Текст книги "Душевная травма (Рассказы о тех, кто рядом, и о себе самом)"
Автор книги: Леонид Ленч
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц)
ОЧЕНЬ ГРУСТНЫЙ СЕКС
Молодой прозаик Владимир (фамилию его я полностью называть не стану, назову только начальную букву – Т.) решил написать современную повесть о любви. Не просто какую-то там крохотную повестушку, которая на одно мгновение мелькнет и тут же исчезнет в волнах журнального моря, а такую, которая надолго взволнует читателей, о которой заговорят и, возможно, заспорят.
– О любви, братцы, у нас пишут мало, вяло и скучно, – вдохновенно вещал друзьям молодой прозаик Владимир Т. – Хотите знать, почему? Да потому, что мои коллеги, как правило, забывают, что любовь – это не только духовная общность, дружба и так далее, это прежде всего взаимное физическое влечение, это страсть, это громкий и властный зов тела! Да, тела, братцы, тела! Мы не пуритане, о любви нужно писать, не стесняясь того, о чем ты пишешь, а ярко, в полный голос, славить главную радость жизни.
– Обожди! – говорили осторожные друзья. – Ты что, собираешься секс протащить в нашу литературу? Ой, Володя, смотри!..
– Не люблю я пошловатое словечко «секс». И ничего я не собираюсь протаскивать. В общем, прочтете и тогда все поймете!
Повесть он написал, что называется, на одном дыхании. Хотел сразу же тащить ее в журнал, где к нему относились доброжелательно, но вспомнил советы осторожных друзей и решил дать свою повесть на отзыв кое-кому из них.
Ум хорошо, два-три лучше, пять – плохо. Пусть прочтут два-три человека и скажут свое мнение.
Первым прочитал повесть Владимира Т. некто Терентий Карпович, старый редакционный травленый волк на покое, по прозвищу Тертый Калач. Прозаик принял его у себя дома. Терентий Карпович выкушал малую толику коньячку, закусил лимончиком и сказал:
– Повесть твоя мне, в общем, нравится, старик, но…
– Ох, уж эти мне «но»…
– Но если ты хочешь, чтобы она у тебя прошла, а вернее, проскочила, надо прежде всего убрать сцену на пляже!
– Это же одна из главных сцен в повести! Знакомство героя с героиней.
– Подходящее ты местечко для их знакомства выбрал – пляж! И потом – что ты там наплел? О ее ногах, например!..
– А Пушкин?! Что Пушкин писал о женских ножках? Помнишь?
– Мало ли что позволял себе Пушкин… в свое время! Но ты-то ведь не только о ее ногах написал, ты дальше пошел, ты и об этих… то есть об этом… о бюсте пишешь! И так далее… по вертикали!
– Я всего лишь цитирую «Песнь песней» царя Соломона, в которой он, как тебе известно, описал прелести своей возлюбленной юной Суламифи.
– Нашел кого цитировать – царя! Да еще Соломона! Очень своевременно! Я не против того, чтобы ты восторгался некоторыми деталями, но выбери что-нибудь более приличное, чем ноги и прочее, и восторгайся себе на здоровье!
– Что именно ты советуешь выбрать? – спросил прозаик ледяным голосом.
Терентий Карпович подумал и сказал:
– Мало ли что… Ну, хотя бы… ухо!.. Очень красивая нейтральная деталь!
– Да ты пойми, что получится: на пляже встретились мужчина и женщина, лежат на горячем песке на берегу моря, естественно, он – в трусах, она – в купальнике. И он любуется… ее нейтральным ухом!
– А кто тебе велит, чтобы они встретились на пляже?! Они встретились в театре. Сидят рядом, смотрят Шекспира… Пожалуй, лучше Островского. Поскольку недавно был его юбилей. И герой любуется маленьким розовым ушком героини. Можно со скромной сережкой. Трогательно, целомудренно и мило!
– Но герой же будет выглядеть форменным дураком: пришел в театр смотреть Островского, а сам смотрит на ухо соседки!
– Наплевать нам на твоего героя! Зато ты не останешься в дураках со своей повестью. Имей в виду: с пляжем она не пройдет в журнале!
– Хорошо, я подумаю!
