Текст книги "Душевная травма (Рассказы о тех, кто рядом, и о себе самом)"
Автор книги: Леонид Ленч
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 21 страниц)
ЭГОИСТ
I
– Эгоист! Боже мой, какой эгоист! – почти ежедневно по утрам я слышу эти слова.
Их произносит, приоткрыв сонные сердитые глаза, моя жена, когда я на цыпочках, тихо, чтобы – упаси бог! – не разбудить ее, выхожу из нашей спальни, намереваясь так же тихо юркнуть в ванную комнату.
Я стараюсь ступать бесшумно и осторожно, как кот, пробирающийся куда-то по своим таинственным кошачьим делам по самому краю крыши. Увы, то скрипнет рассохшаяся паркетина, то кресло подставит мне ножку, и я невольно чертыхнусь громким шепотом.
Звуковой шлейф тянется за мной от кровати до самой двери.
И вот, готово: моя нервная и чуткая подруга жизни уже проснулась.
– Неужели нельзя тихо встать и уйти! Обязательно ему надо разбудить человека. Эгоист! Боже мой, какой эгоист!
Мне очень хочется ответить ей и сказать, что другая жена встала бы первой, чтобы приготовить своему эгоисту, уходящему на работу, завтрак, но ничего этого я ей не говорю, а, бормоча извинения, прихватив свои вещички, выскальзываю из спальни.
Я быстро умываюсь, варю себе кофе, делаю бутерброды. Так! Всё! Теперь надо взять свежую рубашку. Хорошо, что шифоньер стоит не в спальне, а во второй комнате нашей квартиры, отданной в распоряжение Чесика, он же Вячеслав, ученика девятого класса, верзилы выше меня ростом. Иду туда. Чесик спит на боку, улыбаясь во сне, – он занимается во вторую смену, ему можно еще и поспать и поулыбаться. Белокурые модные лохмы (предмет длительной и пока безуспешной для меня нашей междоусобной войны) свисают на его лоб, выставленная на ручку щека как бы излучает розовый парок юного здоровья.
Роюсь в шифоньере – рубахи нет! Все другие – в стирке, ясно, что последнюю чистую и самую любимую мою рубашку взял без спросу поносить Чесик.
– Чесик!
Он слышит, но делает вид, что не слышит, – чмокает губами, сопит, даже жалобно хрюкает, изображая глубокий праведный сон.
– Вячеслав!
– Чего тебе, па? – Глаза у Чесика тоже сердитые и сонные, как у его матери.
– Зачем ты взял без спросу мою рубашку? Теперь мне не в чем идти на работу.
– Подумаешь, беда! Ты же не на банкет идешь в какое-нибудь там посольство, а в свое задрипанное издательство. Надень вчерашнюю! – нахально говорит Чесик и страдальчески зевает.
– Она грязная! – У меня все уже кипит внутри.
Новый зевок.
– Не пижонь, старик! Не такая уж она грязная.
– Не смей называть меня стариком! Я этого не люблю. Сколько раз тебе говорил!
– Па, но ведь ты же все-таки не «мальчик резвый и кудрявый»! – Он думает, что, тонко намекнув на мою лысину (а моя лысина – это мое больное место), он отмочил очень остроумную штуку. О, мой деликатный, воспитанный, горячо любимый сын!
– Лохматый болван!
– Хорошенькое дело! – обиженно бормочет Чесик. – Пришел в мою комнату, разбудил и теперь еще ругается! Правильно мама говорит, что ты у нас ужасный эгоист.
И, вне всякой логики, без подхода, уже другим, деловым тоном добавляет:
– Па, дай пятерочку, будь человеком, очень нужно!
Я достаю из кошелька трешку и два бумажных рубля, швыряю деньги на его диван-кровать и ухожу на работу в несвежей сорочке.
II
В рабочем кабинете нашего издательства, кроме моего стола, стоит еще один, за ним уже восседает, самокритично рассматривая в зеркальце свой нос и щеки, Любочка, младший редактор нашего отдела, миленькое, сдобное, хорошенькое созданьице.
