Текст книги "Душевная травма (Рассказы о тех, кто рядом, и о себе самом)"
Автор книги: Леонид Ленч
сообщить о нарушении
Текущая страница: 19 (всего у книги 21 страниц)
– Вы, ребята, должны понять, что революция перебудоражила всю нашу жизнь – до самого дна. На поверхность всплыла всякая дрянь и нечисть. Грязные людишки пристраиваются к нашему делу, у них свои грязные цели и интересы. Они прилипают к днищу революционного корабля, как ракушки, мешают ему свободно плыть. Видимо, Амосин одна из таких ракушек, но разве можно бояться ракушки?!
Остановился посреди комнаты и вдруг совсем другим тоном сказал устало:
– Тем не менее от этого мне не легче. Отца-то нет!..
VII
На следующий день – уже темнело – я пошел попрощаться с Севой перед его отъездом. Пришел и застал дома одного Максима. Он сидел на своей кровати и смотрел в одну точку на полу в углу комнаты. Там стояли башмаки, грязные, с потрескавшейся, кое-где побелевшей кожей, но еще прочные, на пудовой подошве, – надежное изделие интендантства британской королевской армии. Такими башмаками оно снабжало армию генерала Деникина.
– Где Сева? – спросил я, предчувствуя недоброе.
– Севы нет! – ответил Максим с сумасшедшим спокойствием, не отрывая глаз от башмаков.
– Что значит нет! Где он?!
– Севка утонул! – сказал Максим и визгливо, с какими-то собачьими всхлипами, зарыдал. – Я говорил ему: «Не плыви!» А он поплыл. И еще сказал: «Именно сегодня ее переплыву!..» Он уже был почти у того берега… И вдруг взмахнул рукой… он попал в воронку, его засосало!
– Максим! – сказал я, ужасаясь тому, что говорю. – А ты не думаешь, что он… сам…
– Не смей так о нем думать! – заорал Максим.
Он вцепился в мое горло своими цепкими худыми пальцами, стал трясти. Близко от себя я увидел его безумные глаза с коралловыми веками. У него началась истерика. Да я и сам был близок к ней. Кое-как я привел Максима в себя и ушел домой, совершенно разбитый и нравственно и физически.
VIII
Остается только рассказать финальную часть этой грустной истории.
Галя и Ниночка Норцевы уехали к родственникам на Север.
Амосин из городка исчез.
Были слухи, что после расследования дела монахов областными органами он был не то арестован, не то изгнан со службы, не то куда-то сбежал.
Но слухи есть слухи. Поди проверь!
Начался нэп. Однажды пришел ко мне мой друг, репортер газеты «Красное знамя» Акоп, знаменитый футболист, и сказал, что в городе открылось частное заведение, где продают – подумать только! – мороженое!.. Пломбир!.. И настоящий довоенный лимонад в пузатых бутылочках с пробкой в железной сеточке! Сегодня же вечером мы должны, как пышно выразился Акоп, «посетить» это заведение. Тем более что он собирается об этом открытии дать тридцать, не меньше, строк в «Красное знамя» и что название для заметки он уже придумал: «Сладкая жизнь».
Учитывая, что дело происходило за три с лишним десятка лет до появления прекрасного фильма Феллини, надо отдать должное моему другу Акопу – название он придумал отличное.
Заведение помещалось на улице, ведущей к реке, в палисаднике, освещенном цветными электрическими лампочками, подвешенными к ветвям раскидистых, приземистых, будто осевших на задние ноги яблоневых и грушевых деревьев.
В глубине палисадника стоял выбеленный известкой одноэтажный кирпичный, тоже приземистый, дом с окнами, прикрытыми снаружи ставнями на железных засовах. Типичный для Краснодара зажиточный мещански уютный особнячок.
Столики, расставленные в палисаднике, были застланы белыми скатертями и украшены вазами с букетами махровых разноцветных астр. Только два из них были заняты. О заведении в городе еще не знали…
Мы с Акопом сели за столик под старой грушей с синим лампионом на ней.
