Текст книги "Душевная травма (Рассказы о тех, кто рядом, и о себе самом)"
Автор книги: Леонид Ленч
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 21 страниц)
ДУШЕВНАЯ ТРАВМА
Некто Журавелин Петр Степанович, гуманитарий, пришел домой после работы очень расстроенный, возбужденный, с красными пятнами на интеллигентно-бледных щеках, и жалобно сказал своей жене Серафиме Игнатьевне (она уже накрывала на стол):
– Серафима, я только что перенес большую душевную травму! Меня до сих пор всего как-то… знобит! Мне нужно успокоиться!
– Прими экстракт валерьянки. Я сейчас принесу.
– Нет, нет! Я надеюсь, у нас в доме есть водка? Я выпью одну рюмочку!
Серафима Игнатьевна недовольно пожала сдобными плечами и пошла к буфету, а Журавелин принялся быстро ходить по комнате, повторяя:
– Негодяи!.. Ах, какие негодяи!
Потом он сел, ткнул вилкой в капустный салат и, от расстройства чувств ничего не подцепив, нервно бросил пустую вилку на стол:
– Негодяи!.. Нет, ты только подумай, какие негодяи!..
– Расскажи же, в чем дело?
– Сейчас! Серафимчик, дай мне еще полрюмки, я не совсем успокоился.
– Не дам! Говори скорей и короче, не играй на моих нервах!
– Понимаешь, я сейчас зашел в наш магазин, – стал рассказывать Журавелин, – который на углу, знаешь? Хотел купить селедочку к обеду, что-то меня потянуло на солененькое. Стою в очереди в рыбном отделе. И тут на моих глазах разыгралась возмутительная сцена. Продавщица грубо наорала на какую-то старуху покупательницу. Я, конечно, вступился за нее, тогда эта халда в берете, – Журавелин мимически изобразил халду и ее берет, – обругала и меня дохлым нототением. Я потребовал жалобную книгу, мне ее не дали, но… ничего, я ей покажу, я ее проучу, она у меня получит… дохлого нототения!
– Обожди! – остановила мужа Серафима Игнатьевна. – С какой продавщицей ты поругался? Такая хорошенькая, румяненькая?
– Да, такая красномордая! Мне все-таки удалось узнать ее имя и фамилию, я записал… Вот – Татьяна Наумова.
– Так это же моя Таня! – сказала Серафима Игнатьевна.
– Какая Таня? Почему она твоя?
– Потому что я ее знаю и она меня тоже знает. Всегда здоровается первая! «Здравствуйте, Серафима Игнатьевна!» И всякие одолжения мне делает… оставляет свежую рыбу, когда привозят… И так далее. Ну конечно, я ей тоже… когда душков дешевеньких суну, когда рублевку. Угораздило же тебя поругаться именно с ней! Не мог с какой-нибудь другой продавщицей поругаться!
– Но ведь не другая, а она хамски орала на старуху. Теперь оказывается, что она еще и взяточница! Оч-чень хорошо! Я этот мотивчик тоже… отображу.
– Обожди! Что ты хочешь сделать?
– Напишу письмо в газету! – твердо сказал Журавелин. – А копию в народный контроль. Таких, как твоя Таня, надо гнать вон из советской торговли. Меня мороз по коже берет, когда я вспоминаю, как она орала на эту бедную старуху… Дай мне еще полрюмки, Серафима!
– Не дам! Надо, между прочим, разобраться, почему она на старуху кричала? Если эта старуха похожа на твою мамочку…
– Попрошу не трогать мою маму! – закричал дурным фальцетом Журавелин и бухнул кулаком по столу.
Серафима Игнатьевна засмеялась ненатуральным, сценическим смехом и сказала:
– Что тебе даст это письмо? Ничего! Танька отвертится, а у меня с ней будут навсегда испорчены отношения.
– Она же не знает, что я твой муж!
– Шила в мешке не утаишь. Ты подпишешь свое письмо? Подпишешь. Начнутся всякие расследования. Я Тане говорила, что у меня муж работает в театре. И даже пропуск ей как-то устроила. Через Володю.
– Сколько раз я тебе говорил, чтобы ты не смела без моего ведома обращаться к Володе!
