни Гришки, ни кинжала не было.

Я на негнущихся ногах подошла ближе, чтобы заглянуть сыну в лицо. Увести его, если понадобится.

Не имея ни малейшего понятия о том, как это должно было сработать, я не видела смысла и в вопросах. Получилось или нет? Что могло пойти не так? Не оказались ли они слишком самонадеянны?

Незачем было в случае чего этим добивать.

Снова ставший собой Димка не знал, что делать. Оно ведь просто само.

Если Саша ошибся…

Опустившись на землю, я обняла мальчика за плечи, но он не отреагировал. Только продолжал смотреть.

Подняв глаза на Сашу, я получила в ответ быстрый предупреждающий взгляд. Он ждал и не хотел портить Димке момент.

Секунды утекали, нарушить молчание никто так и не решился.

Как долго могло тянуться это ожидание?

В горле пересохло, и мне пришлось тяжело сглотнуть, прежде чем сделать это первой, но издать хоть звук я не успела.

Веки лежащего перед нами мужчины дрогнули, ресницы затрепетали. Короткое, почти неуловимое движение, за которым последовала всё та же тишина. А потом его сотрясла судорога, короткая и сильная.

Тело выгнулось и снова замерло.

Я стиснула Димку крепче, и на этот раз он ответил – сжал мою руку в ответ, едва ли не успокаивая. Улыбнулся устало и счастливо.

Только что бывший непоправимо мёртвым мужчина дёрнулся ещё раз и сделал глубокий судорожный вдох, а потом, наконец, открыл глаза.

Мне отчаянно хотелось и одновременно страшно было заглядывать в них. Говорят, в глазах покойного можно увидеть отпечаток смерти или обратной стороны.

Остался ли у него такой? Незримый, но легко считываемый след, который будет заставлять людей настороженно сторониться, опасаясь чего-то безымянного.

Мужчина приподнялся. Моргнул. Задержался взглядом на своих руках. Они были грязными, с обломанными ногтями, но красивой формы. Пошевелил пальцами.

В этом чувствовалась лёгкая неловкость, которую испытывает каждый, примеряя новый костюм.

Самый обычный, совершенно точно живой человек.

Вторая жизнь, подаренная вторым кинжалом.

Вместе с осознанием этого приходило нетерпение. Заговорить. Все-таки заглянуть в глаза и убедиться, что всё это – не мираж, не временный эффект, а самое настоящее очередное чудо.

– Получилось, – Димка прошептал это с таким чистым восторгом, что я захотела улыбнуться.

Захотела и не смогла, потому что человек тоже отреагировал. Он поднял глаза, и это были ясные серые глаза Гришки Степанова.