Любочке под тридцать, кое-что в своем деле она понимает, но… неумна! Она понимает даже и это и сама про себя говорит так:
– Я не такая дура, как вы обо мне думаете.
«Не такая», но все-таки дура!
Я здороваюсь с Любочкой, сажусь за свой стол, достаю рукопись, над которой мне нужно работать.
– Максим Петрович! – Любочка улыбается мне одной из самых своих обольстительных улыбок. – У меня к вам огромная-преогромная просьба. Товарищеская!
– Пожалуйста. Если я смогу…
– Я должна тихонько исчезнуть… часа на три. Важная встреча… отложить нельзя. Вы меня понимаете, Максим Петрович?
Я киваю головой. Мне все понятно: у Любочки идет очередной роман с очередным претендентом на ее руку, сердце и однокомнатную кооперативную квартиру. Она болтлива, как индюшка, и любит делиться своими переживаниями с женщинами нашего издательства – своими подружками, а те, конечно, делятся с приятелями мужчинами. В общем получается, что весь аппарат издательства всегда в курсе сложных перипетий Любочкиных романов. Причем каждый – кто с позиций отеческих или материнских, кто по-приятельски, кто исходя из собственного богатого опыта – дает Любочке советы и наставления. И она их охотно выслушивает и принимает. Можно даже сказать, что Любочка вела и ведет свои любовные дела под мудрым руководством коллектива. Странно, однако, что до сих пор она замуж так и не вышла!
– Максим Петрович, миленький, тут придет мой автор, его фамилия Надейкин, ужасно настырный человек. Вы ему скажите, чтобы он пришел через недельку.
– Хорошо, скажу.
– Но вы ему не просто это скажите, а дайте понять, что его рукопись у нас не пройдет.
– Почему вы так думаете?
– Полистайте рукопись, и вы будете думать так же.
– Мне некогда листать ваши рукописи, Любочка, у меня своя горит!
– Тогда поверьте мне на слово. И вообще… как вы любите все усложнять, Максим Петрович. О таком пустяке я вас попросила, а вы…
Она поднимается и уходит. Ей некогда, ее ждет избранник сердца или очередной лжеизбранник, черт его знает, кто там назначает ей свидание в рабочее время! Но почему, скажите, я должен брать на себя тяжкий груз объяснений с ее настырным Надейкиным? Ведь если даже допустить мысль, что Любочка права и рукопись у Надейкина действительно дрянь, все равно – какое право я имею что-то талдычить человеку по поводу его работы, которую не читал?! Но, с точки зрения Любочки, все это пустяк!
Любочка возвращается. Не одна, а со своей ближайшей приятельницей Кирой Иосифовной из соседней комнаты.
Кира Иосифовна «суха, как палка, черна, как галка». Она носит брючный ансамбль мужского покроя, который ей ужасно не идет – пиджачок и брюки лишь подчеркивают ее унылые, безнадежные плоскости. Подслеповатые посетители частенько обращаются к ней как к мужчине: «Гражданин, скажите, пожалуйста…», чем приводят изысканную Киру в бешенство.
Любочка демонстративно отдает приятельнице папку с рукописью Надейкина. Потом женщины начинают шептаться. Я делаю вид, что погружен в свою работу, а сам слушаю краем уха их шепот. Улавливаю я лишь одно слово: «Эгоист». Разумеется, эгоист – это я.
Уходя, уже в дверях, Любочка с ледяной любезностью говорит мне:
– Максим Петрович, я приколю к нашей двери записку для Надейкина, чтобы он вас ничем не беспокоил. С ним поговорит Кира Иосифовна.
Перед концом рабочего дня (Любочка в издательстве больше так и не появляется) ко мне в кабинет шумно врывается Кира Иосифовна – ноздри тонкого ястребиного носа раздуты от ярости, впалые щеки в красных пятнах.
– Ну, этот ваш Надейкин!.. Хорош!
– Он не мой, он – Любочкин!
– Но ко мне-то он попал по вашей милости. Объявил, что будет жаловаться на меня директору. Теперь из-за вашего эгоизма я должна писать дурацкие докладные записки, оправдываться. Спасибо, Максим Петрович.