Прозаик подумал и с болью в сердце убрал сцену на пляже.
Вторым исправленную повесть прочитал литератор-документалист Гриша С. Я называю здесь тоже лишь начальную букву его фамилии. Он похвалил Владимира Т. и сказал:
– Повесть тебе удалась, но есть там одно местечко. То, где описан их первый поцелуй. Помнишь?
– Конечно, помню! – сказал прозаик и, закрыв глаза, прочитал вслух наизусть: – «Она привлекла его голову к себе, и ее сладковатые на вкус губы не сразу приникли к его холодным, пересохшим от волнения губам, а медленно, как бы подползли к ним и, наконец, замерли в мучительно-долгом поцелуе». Что тебя тут смущает?
– Технология! Твоя героиня, видать, опытная в этих делах женщина, это я понимаю, но зачем тебе понадобилось передавать ее, так сказать, производственный опыт нашим девчонкам? Нехорошо! В моральном смысле.
– Наши девчонки, Гришенька, сами кого угодно обучат искусству поцелуя!
– Я тебе сказал свое мнение. И потом… эту сцену в журнале редактор все равно вычеркнет!
– Хорошо, я подумаю!
Прозаик подумал и выбросил из повести сцену первого поцелуя. Теперь осталось лишь найти третий ум.
«Дам-ка я прочитать повесть тете Агнессе! – решил Владимир. – Суну голову в пасть этой старой тигрицы! Интересно, что она скажет?»
Тетя Агнесса, дальняя родственница прозаика, пожилая дама, работала в одном тихом научно-исследовательском институте в качестве незамужнего члена месткома и любила литературу на общественных началах. На читательских конференциях, которые она же сама и устраивала у себя в институте, тетя Агнесса обычно выступала первой. Современной литературе от тети Агнессы крепко доставалось! Впрочем, иногда она ее и похваливала. Ругая или хваля писателя, тетя Агнесса всегда объявляла при этом, что выступает «от имени рядовых читателей». Ошибалась ли она в своих оценках? Трудно сказать! Те, кого она хвалила, говорили, что рядовой читатель никогда не ошибается, а те, кого она ругала, утверждали обратное.
Прозаик позвонил по телефону тете Агнессе и сказал, что пошлет ей свою новую повесть – просит прочитать. Польщенная просьбой, тетя Агнесса с радостью согласилась не только прочитать, но и оценить.
Тетя Агнесса жила в однокомнатной квартире. Она приняла прозаика на кухне. Рукопись повести лежала на столике, на котором стояла заряженная морковкой новенькая соковыжималка.
– Прочитали повестушку, тетя? – с фальшивой бодростью спросил племянник, косясь на соковыжималку.
– Прочитала!
– И что скажете?
– Скажу, что наша литература докатилась до смакования самого пошлого, самого ужасного разврата! – грозным, набатным баритоном сказала тетя Агнесса. – Ответь мне, где принимает твоя героиня твоего героя, который первый раз пришел к ней домой?
– В своей комнате.
– В какой комнате? В спальне! Ты же подчеркиваешь, что в комнате стояла – вот тут черным по белому написано – «ее широкая, просторная и, видимо, очень удобная кровать, застланная голубым шелковым покрывалом».
– Я не подчеркиваю, а описываю обстановку комнаты. Не на полу же должна спать моя героиня!
– Да зачем ты вообще к ней в спальню полез?
– Она живет в однокомнатной квартире, тетя, как и вы. У меня об этом сказано.
– Во-первых, ты не коммунальный отдел, ты мог – для приличия! – поселить ее в двухкомнатной квартире. Во-вторых, она могла принять героя на кухне, как я тебя, допустим, сейчас принимаю. Как все люди гостей принимают, кстати сказать. Посидели бы, попили чаю, поговорили. Такие события в мире! А они… Что ты там дальше напозволял! – Тетя Агнесса взяла рукопись, надела очки. – Вот, полюбуйся. «Он поднялся и шагнул к ней! Она тоже поднялась, и порывистость ее движения без слов сказала ему, что она так же, как и он, напряженно и жадно ждала наступления этой роковой, грозной минуты. Он грубо, неловко привлек ее к себе». Дальше у тебя идет отвратительное многозначительное трехточие, а потом ты совсем уж разнузданно пишешь: «Утром он проснулся первый…»
Прозаик подавленно молчал.