Появилась страшенной толщины женщина в кокетливом кружевном белом фартучке. На голове ее в черных с проседью волосах белой бабочкой капустницей сидела наколка, как у дореволюционной горничной из хорошего дома. У нее было грубое, чувственное лицо мелодраматической злодейки, с правильными, даже красивыми чертами. В ушах бриллиантовые сережки.
Она подошла к нашему столику:
– Чем вас угостить, молодые люди?
– Пломбиром! – сказал Акоп, заранее облизываясь.
– И, конечно, лимонадом! – добавил я.
Толстуха мило улыбнулась.
– Будет вам и белка, будет и свисток!..
Она уплыла в дом, покачивая своими чудовищными бедрами, и вдруг из дома в палисадник вышел… Амосин! Да, это был он! В щегольской, кремового цвета рубахе навыпуск, с пояском, в легких серых брючках, в желтых сандалиях. Он прошелся по палисаднику, по-хозяйски оглядывая его убранство. Вывинтил из патрона перегоревший лампион, сунул его в карман брюк. Он мало изменился, вот разве что только ходил он теперь не щегольски размашисто, как тигр, а мягко и осторожно, как выпущенный на прогулку по нужде домашний кот.
Амосин бросил на нас безучастный взгляд и, видимо, не узнал меня.
Он явно кого-то ждал – сел за свободный столик поближе к входной калитке, достал из серебряного портсигара папиросу, закурил.
– Что с тобой? – спросил Акоп, заметив мое волнение.
– Потом расскажу. Приглядись к этому типу.
Толстуха принесла отличный пломбир и ледяную бутылку лимонада – именно пузатенькую и именно с пробкой в сетке. Она вылетела из горлышка с дразнящим воображение хлопком, и над бутылочкой возник симпатичный душистый дымок.
Мы ели пломбир, пили лимонад и наблюдали за Амосиным. Вот он увидел кого-то и поспешно поднялся из-за столика. И тут я едва удержался от возгласа удивления: в палисадник вошел тот худой, узколицый сумрачный брюнет, который два года назад не позволил Амосину «спрятать» меня в «подвал». Он был в приличном темно-синем коверкотовом костюме, в белой сорочке с галстуком.
По тому, как встретились Амосин и сумрачный брюнет, можно было понять, что Амосин пригласил старого товарища, с которым давно не виделся, в свое заведение. «Наверное, захотел похвастаться, как он живет и благоденствует», – подумал я, наблюдая, как суетится и обхаживает своего гостя Амосин. Я улавливал его отдельные слова и понял, что они уже виделись накоротке днем, а вечер решили провести вместе, посидеть, вспомнить минувшие дни и битвы.
Амосин сам принес и поставил на столик к брюнету две вазочки с пломбиром и две бутылки лимонаду.
Они стали говорить вполголоса, слов я разобрать уже не мог. Опять по-шмелиному гудел сердитый баритон пришельца, и снова в приглушенном фальцете Амосина вспыхивали жалобные взвизги.
Сумрачный брюнет вдруг отодвинул вазочку с недоеденным пломбиром, резко поднялся, полез в карман брюк и достал бумажник.
– Не обижай, Вася! – громко сказал Амосин, но брюнет, отстранив его руку, вынул из бумажника кредитку и бросил ее на стол. Потом он взял вазочку со стола и выплеснул остатки пломбира прямо в красную, жирную, жалкую харю Амосина.
– Это тебе вместо чаевых! – сказал сумрачный брюнет и вышел из палисадника.
Вытирая лицо носовым платком, Амосин бросился в дом, отдуваясь и фыркая, совсем как кот, которого ошпарили горячими помоями.
Вышла расстроенная толстуха в наколке. Мы расплатились с ней и тоже ушли.
По дороге домой я рассказал Акопу все, что знал про Амосина.
Заметки «Сладкая жизнь» в газете «Красное знамя» не появилось.