Серафима Игнатьевна надула губки и отвернулась. Потом сказала:
– Петруша, я тебя очень прошу… не пиши письмо. Не надо огорчать бедную девочку!
– Это не девочка, а бандит в мини-юбке! Обязательно напишу. Мне совесть мол общественная велит это сделать.
– Скажите, какой чуткий общественный деятель! А так огорчать родную жену – это тебе твоя общественная совесть позволяет, да?..
Журавелин поднялся, сказал решительно:
– Письмо будет отправлено по назначению сегодня же! – И ушел в свою комнату, оглушительно хлопнув дверью.
Он сел за письменный стол, достал бумагу, взял авторучку и стал писать письмо в редакцию газеты. Написал, прочитал – не понравилось. Разорвав бумагу, он бросил письмо в корзину и стал писать снова. Написал, прочитал – опять не понравилось. В животе у него бурчало от голода, в голову полезли скользкие, как ужи, мысли.
«А может быть, права Серафима? Что-то есть глупое, донкихотское в таких письмах. Черт с ней, с этой Таней! В конце концов, не она первая, не она последняя! Надо помириться с Серафимой. Тем более что ужасно есть хочется, а пойти и самому хозяйничать на кухне нехорошо».
Он поднялся, открыл дверь и позвал:
– Серафима!
Молчание.
Голос Журавелина стал кротким и тихим, как шелест тростника под ветром:
– Серафимчик!
В столовой появилась Серафима Игнатьевна – глазки опущены, руки сложены за спиной, вся прелесть, мир и очарование.
– Давай мириться, Серафимчик! – нежно сказал Журавелин. И в животе у него тоже забурчало нежно и благостно. Он поцеловал жену в тугую щеку. – Не буду я писать письмо. Ты сама скажи этой халде, что нельзя на старух кидаться и орать.
– Нет, ты напишешь письмецо, Петруша! – сказала Серафима Игнатьевна, возвращая мужу поцелуй. – Вот я тут набросала, ты отредактируй и подпиши.
Журавелин взял бумагу, стал читать:
– «Таня Наумова… хороший, примерный работник прилавка… вежлива с покупателями…» Зачем это, Серафима?!
– Петрушенька, ты пойми… эта старуха сама от себя, конечно, напишет, надо как-то предупредить и самортизировать ее письмо. Понимаешь?
Глаза Серафимы Игнатьевны были такие умоляющие, губки такие хорошенькие… Журавелин взял письмо и… подписал!
Ел он с большим аппетитом.
ВРАГИ
Все на заводе знали, что инженеры Заквасин и Норкин – непримиримые враги.
Взаимная их неприязнь была лютой и необъяснимой. Они не переваривали друг друга.
Однажды заводская многотиражка поместила такую карикатуру: Заквасин и Норкин в широкополых шляпах с перьями, в коротких штанах с чулками дерутся на дуэли, но не на шпагах, а на логарифмических линейках. Под карикатурой стояла подпись: «Заквасин (Монтекки) и Норкин (Капулетти) за работой».
Карикатура только подлила масла в огонь их вражды, потому что Заквасин думал, что это Норкин подбил редакцию ее напечатать, а Норкин подозревал в том же Заквасина.
Оба они работали в одном из отделов дирекции этого гигантского, вполне современного машиностроительного завода и сидели в общей комнате, но не здоровались, приходя на работу, и не прощались, уходя домой с завода.
Если Заквасину нужно было по делу обратиться к Норкину, он, скривившись, писал на бумажке то, что можно было просто сказать, и молча клал свое послание на стол врага.
Норкин брал бумагу, читал ее с брезгливой гримасой на полном, добродушном лице, писал ответ и так же молча клал его на стол Заквасина.
Если в присутствии Заквасина кто-либо хорошо говорил об инженере Норкине, хваля его деловые качества, Заквасин, худой, жилистый, нервный брюнет цыганского типа, взвивался, как карнавальная шутиха:
– Пожалуйста, не называйте при мне этого холодного сапожника инженером!
Ему говорили:
– Вячеслав Павлович, но ведь Норкин же действительно хороший инженер. И работает на таком заводе, как наш!
– В лучшем случае он может работать на таком заводе, как наш, вахтером в бюро пропусков.