Хлопнула дверью и исчезла. Представляю, как она еще будет (вместе с Любочкой) перемывать мои бедные эгоистичные кости.
III
Прихожу домой усталый, вымотанный. Настроение отвратительное. Меня угнетает и бесит глупая история с Надейкиным, в которую я угодил, как кур во щи.
Хорошо бы сейчас посидеть с женой и Чесиком – выпить горячего чаю, позевать часок перед телевизором. А вдруг возьмут и покажут что-то интересное?!
Не тут-то было!
– Скорей переодевайся! Звонили Сюкины, у Ангелины день рождения. По дороге что-нибудь купим для этой халды… – У моей жены и знакомые и приятельницы все или «халды», или «кикиморы», или «дурехи».
– Ой, мне не хочется никуда ехать! Я очень устал… плохо себя чувствую!
– Начинается! Я тоже себя неважно чувствую, но, однако, еду!
– Знаешь что – поезжай одна. Скажи, что я заболел!
Лучше бы я не говорил этой фразы!
– Скажи, есть предел твоему зоологическому эгоизму… или он безбрежен, как океан?!
Внезапно мне в голову приходит странная, но, кажется, блестящая мысль! Я – эгоист? Хорошо. Сейчас я им стану!
– Да, я эгоист! – ору я на жену, внутренне ужасаясь тому, что я делаю. – И хватит играть в прятки. Не надо было вам замуж выходить за эгоиста, поискали бы для себя альтруиста. Никуда я не поеду. Хочу сидеть дома и пить чай, а на остальное мне наплевать. И не сметь ко мне также приставать со всякими Сюкиными!
Хлопаю дверью так, что все кругом дребезжит, и иду к Чесику. Он сидит за своим столиком и решает шахматную задачу.
– Па, что ты там разбушевался, как Фантомас? – лениво спрашивает Чесик, не отрывая взгляда от шахматной доски.
– Не твоего ума дело!
– Слушай, старик, ты бы пошел к себе, ты мне мешаешь, я не могу сосредоточиться!
– Вон отсюда! – ору я на Чесика.
Он оборачивается, мигает длинными темными ресницами. Его розовая мордашка выражает глубокое изумление.
– Чего ты кричишь? Это моя комната!
– Комната твоя, а квартира моя. Иди и решай свою идиотскую задачу у мамы, в кухне, в ванной, в туалете – где хочешь! А я хочу побыть здесь. Один!
– Хорошо, я уйду, – бормочет смертельно обиженный Чесик, – пожалуйста! Если ты такой эгоист…
– Вон! – Я бацаю кулаком по столу, шахматные фигуры валятся на пол. Чесик выбегает из комнаты, даже не собрав их.
Я слышу, как на кухне он жалуется на меня матери. Но по тону их разговора я понимаю, что его жалобы не встречают сочувствия и поддержки. Больше того – до моих ушей доносится звук легкой затрещины. Ого! Кажется, я попал в цель.
В комнату ко мне входит жена и медовым голосом говорит:
– Я приготовила чай, такой, как ты любишь. Будешь с нами пить или сюда подать?
– Сюда! – рявкаю я.
– Тихо, тихо! Сейчас подам.
Жена скрывается за дверью.
Оказывается, хорошо быть грубым, зоологическим эгоистом! Правда, мне противно играть эту роль, но ведь надо же хоть изредка, хоть один вечерок, отдохнуть человеку. Даже такому эгоисту, как я!
РЕПУТАЦИЯ
Зачем люди врут?
Ответить на этот чисто риторический вопрос так же трудно, как и на вопрос: зачем люди живут?!
У каждого своя цель в жизни, каждый живет по-своему. И каждый врет тоже по-своему.
Один врет, преследуя вполне определенные низменные, корыстные цели.
У другого комплекс неполноценности, вот он и приписывает себе поступки, которые не совершал и совершить не мог.
Трус превращает себя в храбреца и героя, злой жадюга – в щедрого добряка.