ИСКУССТВО И ЖИЗНЬ
I
Я служил тогда агентом для поручений в Центросоюзе, но по причине моей крайней молодости и полной – до святости! – неосведомленности в коммерческих делах никаких серьезных поручений мне не давали. Я был чем-то вроде курьера. И это меня, студента первого курса Политехнического института, угнетало и мучило. Но уже был нэп со всеми его соблазнами, с новой твердой валютой – с червонцем. Аскетизм и всеобщая уравниловка военного коммунизма быстро забывались. Лишившись отца, когда мне было четырнадцать лет, я очень рано стал жить своим трудом. Надо было крепко держаться за место, чтобы не угодить на биржу труда – в безработные.
В Центросоюз я попал по знакомству. Меня устроил туда один мой приятель, наш студент, племянник Полины Семеновны – супруги заведующего центросоюзовским отделением в нашем городе.
Утром прекрасного летнего дня я пришел на работу с небольшим опозданием. Мое непосредственное начальство, секретарь отделения Малевич, сухарь и службист, уже сидел за своим бюро и просматривал газеты.
– Здравствуйте, Павел Сигизмундович!
Малевич оторвался от газеты, взглянул на свои ручные часы и молча кивнул мне сивой головой. Старика бесили мои опоздания, но он знал, что мне покровительствует «сама», и поэтому сдерживал порывы своего раздражения.
Я сел за свой стол – маленький, шаткий, скорее кухонный, чем письменный, – и стал для виду рыться в его единственном жалком ящике.
– Леонид Сергеевич, покорнейшая просьба к вам, – сказал Малевич, – надо сходить в Госбанк и передать в кредитный отдел срочную бумагу.
– Прямо сейчас идти?
– Прямо сейчас! Возьмите бумагу, она уже подписана и зарегистрирована мною в исходящем журнале.
Я поднялся и подошел к его бюро. Малевич подал мне бумагу и, глядя прямо в мои глаза, сказал то, что я как раз и боялся услышать:
– Не забудьте взять с собой разноску!
Разнося центросоюзовские послания по городским учреждениям, я старался не брать разносную книгу. Морально было куда легче прийти в учреждение и небрежно бросить девице, принимающей почту:
– Тут мы у вас мешки просим. Для муки. Потрудитесь поскорее передать это куда следует.
Такая же, как голос, небрежная улыбка, кивок головой и – поскорее за порог.
Оно конечно, любой труд не унижает человека, но этому человеку было тогда восемнадцать лет, и он был поэтом, премированным, черт возьми, на городском конкурсе, непременным участником студенческих литературных вечеров. И вдруг вместо томика собственных стихов у него в руках разносная книга, обшитая для прочности грязной парусиной!
Я быстро и без особых огорчений справился со своим нехитрым поручением в Госбанке и пошел по главной улице города к себе назад, в Центросоюз, зажав под мышкой проклятую разноску, обернутую в газетную бумагу – для маскировки.
Я дошел до недавно открывшейся кондитерской, где можно было выпить за столиком настоящего кофе со слоеными пирожками и пирожными, и остановился, разглядывая соблазнительную витрину. Меня окликнули. Я обернулся и увидел своих друзей – Акопа М., репортера городской газеты, знаменитого вратаря знаменитой местной футбольной команды «Унион», и Лешу Г., студента нашего института, тоже писавшего стихи и выступавшего вместе со мной на студенческих вечерах.
На шее у Акопа висела связка бубликов на мочальной веревочке. Это означало, что он вышел на охоту за материалом для газеты, не успев позавтракать. Чтобы не терять времени, Акоп постепенно, на ходу, уничтожал свое ожерелье бублик за бубликом, приглушая мешавшее его репортерской охоте чувство голода.
– Откуда, умная, бредешь ты, голова? – сказал Акоп и, разломив нашейный бублик, протянул мне половину кольца. Бублик был еще теплый и очень вкусный.
– Из Госбанка.
– Что ты там делал?
– Выполнял ответственное поручение!
– Какое?
– Такое… насчет кредитов, – сказал я, чувствуя, что краснею.
Акоп скосил свой умный, быстрый армянский глаз на мою разноску, завернутую в газету, и усмехнулся:
– Ну и как? Открыл тебе кредит Госбанк?
– Открыл… то есть откроет. Не мне, конечно, а Центросоюзу.