– Так знай же, племянничек, – сказала тетя Агнесса, нажимая на рычажок соковыжималки, – что, если я прочту в журнале твою повесть с этой сценой, я выступлю на первой же читательской конференции и, перешагнув через наши родственные отношения, разделаю тебя под орех – от имени рядовых читателей.
– Вы советуете выбросить эту сцену?
– Двух мнений быть не может.
Прозаик забрал рукопись, приехал домой, подумал и… спустил ее в мусоропровод, а в редакцию журнала отнес первый, неисправленный вариант повести.
В журнале повесть довольно быстро прочли и тут же зарезали.
Возвращая Владимиру Т. рукопись, член редколлегии журнала, жизнерадостный толстяк, ласково обнял его за талию и сказал:
– Вы, голубчик, пожалуйста, только не думайте, что мы против секса…
– При чем здесь секс! – возмутился прозаик. – Это повесть о любви.
– В общем, мы не против. Но надо поискать какие-то новые аспекты этой темы. Вы наш талантливый автор, мы в вас верим. Ищите и обрящете, как сказано в писании.
Прозаик ушел искать. Ищет он до сих пор.
«НЕОТЛОЖКА»
Утром «сам» Павел Петрович вызвал к себе Жилкину из планового отдела – пожилую некрасивую женщину в сильных очках на крупном красноватом носу.
Жилкина вошла в кабинет «самого» довольно бодрой походкой, а вышла оттуда через пятнадцать минут, едва волоча ноги. Ее утиный нос пылал, из-под стекол очков катились слезы.
Хорошенькая Людочка, секретарь «самого», когда любопытствующие спрашивали ее, что произошло в кабинете у Жилкиной с «самим», отвечала, неопределенно усмехаясь:
– Дорогие товарищи, вы же знаете, что после того, как дверь в «его» кабинет обили, поток информации почти иссяк. Я слышала только, что «он» делал свое «гав-гав» громче обычного. И все!
Закусив неприятный разговор в кабинете начальства таблеткой валидола, Жилкина из планового отдела пришла в себя и направилась к члену бюро партийной организации инженеру Соломахину. Тот выслушал ее и пообещал «вправить» Павлу Петровичу «мозги».
И вот он сидит в кабинете «самого» и «вправляет» Павлу Петровичу мозги. Разговор идет неприятный, нудный. Соломахину хочется поскорее его окончить, но «сам», грузный, седоватый, с ветчинно-розовыми щеками, благоухающий хорошим одеколоном, или не понимает, чего от него хотят, или делает вид, что не понимает.
– Нехорошо получилось, Павел Петрович! – внушает «самому» Соломахин. – Пожилая женщина, старый наш работник, а ты на нее кричишь, стучишь по столу кулаком, оскорбляешь!
– Во-первых, кулаком я не стучал, а просто хотел в процессе жестикуляции поставить кулак вот так, на стол, а рука нечаянно сорвалась, и у меня получился звук.
Павел Петрович крепко бацает кулаком по столу – демонстрирует, какой у него «получился звук».
Соломахин болезненно морщится.
– А то, что я ей нотацию прочитал, – вот этого я не отрицаю! – продолжает оправдываться Павел Петрович. – Но это уж, извини, мое право руководителя. Голос у меня, правда, громкий, грубого тембра, вот она и решила, что я на нее кричал. Да еще и жаловаться побежала, старая курица!
– А за что, собственно говоря, ты ей читал нотацию? Она тебя сама вовремя предупредила, что в ее материалах есть ошибка и эту ошибку надо исправить.
– А если бы я успел эти материалы подписать и они бы от нас ушли наверх? Что тогда?!
– Нельзя так рассуждать: если бы да кабы… Тут важно другое, то, что Жилкина, обнаружив ошибку, пришла к тебе и честно ее признала. Не изворачивалась, не скрывала, не валила на других! Тебе должно быть известно, что некоторые товарищи в аналогичных случаях ведут себя совсем иначе.