Третьи, фантазеры и комики, врут просто так, из любви к искусству вранья. Они – духовные родственники славного барона Мюнхгаузена и доблестного охотника на львов, знаменитого Тартарена из Тараскона…
Гришу С. можно было бы отнести по этой очень условной классификации к третьей разновидности врунов, если бы…
Об этом «если бы» я и хочу рассказать.
В микромире, к которому принадлежал (и в котором продолжает вращаться) Гриша С., за ним много лет волочился длинный и прочный шлейф репутации отъявленного враля. Встречаясь, его знакомые рассказывали о нем примерно так:
– Вчера в одном доме видел нашего доброго Гришеньку. Ну и заливал же он!
– Что же именно он заливал?
– Говорил, что, мол, в детстве учился за границей! Забыл, какую страну он называл!.. И что будто бы сидел на одной парте с сыном не то герцога, не то маркиза… в общем какого-то ответственного аристократа… чуть ли не первого заместителя тамошнего короля. Представляете? И что они даже побратались с этим… чуть ли не принцем. Будто бы тот надрезал перочинным ножичком Гришкину руку и высосал кровь, а потом Гришка своим ножичком то же самое сделал с рукой этого царевича. А потом они обменялись.
– Руками?!
– Ножичками! Гришка его показывал. Ничего особенного: два лезвия – и все. Даже штопора нет!
– Но почему вы решили, что Гриша врал?
– Потому, что он враль. Это все знают! Посудите сами: если бы все это было правдой, Гришка не стал бы при всех болтать про свои связи с заграничной аристократией.
Говорили и так:
– Наш Гриша совсем заврался! Говорит, что в молодости служил в кавалерии и сражался с басмачами в Средней Азии. Представляете Гришку на коне? В одной руке шашка, в другой – пика, а в зубах наган!
– Но, может быть, он действительно в молодости сражался с басмачами?
– Бросьте. Я-то его знаю с младых ногтей! Если Гришка где и сражался, так только за карточным столом. Вот тут он действительно ходил в атаки. И с пиками, и с бубнами, и с трефами, и с червями.
Все течет, все меняется. Прошли годы – в нашей жизни многое изменилось. К нам в страну стали в большом количестве приезжать иностранные туристы из западных стран. И тут выяснилось, что Гриша говорил чистую правду, рассказывая про свою детскую дружбу с сыном «ответственного аристократа». Его дружок, правда, оказался не герцогом и не маркизом, но все-таки бароном, бывшим военным летчиком, антифашистом, участником движения Сопротивления, славным человеком с седой головой и с очень молодой, очень милой улыбкой. Они всюду появлялись вместе с Гришей, и всезнающие микродоки потом рассказывали, что видели, как здесь же, за столиком, Гриша и барон, подвыпив, в ресторане обменялись перочинными ножичками – теми самыми! – и что когда совершалась церемония обмена, у друзей на глазах выступили «вот такие слезы»!
Затем жизнь нанесла второй удар по скверной Гришиной репутации. Вышла в свет книга военных мемуаров, и ее автор, бывший конник, командир эскадрона, воевавший с басмачами в Средней Азии, перечисляя соратников по борьбе, назвал и Гришину фамилию.
В книге была даже помещена групповая фотография отличившихся бойцов эскадрона. Третьим слева во втором ряду стоял Гриша, и в этом худеньком мальчике в солдатской фуражке с красной звездочкой все же можно было узнать теперешнего грузного, отечного Григория Борисовича.
Репутация враля, к которой Гриша С. был прикован много лет, как каторжник к ядру, отпала от него и рассыпалась в прах. Больше того – о нем стали говорить как о правдивом на редкость человеке.
И вот тогда Гриша стал врать. Много. На каждом шагу. Порой вздорно и даже бессмысленно. И те же самые люди, которые раньше считали ложью фантастическую правду его пестрой жизни, стали беспрекословно принимать на веру весь вздор, который Гриша нес теперь только для того, чтобы посмеяться над ними.
– Такие люди, как Гриша, не могут врать!
…На днях мы встретились с ним в театре, на премьере одного спектакля. В антракте стоим в буфете с бокалами в руках – пьем пиво. Вдруг подходит Гришин знакомый, дока и остряк.