– В таком случае ты, как полномочный представитель Центросоюза, обязан открыть кредит мне и Лешке. Идем в кондитерскую пить кофе за твой счет!
Я достал кошелек и подсчитал свою наличность – выяснилось, что на кофе с пирожными на троих у меня денег не хватит. Леша Г. добавил свои, и все равно получилось, что наши финансовые возможности позволяют нам взять лишь три стакана кофе и два пирожных, на третье нужно было уже просить кредит в Госбанке.
– А мне не нужны ваши нэпманские пирожные! – сказал Акоп. – У меня есть мои пролетарские бублики! Выпью с вами кофе и побегу дальше.
Он беспечно встряхнул свое поджаристое ожерелье. Леша Г. залился смехом. Когда он так смеялся, казалось, даже ежик светлых волос на его голове и тот трясется каждой своей волосинкой от Алешиного фырканья, фуканья и стонов. Он был смешлив и сентиментален, наш милый Леша Г., сын крупного инженера, профессора, автора капитального учебника по мостостроению, обрусевшего петербургского немца, оказавшегося с семьей после революции на юге и теперь собиравшегося вернуться в свой родной Петербург-Петроград, ставший Ленинградом.
Продолжая фыркать и стонать, Леша наконец выдавил из себя:
– Тебя не пустят в кондитерскую со своими бубликами. Дадут по шее и выгонят!
– Прессу не выгоняют! – гордо сказал Акоп. – Пресса сама дает по шее и выгоняет. Пошли!
Мы вошли в кондитерскую. Она божественно благоухала ванилью и сдобным тестом. Два из трех столиков были заняты. Акоп уселся за свободный, в углу, развернул газету, сделал вид, что погружен в чтение.
Мы с Лешей стали обозревать стойку, с пирожными. Особенно хороши были ореховые, со сливочным кремом, пузатенькие, как бочоночки, – хозяин кондитерской нахально назвал их «сенаторскими».
Дверь с улицы открылась, и в сладкое заведение вошел новый посетитель – плотный, средних лет, в новенькой защитной гимнастерке и таких же галифе, в высоких, жарко начищенных сапогах. На голове соломенная летняя фуражка с большим козырьком. Я знал этого человека. Это был Борис Львович Ш., арендатор двух мельниц, ловкий делец, он был связан с Центросоюзом по хлебным делам и бывал в «салоне» Полины Семеновны. Про Бориса Львовича нам было известно еще и то, что он из Одессы, служил во время гражданской войны в интендантстве Первой Конной армии, а потом ушел в отставку и кинулся в дебри нэпа в погоне за большими деньгами, в чем и преуспел!
– Какая замечательная встреча! – сказал Борис Львович, широко улыбаясь нам золотозубым, твердо очерченным ртом. – Что вы здесь делаете, мальчики? – Он спохватился: – Впрочем, глупый вопрос! Зачем люди приходят в кондитерскую? Чтобы скушать пирожочек и выпить кофеечку. Вы заняли столик?
Я показал ему на столик в углу, за которым сидел Акоп с ожерельем из бубликов на шее.
– Товарищ пресса тоже здесь? Это очень приятно! – Он помахал Акопу рукой. – Идите садитесь, я сделаю заказик и подсяду, с вашего разрешения, к вам.
Мы пили горячий, дьявольски вкусный кофе, пожирали пирожные – Борис Львович принес и сам поставил на стол вазу с «сенаторскими»: бери сколько хочешь! – и говорили о жизни.
– Мы с вами, мальчики, живем в замечательное время, – разглагольствовал Борис Львович, – которое можно назвать так: «Не зевай!» Что я хочу этим сказать? Я хочу этим сказать одно: не зевайте и вы!.. Вот вы, товарищ пресса, – обратился он к Акопу, – я вижу, что вы человек энергичный, с огоньком. Почему бы вам не заняться настоящим делом, а не бегать по городу с этим, извините меня, полусобачьим украшением на шее!
Леша залился смехом, затрясся и застонал. Акоп нахмурил густые брови.
– Что вы считаете настоящим делом?