Соломахин говорит это и смотрит на Павла Петровича в упор. Ветчинно-розовые щеки «самого» приобретали бордовый оттенок. Он прекрасно понимает, каких «некоторых товарищей» имеет в виду Соломахин. «Аналогичный случай» произошел недавно с самим Павлом Петровичем, и ему много пришлось тогда побегать по инстанциям, на ходу выворачиваясь наизнанку, прежде чем он с великим трудом кое-как отвел от себя грозившую ему крупную неприятность.
– А ты вдобавок ко всему ее оскорбил! – жестко заключает Соломахин. – Ты помнишь, как ее обозвал?
– Не помню. Я не злопамятный!
– Ты ее обозвал мокроносой устрицей. Согласись, что это звучит… не очень элегантно в устах мужчины, когда он говорит с пожилой женщиной да еще своей подчиненной. И потом… где ты видел носы у устриц? Они ведь в раковинах живут.
– Вот она и сидит у себя в отделе, как устрица в раковине. Ничего не видит, ничего не слышит. Это образное выражение, а не оскорбление!
С трудом сдерживая раздражение, Соломахин поднимается:
– В общем, Павел Петрович, я бы на твоем месте вызвал к себе Жилкину и извинился перед ней за свою грубость.
В словах Соломахина Павлу Петровичу чудится зловещий тайный смысл, тонкий намек, даже подвох.
– Постой! Как это надо понимать: «Я бы на твоем месте»? Это что, твое указание, совет или… может быть, мечта?!
Павел Петрович сардонически усмехается, но Соломахин уходит, бросив в дверях:
– Можешь не извиняться. Поступай так, как тебе твоя гражданская совесть велит.
…Соломахин давно ушел, а Павел Петрович все никак не может успокоиться.
«Я бы на твоем месте…» Да он спит и видит, как бы ему сесть на мое место. Вот его и прорвало! Когда я ему ввернул насчет «мечты», его аж перекосило. Знаем мы таких «мечтателей»! Давно уже, поди, копает против меня. И копает, и капает! А тут такой удобный повод подвернулся, чтобы накапать!.. Может быть, вызвать сейчас Жилкину сюда и быстренько извиниться? Упредить Соломахина? Спросят – я скажу: «Да, я погорячился, но я же извинился перед этой устрицей, что вам еще нужно от меня»?.. Нет, нельзя извиняться, извинение – это признание факта, которым он все равно будет козырять, играя против меня… Ах, Соломахин, Соломахин! Ладно, посмотрим, кто кого!..
Как известно, лучший вид обороны – наступление. Но сначала надо провести разведку боем.
Павел Петрович вызывает машину и уезжает. Возвращается он в конце рабочего дня – благодушный и умиротворенный. Результаты разведки самые положительные. Он точно выяснил, что Соломахин не «копает» и не «капает». Про Жилкину из планового отдела Павел Петрович, конечно, уже забыл. Но увы, о ней ему напоминает Людочка, вызванная звонком в кабинет.
– Ну что тут у вас нового? Кто мне звонил?
– Павел Петрович, Жилкину увезли! – выпаливает Людочка.
– Как увезли?! Куда?
– Ей стало плохо. Пришлось вызывать «неотложку». И ее отправили домой. Товарищ Соломахин недавно позвонил ей, ее домашние сказали, что ничего страшного нет, но придется немного полежать.
– Та-а-ак! Ну ладно. Идите.
Людочка уходит с непроницаемым лицом. Павел Петрович нервно перекладывает папки с неподписанными бумагами с места на место. Опять неприятность, черт побери! Как бы Соломахин не стал давить на этот клапан!
Павел Петрович берет чистый лист бумаги и быстро пишет:
«Товарищ Жилкина! В моих словах „мокроносая устрица“, сказанных по вашему адресу, нет ничего обидного для вас, поскольку я тут не намекал на ваш природный недостаток, а имел в виду совсем другое. Поправляйтесь, выходите на работу, я вас вызову и объясню вам для пользы дела, как старший товарищ, смысл этого чисто образного выражения…»
Чуть подумав, Павел Петрович дописывает свое извинительное послание:
«А пока желаю вам здоровья и счастья в личной жизни».