– Здравствуй, Гришенька! Где бывал, кого повидал, рассказывай!
– Недавно был у Вана Клиберна!
– Ты с ним знаком?
– Приятели! – сказал Гриша с невозмутимым видом. – Посидели, поболтали. Поиграли на рояле в четыре руки…
– Браво, Гришенька, это смешно. Обожди! Значит, так: зашел к Вану Клиберну – поиграли в четыре руки, зашел к Шостаковичу – сочинили вместе симфонию, зашел к хирургу Вишневскому – вместе вырезали желчный пузырь. Побегу продавать!
– Постой, брат! – Гриша успел ухватить остряка за рукав пиджака. – Мне сдается, что ты не веришь мне! По-твоему, я не играл на рояле в четыре руки с Ваном Клиберном?
– Гришенька, милый, но ты же не играешь ни на одном музыкальном инструменте, если, как говорится, не считать нервов твоей собственной жены. Кланяйся ей, пожалуйста.
– Я играл с ним на рояле фугу Баха, – холодно и раздельно произнес Гриша. – Сейчас я покажу тебе открытку от Вана, в которой он благодарит меня за доставленное ему удовольствие. Он пишет, что никогда не забудет нашу игру в четыре руки. Ты прочтешь эту открытку и сгоришь от стыда. Готовься стать пеплом, испытанный остряк!
Он пошарил в одном кармане, в другом и небрежно бросил:
– Забыл дома! В следующий раз покажу.
Испытанный остряк густо покраснел, бормотнул: «Извини меня, Гришенька» – и, втянув лысую голову в плечи, мелкой трусцой отбыл из буфета!
Гриша С. подмигнул мне и победоносно усмехнулся.
Вот что значит репутация!
В СКРИПУЧЕМ КЛЮЧЕ
Сколько раз приходилось читать (да и самому писать) об удивительных встречах людей, благополучно прошедших через пекло минувшей войны и вдруг столкнувшихся – целехонькими и невредимыми – носом к носу, и каждый раз не устаю я поражаться играм Всемогущего Властелина человеческих судеб его величества Случая!
И вот еще одна такая встреча.
Участвуют в ней бывший боец народного ополчения, столичный студент, собиравшийся стать философом, а ставший крупным государственным деятелем, Федор Константинович Молев и бывший старшина роты Маврикий Харитонов, по прозвищу Страшный Мавр. Так прозвали этого бывалого солдата, изобретательного ругателя-ворчуна, но мужика в общем-то добродушного, заботливого и в высшей степени хозяйственного интеллигенты, служившие в ополченской роте.
У Страшного Мавра были две страстишки, два увлечения. Первое – музыка, которую он любил страстно и самозабвенно, второе – солдатское уменье обуваться так, чтобы избежать потертостей ног в походах. На марше во время привалов, в редкие минуты военного отдыха, старшина Харитонов сам играл на баяне мелодии любимых своих песен, играл робко, неумело, но с большим чувством.
Ему говорили – с подначкой, само собой разумеется:
– Вам, Маврикий Степанович, нотной грамотой надо овладеть, вот тогда под вашу музыку «запляшут лес и горы»!
Страшный Мавр только вздыхал в ответ:
– Пробовал, братцы, – не получается у меня. Не могу я в этих крючках проклятых разобраться. Да еще ключи какие-то повыдумывали: скрипучий, басистый…
– Не басистый, а басовый, и не скрипучий, а скрипичный, Маврикий Степанович!
– Один дьявол! Главное, по-моему, для музыки – это ухо надо хорошее иметь. Я мальчонкой в деревне в пастухах ходил. Соберу, бывало, стадо у пруда и даю коровкам концерты на жалейке – дудочка такая самодельная. Так можете себе представить – кончу играть, а они мычат, требуют: еще, мол, давай.
– А как они вам хлопали?
– Хвостами, конечно.