– Почему бы вам не попробовать издавать свою газетку? Могут разрешить! Частную инициативу поощряют в любой сферочке. Только не надо касаться политики. И без политики есть о чем писать! Общество сейчас не интересуется политикой, дайте ему интересный факт с пикантной подливкой, и оно вам скажет спасибо!
Я взглянул на Акопа и увидел, что глаза моего друга зажглись и мгновенно потухли. И снова зажглись трепетным, но хищным огоньком. Борис Львович послал свою стрелу точно в цель. Акоп, этот газетчик по крови, не мысливший себя без газеты и вне газеты, с недавних пор стал носиться с идеей издания еженедельника. Название у него уже было придумано – «Искусство и жизнь».
– В городе у нас есть два театра – драматический и опереточный, – так рассуждал Акоп, доказывая мне и Леше необходимость создания такого еженедельника. – Да плюс консерватория, картинная галерея, приезжие гастролеры. Ваш союз молодых поэтов что-то там пописывает. Городское искусство обеспечит еженедельник материалом с избытком. Наше «Красное знамя» мало пишет по вопросам искусства, мы ей не будем мешать… Ребята, ей-богу, можно сделать замечательную газету.
– Газета – это очень выгодное дело! – продолжал размышлять вслух Борис Львович. – У нас в Одессе до революции жил некто Финкель, он торговал селедками, вообще рыбой. А потом стал издавать газету «Одесская почта» и безумно разбогател! Дома, дачи, собственный автомобильчик! В газете он держал трех фельетонистов. Один подписывался – Фауст, второй – Сатана, третий – Диаволло. Они писали как бешеные, и газетка шла нарасхват. Нашелся другой предприимчивый молодец и стал издавать другую газету, такого же пошиба, которую назвал не то «Наша почта», не то «Новая почта», – слово «почта», во всяком случае, фигурировало в названии. Обе «Почты» грызлись между собой, как собаки. Однажды новая «Почта» напечатала у себя портрет Финкеля: сидит в кресле, за редакторским столом, а над головой венок из селедок. В ответ Финкель разразился в своей «Одесской почте» передовицей под названием «Я, ты и Давидка» – так звали его конкурента. Тогда этот Давидка…
Акоп прервал его излияния вопросом в упор:
– Борис Львович, но ведь чтобы начать издавать газету, нужны деньги. Вы бы дали мне немного денег?
Борис Львович ответил почему-то по-украински:
– Це дило треба разжуваты!
Он подозвал официантку, расплатился за все, дружески кивнул нам:
– До свидания, мальчики. Мы еще вернемся к этому вопросу! – и ушел. Так мы и не узнали, как ответил Давидка на оскорбительную передовицу Финкеля.
II
Борис Львович дал нам денег! Он дал нам пятьдесят червонцев. Дал просто так, под наше коллективное честное слово – вернуть ему его червонцы «из оборота». А что еще, кроме честного слова, мы могли ему дать? Не вексель же?
Но еще более удивительным было то, что Акоп получил разрешение на издание газеты в местном Политпросвете! Как ему удалось задурить голову какому-то его работнику, Акоп и сам потом объяснить не смог. Тут сыграл свою роль футбол. Человек, подписавший официальную бумагу с разрешением издавать частную газету «для освещения вопросов литературы и искусства», оказался страстным болельщиком команды «Унион», и у него не хватило духу отказать своему кумиру – непобедимому вратарю Акопу М. – в его скромной просьбе.
Достать в типографии бумагу и договориться с наборщиками о наборе было уже куда проще! Акоп и Леша побегали по городу и сумели вырвать объявления для первого номера от двух частно практикующих венерологов и трех зубных врачей. Борис Львович уговорил двух знакомых нэпманов-лавочников – те тоже отвалили нам немного денег за свои объявления. Потом Акоп с заранее напечатанным на машинке списком обошел людей, которые должны были писать статьи, обзоры, фельетоны и заметки для еженедельника «Искусство и жизнь» – видных в городе журналистов, литераторов, режиссеров, артистов, музыкантов. И каждый своей подписью подтвердил свое согласие быть сотрудником нового печатного органа, издаваемого таинственным «товариществом на паях». Так назвал себя наш осторожный издатель.