В свою очередь Норкин, когда слышал комплименты в адрес инженера Заквасина, говорил, презрительно выпятив нижнюю толстую губу:
– Заквасин и современное машиностроение – вещи несовместимые.
– Но многие считают его талантливым инженером!
– Плюньте им в глаза! Единственное, что он способен делать на таком заводе, как наш, – это петь в самодеятельном хоре. Кое-какой теноришко у него есть!
Достаточно было Заквасину одобрить какое-либо рационализаторское предложение, поддержать заводского новатора, как Норкин строчил свое возражение, обвиняя Заквасина в технической неграмотности, в безудержном авантюризме и преступном легкомыслии.
То же самое делал Заквасин с Норкиным.
Конфликты эти приходилось разбирать с помощью третьих лиц. Если конфликт решался, допустим, в пользу Заквасина, Норкин тут же апеллировал к главному инженеру, а то и к самому директору завода.
Так же поступал Заквасин, если в первой третейской инстанции побеждало мнение Норкина.
Директор завода, сам инженер, человек еще молодой, энергичный, прогрессивно мыслящий, понял, что терпеть дальше эту вражду нельзя. А тут как раз на заводе проходило социологически-психологическое изучение руководящих заводских кадров. Каждому работнику такого масштаба выдавалась анкета, анонимная, само собой разумеется, и в ней предлагалось ответить на ряд вопросов, характеризующих деловые и моральные качества его ближайших товарищей по работе или начальников.
Директор, сознательно пойдя на нарушение принципа анонимности, пометил особым, еле заметным, одному ему понятным значком анкеты, предназначавшиеся для Заквасина и Норкина.
Враги заполнили анкеты и сдали их в дирекцию завода.
Первая анкета, которую стал читать директор завода, принадлежала перу Заквасина. Боже мой, какие похвалы выдал в этой анкете – в ее деловой части – инженеру Норкину его заклятый враг! Заквасин называл Норкина «выдающимся инженером», «крупнейшим специалистом», «машиностроителем от бога» и т. д. и т. п.
Но зато, характеризуя Норкина как человека, тот же Заквасин не поскупился на самые нелестные определения: «груб», «неуживчив», «не умеет ладить с людьми», «чужд чувству элементарной справедливости».
В таком же примерно духе была составлена и анкета Норкина. Он, так же назвав Заквасина отличным инженером и настоящим специалистом машиностроения, буквально уничтожал его как человека: «хамоват», «вспыльчив до помрачения рассудка», «не терпит критики», «тщеславен, как павлин» и т. д. и т. п.
Директор прочитал обе анкеты и окончательно убедился в том, что врагов для пользы дела надо срочно развести, как разводят супругов, не сошедшихся характером.
– И вы их развели? – спросил я, когда директор, рассказав мне эту не лишенную, как мне показалось, жизненного интереса историйку, потянулся к папиросной коробке на своем монументальном столе.
Щелкнув газовой зажигалкой и закурив, директор вдруг улыбнулся. Улыбка неузнаваемо преобразила его суховатое, тонкогубое и тонконосое лицо, и я понял, что строгий директор не только умница, но и настоящий добряк – безо всяких иронических кавычек.
– Уже был подготовлен приказ о переводе Норкина в цех, непосредственно на производство, но тут произошла некая неожиданность, – сказал директор. – Некий, как вы, писатели, говорите, «сюжетный поворот». Норкин, поднимаясь по лестнице к себе на третий этаж, оступился, упал и сломал ногу. Сложный перелом! Ему пришлось лечь в больницу. Вызывал «скорую помощь» и все устраивал по этой части Заквасин. Потом ходил к Норкину в больницу – нужно было консультироваться с беднягой по некоторым нашим техническим вопросам срочного характера. А потом… Короче говоря, как это говорится, «на почве сломанной ноги» наши «враги» сначала сблизились, а потом подружились. Сейчас вместе на рыбалку ездят по воскресеньям. Я был как-то на семейном торжестве у Норкина – на серебряной свадьбе. Конечно, там был и Заквасин с женой. Он пел. Знаете, есть такая песня: «Хлеба горбушку и ту пополам!» Когда Заквасин ее пел, у Норкина слезы были на глазах – сам видел! Так что жизнь сама распорядилась – мелкие повседневные дрязги отсеяла, а главное оставила. Иногда полезно бывает ногу поломать!