Поставив свою подпись, он снова нажимает кнопку настольного звонка с табличкой «секретарь» и, когда в кабинете мгновенно появляется Людочка, говорит ей:
– Перепечатайте это самолично и у меня в кабинете. В четырех экземплярах. Первый пошлите Жилкиной домой, второй – Соломахину, третий – в местком. Четвертый экземпляр оставьте для себя.
– Хорошо, Павел Петрович!
– Да, еще вот что. – Павел Петрович достает из кошелька трешницу и дает Людочке. – Купите у нас в буфете апельсинов. Кило. Даже можно полтора. И пошлите Жилкиной вместе с моим письмом. От меня. Вам все понятно?
– Все, Павел Петрович!
Людочка уходит за машинкой, а Павел Петрович придвигает к себе папку с недописанными бумагами и берется за работу. Он спокоен и умиротворен. Попробуйте теперь под него подкопаться! То-то!..
НЕПРИЯТНОСТИ
В ателье химчистки, в котором Нюра служит приемщицей, в этот утренний час тихо и пусто.
Клиенты что-то не заходят. Анну Семеновну, свою напарницу, Нюра послала на фабрику. Фабрика задержала выполнение срочных заказов, недовольные заказчики наседают на Нюру со своими жалобами, угрозами и упреками, все нервы из нее вытянули. Вот она и упросила пожилую Анну Семеновну поехать вместо нее к директору фабрики – ругаться.
– Ты там выдай ему дрозда как следует! – сказала Нюра, снаряжая Анну Семеновну в поход.
– Сама могла бы поехать! – проворчала Анна Семеновна, запихивая в походную хозяйственную сумку квитанции на злополучные заказы.
– У меня, Семеновна, характер чересчур нежный, я стесняюсь с начальством обращаться. А ты женщина боевая, напористая, как танк!
– Ладно! – сказала польщенная Анна Семеновна. – Я это начальство так проутюжу, наскипидарю, что оно у меня кузнечиком запрыгает. Заодно уж и на рынок забегу за помидорчиками. Прощай, дочка, не горюй, вернусь к обеду.
Чмокнула Нюру в толстую щеку и ушла, очень довольная поручением.
Нюра осталась одна. Тикают ходики на стене. Скучно! Взяла книгу про шпионов, прочитала две страницы – очень похоже на ту, что читала позавчера. Может быть, та же самая книга? Посмотрела на заглавие – другая. А все-таки очень похоже! От скуки напала зевота. Сидит Нюра за своим прилавком и зевает. Аппетитно, с хрустом. От вычищенных пиджаков, брюк, жакетов и платьев, висящих на плечиках в соседней комнате, в приемку тянет сладковатым, противным запашком. Химия!
«Хоть бы заявился какой-нибудь клиент позанятнее! – думает Нюра, подавляя набежавший снова зевок. – Хоть бы развлек как-нибудь!»
И тут в ателье входит плечистая женщина с портфелем, в очках с золочеными дужками. Лицо строгое, тонкогубое – очень знакомое. Ой, так это же Баранчикова Маргарита Павловна! Не то инспектор, не то ревизор, в общем – начальство!
– Здравствуй, Медвежкина! – Голос у Маргариты Павловны Баранчиковой холодный, с каким-то неприятным дребезжанием. Нюре сразу делается не по себе.
– Здравствуйте, Маргарита Павловна. Присаживайтесь на стульчик, он чистый. Что это вы к нам пожаловали, Маргарита Павловна?
Загадочная усмешка трогает тонкие губы ревизора.
– Ну, как идут дела, Медвежкина?
– Ничего, Маргарита Павловна, надеемся план вытянуть. Вот только фабрика нас подводит со срочными заказами. Вы бы нажали на них!
– Клиенты, поди, жалуются?
– А как же, Маргарита Павловна! Конечно, жалуются. На днях пришел один парень, очень симпатичный, принес выходной костюм – черное трико, залил, бедняжка, подсолнечным маслом! Приняли на срочный. А фабрика задерживает! Парень чуть не плачет. «У меня, говорит, свадьба, а вы обрекаете меня ехать – и куда? – во Дворец бракосочетаний – и в чем? – в каждодневных рабочих штанах! Разве, говорит, такие штаны сочетаются с таким торжественным моментом в жизни, как бракосочетание человека?» Очень занятный парень, чудачок. А мы чем виноваты, если фабрика не справляется?