Редактором газеты (а вернее, зиц-редактором) согласился стать Сергей П., петроградский поэт, бывший лицеист, безобидный, пухлый, бледный мужчина в пенсне. Он ходил по городу в сатиновой серой толстовке и в сандалиях на деревянной подошве. Кормила его какая-то сердобольная мещаночка – краснощекая, с жалостливыми глазами. Стихов его мы не знали. Говорили, что он друг Михаила Кузмина, изысканного литературного сноба, известного стихотворца.
Где хватит слов, чтоб описать прогулку,
Шабли во льду, поджаренную булку
И вишен спелых сладостный агат…
За три дня мы «сделали» первый номер еженедельника. Акоп написал передовицу и взял интервью у режиссера драматического театра. Рецензии на спектакли, статьи, хроника – все было в первом номере. Я дал стихотворение «Леди Гамильтон», – в городе в те дни шел английский фильм под таким названием. Стихотворение кончалось строками:
И, зарыдавши, леди Гамильтон
Ребенка Нельсона на камни в грязь уронит.
Леша прочитал стихи и сказал:
– У тебя вши вылезли!
– Откуда вши?! Какие вши?!
– Ну вот же: «зарыдавши». Замени глагол!
Я бился, бился, но так и не нашел замены, другие глаголы, аналогичные по смыслу, не влезали в ритмику стихотворения. Так эти несчастные «вши» и выползли на газетную полосу!
Первый номер еженедельника «Искусство и жизнь» был набран, вышел из печати и поступил в продажу! В последнюю минуту друг Михаила Кузмина что-то скумекал и отказался поставить свою подпись под номером. Недолго раздумывая, Акоп велел набрать на последней полосе в правом нижнем углу: «За редактора Акоп М.».
По городу забегали мальчишки-газетчики, верноподданные Акопа по его футбольной короне, заголосили звонко и яростно:
– Новая газета «Искусство и жизнь»! Акоп – редактор!
– Хватайте, читайте, новая газета! Акоп – редактор!
Тираж быстро разошелся. Мы торжествовали победу.
А на второй день после выхода нашей газеты грянул гром. В городской газете «Красное знамя» были опубликованы два письма: одно – уважаемого в городе журналиста В., а другое – актера драматического театра И. Журналист и актер писали, что они никакого отношения к листку «Искусство и жизнь», издаваемому неким подозрительным «товариществом на паях», не имеют и согласия сотрудничать в нем не давали. Между тем в нашем списке людей, давших свое согласие сотрудничать, собственноручные подписи журналиста В. и актера И. стояли. На следующий день «Красное знамя» опубликовало еще три таких же письма, потом еще два. Акоп в редакции «Красного знамени» благоразумно не появлялся все эти дни, но он знал, что могущественный редактор городской газеты Георгий Михайлович взбешен до крайности, что он рвет и мечет, что это именно он вызвал к себе уважаемого журналиста В. и поставил перед ним такую дилемму:
– Выбирайте, где вы хотите работать – у меня в «Красном знамени» или в грязном листке у вашего Акопа.
Журналист В. выбрал «Красное знамя» и написал свое письмо в редакцию.
Мы стали готовить второй номер, решив дать открытый бой отступникам. Список с фамилиями тех, кто изъявил свое согласие сотрудничать в еженедельнике «Искусство и жизнь», а потом отрекся от него, был сфотографирован и склиширован. Мы с Акопом просидели всю ночь над передовицей. Статье был предпослан эпиграф из поэмы «Двенадцать» Блока: «Каждый ходок скользит! – Ах, бедняжка!»
Сдали второй номер в типографию. Набрали. А накануне его выхода в свет ко мне в комнату на Гимназической постучали. Дверь открыл Акоп. На пороге стоял некто в замусоленных синих галифе и защитной гимнастерке, на голове красная вылинявшая гусарская фуражка с темным кружком на месте содранной офицерской кокарды. На бедре у него болтался деревянный футляр для пистолета, такой большой, что его низкорослый обладатель выглядел как приложение к своей деревянной кобуре. Он был небрит – щеки в седой щетине – и очень мрачен.