И, прибавив соленое словцо, отложив в сторону баян, уже грозным командирским рыком командовал:
– Отставить разговорчики! Всем разуться! Будет произведен осмотр ног!.. Та-а-ак!.. И что это за интеллигенция ко мне в роту попала, туды ее и сюды, сколько ни учи, сколько ни долби, не могут как следует портяночки навернуть – это чтобы никаких складок и складочек. Складка – это палач солдатской ноги. А что это такое, солдатская нога? Ну, и рука, конечно! Такое же оружие, как винтовка и автомат. Береги, солдат, руки-ноги, как свое оружие, – не пропадешь! Попрошу это запомнить навеки!
– А что значит для солдата голова, Маврикий Степанович?
– Голова для солдата тоже, конечно, имеет свое значение, но я так думаю, что голова особенно необходима высшему, среднему и младшему командному составу! – Упор делался на слове «младший».
Тут поднимался общий хохот, и громче всех смеялся сам Страшный Мавр.
Федору Константиновичу Молеву особенно доставалось от старшины Харитонова за нелады с портянками.
– Собираетесь после войны, если, конечно, уцелеете, головой работать, а свою собственную ногу – и ту! – не можете уважить. Делаю вам замечание, боец Молев, с последним предупреждением.
В боях под Вязьмой в 1941 году Федор Константинович был ранен, из госпиталя после лечения его направили в другую часть, о судьбе Страшного Мавра он ничего не знал до того дня, когда по депутатским делам уже в наше время не заехал в один волжский городок.
Однажды секретарша доложила ему, что на прием пришел некто Маврикий Степанович Харитонов, по какому делу пришел, не говорит, он, мол, сам обо всем расскажет товарищу депутату.
«Неужели Страшный Мавр?» – подумал Федор Константинович с теплым чувством, естественным для людей, знающих, что такое фронт, война и прекрасное слово «однополчанин».
Да, это оказался он, Страшный Мавр, собственной своей персоной, только белоголовый и не такой пышноусый, как прежде, с клюшкой на «резиновом ходу» в руке – этим почетным оружием ветеранов.
Обнялись, расцеловались, выяснили все, что хотели узнать и выяснить друг про друга.
– По какому делу пожаловали, Маврикий Степанович? – спросил наконец бывший ополченец Молев бывшего старшину Харитонова.
– Дело вот какое, Федор Константинович. Избиратели Вас просят, и я тоже, конечно, – помогите школу для музыкально одаренных ребят открыть в нашем городе. Конфликт у меня… у нас получился с местными начальниками, я и помещение нашел для такой школы, и преподаватели найдутся, а уж о ребятах и говорить нечего. Да возьмите моего внучонка Дашкиного сына Васюньку. Парню шесть годков, а он «Турецкий марш» Вольфганга Амадеевича Моцарта двумя ручонками шпарит на рояле. Еще немного – глядишь, и самого Иоганна Себастьяновича Баха бабахнет.
– Ого! – сказал Федор Константинович с невольным ответным смешком. – Да вы, оказывается, за это время стали в серьезной музыке разбираться, Маврикий Степанович?!
И опять Страшный Мавр, как прежде, лишь вздохнул в ответ.
– Да нет, Федор Константинович, где уж там – с ярмарки ведь еду. Правда, когда мы в Бене стояли, наш лейтенант играл на рояле для бойцов – очень чудно играл – вальсы Иоганна Штрауса, и на могилу его нас водил, и много рассказывал о музыке, о композиторах разных. Кое-что запало в голову…
– Но все-таки сами-то на баяне играете?
– Иногда… возьму трофейный и сыграю для себя «Землянку», «В лесу прифронтовом», «Васю-Василька»… А так… больше внучонка слушаю…
– А в чем конфликт-то у вас с местными начальниками?
– Они хотят помещение, о котором я вам говорил, под универсам занять. Да я им под магазин другое, не хуже, найду, а это пускай под школу отдадут… Помогите, Федор Константинович, избиратели вас покорнейше просят.
– Хорошо, Маврикий Степанович, оставьте ваше заявление у меня, разберемся!
Они попрощались, и Страшный Мавр пошел к выходу. Приподняв плечи повыше и стараясь не слишком опираться на свою клюшку, он шел по кабинету так, чтобы показать своему бывшему бойцу, что он, бывший старшина, тоже еще хоть куда!