Мы посмеялись.
– Да, я же самое главное вам не рассказал! – спохватился директор. – Вскоре после того, как Норкин выписался из больницы и еще с палочкой появился на заводе, он пришел ко мне и, смущаясь, попросил, если это возможно, вернуть ему его «анонимную» анкету – он хочет внести в нее «некоторые коррективы». Я виду не подал, вынул из своего стола пачку анкет и сказал: «Найдите тут свою». Он взял и, очень довольный, пошел к себе, этак бодро постукивая палкой. Только он ушел, является Заквасин. С той же просьбой! «Надо кое-что откорректировать в анкете». – «Пожалуйста, Вячеслав Иванович, берите, я даже отвернусь, чтобы ничем и никак не нарушать принципа анонимности».
Оба они сдали анкеты заново, и, как вы понимаете, вторые варианты этих анкет разительно отличались от первых в части моральных характеристик, которые инженеры Норкин и Заквасин давали друг другу.
– А как они сейчас? Они по-прежнему работают в одном отделе? – спросил я.
Лицо директора стало строгим. Он поправил очки на тонком носу и сказал:
– Возникла необходимость укрепить техническое руководство одного из ведущих наших цехов, и мы с главным инженером направили туда Норкина. А Заквасин остался в отделе.
Тут директор снова тонко улыбнулся.
– Может быть, оно так и лучше. Тут у нас кроме чисто деловых были, не скрою, и соображения мудрой перестраховки. Человеческую дружбу надо ценить. И беречь!.. Не только в житейском аспекте, но и в административном порядке.
На столе у него зазвонило сразу три телефона. Я понял, что мне пора уходить.
ЗАГАДОЧНАЯ ТОСЯ
Коля Воронин, семнадцатилетний здоровяк – кровь с молоком! – работал в одном громком столичном ресторане. Что он там делал? Он смалил петухов!
В белоснежном халате, в белой накрахмаленной шапочке на длинноволосой голове – ни дать ни взять молодой ассистент знаменитого хирурга! – Коля стоял в просторной подвальной комнате с кафельным полом и ловко орудовал газовой горелкой, похожей на паяльник, облизывая гудящим огоньком тушки цыплят так, чтобы на них не оставалось ни пуха, ни пера. Обработанную тушку Коля бросал в корзину. Когда она наполнялась, ее уносили.
Осмаленные Колей петушки превращались затем в цыплят табака на другом конце улицы: кухня ресторана рассылала свои полуфабрикаты во все кафе, закусочные и ресторанчики целого городского района. Так что, собственно говоря, это была не кухня в обычном понимании, а цех питания.
Когда Колю приняли туда на работу, шеф-повар, полный, величественный, с лоснящимися, свежевыбритыми щеками, в белой сорочке с шелковым галстуком под белым халатом (Коля подумал, глядя на него: «Ишь ты какой замминистра!»), сказал ему:
– Ты, парень, должен ценить свое место работы. Мы тут работаем на уровне современных требований технического прогресса в сфере питания. Запомни и осознай!
Коля пообещал запомнить и осознать и пошел смалить своих петухов.
Обладая внешностью тяжелоатлета, Коля Воронин был застенчивым и мечтательным юнцом, жил тихо, скромно, с матерью-пенсионеркой, в прошлом официанткой из рабочей столовки.
Коле его работа нравилась – она располагала к мечтам. Он смалил петухов, грезя наяву: то видел себя в деревне, куда ездил с матерью летом, на деревенской речке с ее тихими заводями, зеленый лужок и белых гусей на нем; то ему казалось, что он – космонавт и летит на далекую планету сквозь неземной огонь, бушующий за непроницаемыми стенками его звездолета.
Однажды, грезя так, он неожиданно для себя сочинил стихотворение. Это была шутливая ода в честь молодого петушка – друга человека. Кончалась она так:
Хоть ты и съеден без остатка,
Но вспоминать тебя мне сладко!
Эту оду Коля в свой выходной день отнес в молодежную газету – она печатала стихи начинающих поэтов. Принял его сотрудник редакции – очень важный и очень нарядный очкарик, чуть постарше на вид, чем Коля.
Очкарик был хмур и строг.
– Это что у тебя?