– Кто из вас Акоп М.? – спросил грозный наш гость.
– Я! – сказал Акоп довольно бодро.
– Идемте со мной. Вас ждут!
– Где меня ждут?
– В типографии. Вот!
Он протянул Акопу какую-то бумажку. Акоп прочитал и сказал мне с кривой усмешкой:
– Ну, когда люди так просят, придется идти!
– Скорей возвращайся! – сказал я.
– Постараюсь, но это уже зависит не от меня. В общем… на всякий случай… мамин адрес ты знаешь!
Посланец в гусарской фуражке зловеще усмехнулся.
Вернулся Акоп через три с половиной часа. Вошел в комнату, опустился на тахту, помолчав, сказал:
– Свершилось.
– Что свершилось?
Акоп отвернулся, голос у него дрогнул:
– Нас закрыли. Тираж второго номера конфискован. Я сам должен был таскать кипы в грузовик. Самое обидное, что никто из этих «ходоков» теперь не прочтет нашу передовицу!
Наутро Акоп пошел в «Красное знамя», чтобы узнать о своей дальнейшей судьбе. Редактор Георгий Михайлович – пожилой, статный, с горящими черными глазами, с пышной шапкой седеющих волос, похожий на кардинала из «Овода» – сидел за столом и что-то писал, когда Акоп вошел в его кабинет.
Акоп стоит и молчит, редактор сидит и пишет. Потом, как рассказывал впоследствии Акоп, между ними произошел такой диалог:
– Вы понимаете, что вы сделали?
– Не понимаю, Георгий Михайлович.
– Очень жаль, что вы, сотрудник партийной газеты, этого не понимаете. Вы предоставили печатную трибуну классовому врагу – нэпману, пошли к нему в услужение. Мы сейчас даем жить этим «цыпленком жареным», но кукарекать в печати мы им никогда не дадим! Диктатура пролетариата незыблема. Никто не должен этого забывать!
Редактор склонился над столом и снова стал что-то писать.
Редактор сидит и пишет, Акоп стоит и молчит.
Наконец редактор поднял голову.
– Что вы стоите, как столб?
– Я жду, что вы еще скажете?
– Я вам все сказал!
– Что мне теперь делать?
– Работать! – На суровом кардинальском лице редактора появилась тень улыбки. – Тем более что информация в газете мерзостно запущена из-за ваших… блужданий между искусством и жизнью. Идите!
Акоп вышел из кабинета редактора, надел себе на шею связку бубликов, нанизанных на мочало, и побежал по городу собирать новости для «Красного знамени».
Вскоре он переехал в краевой город, где жили его родители, и устроился на работу в большую популярную газету.
Борису Львовичу мы вернули двенадцать червонцев – то, что у нас осталось. Он был доволен, что все обошлось гладко, и, поняв, что разбогатеть на издании газеты ему, увы, не удастся, куда-то уехал. Леша Г. тоже был на отлете – папа-профессор списался со своим ленинградским институтом и окончательно решил вернуться в Северную Пальмиру. Да и мне тоже предстоял перевод в университет в краевой город. Распалось наше «товарищество на паях»!
Тут можно было бы поставить точку, но жизнь сделала еще один виток. Через полгода после того, как нас закрыли, а может быть, и побольше, я на свой адрес, указанный на последней полосе покойного еженедельника «Искусство и жизнь» как адрес его редакции, получил заказное письмо из Москвы:
«Сообщите, пожалуйста, тираж вашего еженедельника и фамилию редактора – для внесения этих сведений в намеченный к изданию справочник „Вся Россия“».
Я показал письмо Леше Г. и сказал ему:
– Ну что, по-твоему, я могу написать им в ответ?
Леша залился своим удивительным смехом и, отфыркав и отфукав, простонал:
– Ответь им гробовым молчанием. И концы в воду!
Я так и сделал – опустил концы в воду. И, боже ты мой, сколько воды утекло с тех пор!