Не слушая Нюру, Маргарита Павловна Баранчикова роется в своем портфеле, шуршит бумагами. Потом извлекает из его недр почтовую открытку.
– А вот такую клиентку ты помнишь, Медвежкина? Ее фамилия Сидоркина Евгения, студентка. – Она впивается глазами в Нюрино лицо.
Нюра краснеет под этим сверлящим взглядом, потом бледнеет, морщит лоб – вспоминает.
– Студентка Сидоркина? Помню! Она платье приносила вечернее, нарядное, тоже чем-то залила, чем – не помню. Но мы для нее все сделали, что могли, Маргарита Павловна, я даже сама, когда была на фабрике, говорила с мастером, с Николаем Сергеевичем, просила обратить внимание. Неужели пожаловалась Сидоркина?
Маргарита Павловна Баранчикова усмехается с той же саркастической загадочностью:
– Нет, она не жалуется. Она тут и тебя, Медвежкина, и этого мастера так расхвалила, что надо вам, выходит, по ордену давать каждому. Скажи мне, Медвежкина, прямо, без утайки, почему это ты персонально просила мастера обратить внимание на платье студентки Сидоркиной?
– Пожалела ее, как девушка девушку… Ну, как человек человека. Уж очень она убивалась из-за этого платья!
– Пожалела, как девушка девушку?! Так, так!.. Ой, не темни, Медвежкина!
– Я даже вас не понимаю, Маргарита Павловна, на что вы намекаете.
Баранчикова снимает очки, протирает стекла носовым платком и, нацепив их снова на короткий упрямый нос, говорит уже не с дребезжанием, а с железным скрежетом в голосе:
– Скажи мне, Медвежкина, что она тебе сунула за эту, как ты сама сказала, персональную услугу? Деньги? Или там духи, конфеты – что?! Признайся прямо, тебе лучше так будет!
– Ничего она мне не совала! Как вы можете так говорить! И тем более она вам письмо, сами говорите, прислала благодарственное.
– Так ты же, наверное, и науськала ее на написание этого письма?
– Она не собака, Маргарита Павловна, как я ее могла науськивать?!
– Хорошо! Все будет проверено! – Баранчикова поднимается со стула. – Дай-ка мне адрес студентки Сидоркиной. На открытке ее адреса нет, тоже, между прочим, подозрительный факт. Найди по корешкам, наверное, помнишь, когда она сдавала заказ? Спросим ее, выясним все это от начала до конца, не беспокойся!
И, словно отвечая на какую-то терзающую ее бедный мозг мысль, она говорит уже не Нюре, лихорадочно листающей квитанционные книжки, а самой себе:
– Я понимаю, когда люди в книге жалоб и предложений делают записи или непосредственно нам жалуются на предмет расследования. Но… так расхваливать наши кадры?! Зачем? Почему?.. Что-то тут не то, Медвежкина, ой, что-то тут не то!..
Записав адрес студентки Евгении Сидоркиной в служебный блокнот, Маргарита Павловна наконец уходит. Нюра сидит за прилавком и не знает, что делать, чтобы заглушить тягостное чувство только что перенесенного стыда и унижения.
В ателье, улыбаясь, влетает хорошенькая блондинка в казакинчике и брючках, с чемоданчиком в руках.
– Здравствуйте, Нюрочка, я опять к вам. Опять у меня неприятности, спасайте!.. Ой, что это с вами? Почему у вас так губы дрожат?
– У меня тоже неприятности. И, между прочим, из-за вас, товарищ Сидоркина. Зачем вы письмо написали, хвалили меня и мастера? Разве я вас просила?
– Я хотела, чтобы вас… как-то отметили!
– Уже отметили. От таких отметин не поздоровится. Садитесь теперь и новое письмо пишите.
– О чем?!
– О том, что вы мне ничего не совали и я вас ни на что не науськивала…
Нервы у Нюры сдают, и она плачет. Громко, навзрыд.
Хорошенькая блондинка моргает подмазанными ресничками и ничего понять не может.
Понять действительно трудно.