– Ода! – жалобно вякнул Коля.
Очкарик фыркнул насмешливо, взял листок с написанной от руки одой в честь молодого петушка – друга человека, быстро прочитал, и вдруг словно кто-то откинул сумрачную шторку с его мальчишеского лица.
Очкарик улыбнулся, подмигнул Коле приятельски и сказал:
– Забавно! Ты где работаешь, старик?
– В цехе питания, – Коля назвал свой ресторан.
– Отлично! Попробуем опубликовать твое кукареканье! – сказал очкарик. – А подпись дадим такую: Николай Воронин, пищевик.
Коля посмеялся, сказал смущенно:
– А нельзя без «пищевика»? Просто Николай Воронин.
– Нам, понимаешь, интересно подчеркнуть, что ты рабочий поэт, из гущи жизни, так сказать. Ты что, стесняешься своей профессии?
– Не стесняюсь, но… Пушкин ведь подписывался просто Пушкин, а не камер-юнкер Пушкин. И Лермонтов тоже не писал офицер Лермонтов, а просто Лермонтов. И Есенин тоже не писал: из крестьян. А просто: Сергей Есенин.
– Ишь ты куда махнул! – засмеялся очкарик. – Ладно! Будешь просто Николаем Ворониным. Следи за газетой, жди…
Через неделю Колина ода в честь петушка появилась в газете.
В своем цехе питания Коля никому не говорил, что его стихи напечатаны в газете, – стеснялся. Но ведь шила в мешке не утаишь!
После работы к Коле подошел шумный Жора Шальников – его делом в цехе питания было вспарывать механической пилой рыбьи животы – и сказал:
– Это ты стишок настряпал про наших петухов в газете?
– Я! – побагровев, признался Коля.
– Юмор и сатира! Здорово! Молодец, Колька! Слушай, есть предложение. У меня тут… завелась одна Зина из магазина, я с ней должен сегодня встретиться, а она сказала, что придет с подругой. А на кой леший мне ее подруга? Третий лишний – сам понимаешь. Будь другом, пойдем вместе. Познакомишься с Зинкиной подружкой, а там уж сам решай, что дальше делать. Понравится – очень хорошо, не понравится – вежливо проводи домой и скажи: «Спасибо за внимание»… Очень тебя прошу, как поэта и товарища по работе, – выручай!
Коля согласился выручить, и они встретились с девушками в условленном месте – у подземного перехода под часами. Зина оказалась смуглой статной брюнеткой, разбитной хохотушкой, под стать Жоре, а ее подруга – ее звали Тося – хрупкой блондинкой; синеглазая, губки полные, налитые, носик прямой, гордый. «Красавица!» – с восхищением подумал Коля, и у него даже горло перехватило от чувства такого смущения, какого он еще не испытывал никогда.
После того как состоялось знакомство, разбитная Зина скомандовала:
– Коля и Тося, идите вперед! Коля, возьми ее под ручку, как полагается. А мы с Жориком пойдем сзади. Нам нужно кое о чем поговорить тет-на-тет!
Взять Тосю под руку Коля не решился, шагал рядом с красавицей и молчал. И она молчала. Потом спросила:
– Ты там же работаешь, где и Зинин Жора?
Коле почему-то не захотелось сказать красавице, что он смалит петухов, и он сдавленным голосом сказал:
– Я вообще… главным образом… это… стихи печатаю!
– Вот как?! Это интересно! Прочти… Прочтите что-нибудь из себя.
Коля просипел:
– У меня сегодня с горлом… плохо. Простудился. Я вам лучше потом дам почитать. А ты… то есть вы… где работаете?
– Я каландристка, – сказала красавица.
Коля оторопел. Что такое каландристка?! Спросить неудобно! Наверное, из какого-нибудь таинственного конструкторского бюро, работает со счетно-вычислительной машиной – зеленоглазой электронной умницей. Какой букашкой показался сам себе Коля со своей одой в честь петушка – друга человека!
Тося шла рядом, гордая, загадочная, и молчала.
Так, молча, прошли еще с полквартала. Вдруг красавица обернулась, посмотрела и сказала с досадой:
– Вот Зинка дрянь какая: убежала со своим Жориком, а меня бросила на вас. Я так и знала, что этим кончится. Знаете что, Коля, я, пожалуй, домой пойду.
– Я вас провожу.
– Не надо, тут близко. Вы мне стихи свои хотели дать почитать – дайте.
Коля достал из кармана пальто газету со своей одой.
– Это все ваше собрание сочинений? – насмешливо спросила красавица.
– Всё! То есть не все, а последнее.
Тося взяла газету. Коля, как во сне, пожал ее маленькую ручку в красной варежке и от растерянности не спросил ни ее адреса, ни телефона. Только когда маленькая Тосина фигурка растворилась в толпе прохожих, он спохватился и кинулся догонять ее, но Тоси уже не было. Наверное, нырнула в подземный переход – и поминай как звали!
На следующий день Жора Шальников спросил у Коли:
– Ну, как тебе Зинина подружка, понравилась?
Коля вспыхнул и на вопрос ответил вопросом:
– Ты не знаешь, что такое каландристка?
– Каландристка? Артистка цирка, что ли? Не знаю в общем.
– Узнай у своей Зины, ладно? И адрес Тосин узнай. Или номер телефона, ладно?
– Ладно! – пообещал Жора и, конечно, свое обещание не выполнил – забыл.
А через неделю, когда Коля ему об этом напомнил, сказал беспечно:
– Я с ней больше не встречаюсь, с Зиной. Разбежались в разные стороны. Не сошлись, как говорится, характером. У меня теперь новая завелась… Нина. И тоже из магазина.
Теперь Коля, смаля своих петухов, видел в гудящем пламени горелки не деревенскую речку с белыми гусями на зеленом прибрежном лужке и не звездолет в космосе, а милое, гордое и, увы, недоступное Тосино лицо. Боже мой, как неудачно, как глупо все у него сложилось в жизни!
Коля грустил, худел и даже слегка побледнел.
Пролетела еще неделя. Однажды в обеденный перерыв в рабочей столовке, расположенной тут же, в подвальном этаже громкого ресторана, Жора Шальников, хлебая наваристый борщ, сказал сидевшему с ним рядом Коле:
– Да, совсем забыл тебе сообщить приятное известие. Я помирился с Зиной и спросил у нее про твою Тосю. Оказывается, она про тебя тоже спрашивала. У тебя когда выходной?
– Завтра.
– Поезжай к концу рабочего дня по этому адресу, – Жора сунул Коле записочку. – Это адрес ее работы. Там и встретитесь.
– А где она работает-то?
– Зина сказала: «Твой поэт все узнает на месте». – Жора таинственно усмехнулся и занялся антрекотом с жареной картошкой.
…Первое, что бросилось Коле в глаза, когда он на следующий день приехал по адресу, полученному от Жоры Шальникова, была большая вывеска на новом красивом здании: «Фабрика-прачечная». Других вывесок рядом не было, если не считать маленького магазина по продаже похоронных принадлежностей.
Встревоженный Коля стоял, ждал, переминаясь с ноги на ногу. Вот из дверей фабрики-прачечной повалила смена – женщины, девушки. Главным образом девушки, молодые, хорошенькие, хорошо одетые. А вот и она, его Тося! Ее голубое пальтишко с меховым воротником, красные варежки. Коля бросился к ней:
– Здравствуйте, Тося!
– Здравствуйте, товарищ поэт! – Тосины глаза улыбались, видно было, что она изо всех сил сдерживается, чтобы не выдать свою радость от этой встречи.
– Вы здесь работаете?! – Коля показал глазами на вывеску красивого здания.
– Я же вам сказала, что я каландристка!
– А что это такое?
– Это прачка… в эпоху технического прогресса! – сказала Тося и улыбнулась не только глазами, но, как показалось Коле, всем своим существом. – Есть такая машина, она все сама делает, сушит, гладит, сворачивает, а я только подбираю готовые полотенца. Понятно, товарищ поэт?
– Понятно, товарищ каландристка! – сказал Коля. – Только я ведь поэт на этих… на общественных началах. А вообще я в ресторане работаю… Петухов смалю… на уровне современных требований технического прогресса.
Тося засмеялась. Коля взял ее под руку, и они пошли по переулку. Они шли, говорили, смеялись, а с доброго неба на них сыпалось и сыпалось конфетти простодушного московского снежка.
