Текст книги "Безумная Омега (ЛП)"

Автор книги: Ленор Роузвуд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 28 страниц)

– Я ценю это, – тихо говорит он, кивая мне. – Больше, чем ты думаешь. Приятного отдыха, Козима.

То, как он произносит мое имя – будто священную молитву, которую его язык ласкает в нежном поклонении – заставляет меня осознать одну вещь, когда я выскальзываю из комнаты.

Может, Ворон и не пытается удержать меня силой, но он вполне может оказаться самым опасным альфой из них всех.

Глава 48

ГЕО

Пустыня раскинулась передо мной, как ржавый труп – сплошные зазубрины и пустоши, где не растет ничего путного. Чем-то напоминает меня самого. Я делаю долгую затяжку, смакуя жжение в легких, и выдыхаю облако дыма в вечерний воздух. Довоенная водка в моем стакане ловит лучи заходящего солнца, поблескивая янтарем и золотом, будто в ней кроется какое-то обещание.

Это не так. Здесь ни в чем нет обещаний.

Я провел в этой дыре слишком много лет, чтобы знать это наверняка. Внешние Предела – задворки того, что осталось от цивилизации. Но это мои задворки. Моя маленькая империя, высеченная из радиации и отчаяния. Иногда я гадаю, зачем я вообще этим занимаюсь. А потом вспоминаю, что мне больше некуда идти и нечего делать.

Металлический складной стул подо мной скрипит, когда я переношу вес, откидываясь назад, чтобы посмотреть на «ушибленное» небо. Слишком много облаков, тяжелых от радиации и пыли. Слишком мало звезд. Я в жизни не видел неба, которое не выглядело бы как дерьмо, так что не знаю, почему меня это задевает.

Может, поэтому я и собираю свою коллекцию. Это окно в мир, которого я никогда не увижу. В мир, который никогда больше не будет существовать.

Рука неосознанно тянется к повязке, кончики пальцев обводят потертый кожаный край там, где он соприкасается с изуродованной плотью. В иные дни фантомная боль сильнее, чем обычно. Сегодня это просто тупая пульсация, как головная боль, засевшая надолго. Примерно, как Ворон со своей гребаной одержимостью сереброволосой омегой.

Люк за моей спиной со скрежетом открывается, и мне не нужно оборачиваться, чтобы понять, кто это. Она не топает, как любой здешний альфа (за исключением Ворона), но шаги на лестнице слишком мягкие для него. Этот едва уловимый аромат лаванды ударяет в ноздри, как сон – ровно настолько, чтобы я попытался вдохнуть глубже, желая большего, и поймал себя на мысли, что жалею о том, как «качественно» я угробил это конкретное чувство.

И в последнее время это не впервые.

– Захотелось свежего воздуха, – говорит Козима, не утруждая себя приветствием, и выходит из люка.

Я оглядываюсь через плечо и едва не застываю на месте. Впервые я вижу на ней что-то, кроме краденой или заимствованной одежды. На ней платье, черт возьми. И не просто какое-то платье. Одно из тех летящих, с рюшами, нежно-фиолетового цвета, который в точности совпадает с её глазами. Определенно дело рук Ворона. У парня всегда был глаз на такие вещи. Наверное, он сейчас на седьмом небе от счастья – завел себе живую куклу, которую можно наряжать.

Не в моем вкусе обычно, но я бы соврал, сказав, что она в нем плохо выглядит. Ткань облегает там, где нужно, и колышется вокруг ног, будто она какая-то сказочная принцесса до Раскола. В гаснущем свете её серебристые волосы выглядят еще более неземными.

– Удачи в поисках свежего воздуха так далеко на западе от Сурхиира, – ворчу я, отворачиваясь обратно к пустоши. – Индекс радиации сегодня в желтой зоне. Лучше, чем в красной, полагаю.

Она встает рядом со мной, вглядываясь в тот же унылый пейзаж, на который я пялюсь последний час. Платье колышется на ветру, совсем не вписываясь в мертвый мир вокруг нас. Будто островок весны посреди ядерной зимы.

– Воздух был бы свежее, если бы ты не курил эту дрянь, – фыркает она, морща нос от моей сигары.

Я не могу сдержать ухмылку. Большинство людей слишком боятся меня, чтобы так разговаривать. Она либо безумно храбрая, либо ищет смерти. Может, и то, и другое, учитывая компанию, в которой она оказалась.

– Ты мне что, мать? – Я делаю еще одну нарочитую затяжку, выдыхая дым в её сторону просто из вредности. А затем, неожиданно для самого себя, протягиваю ей сигару. – Пыхнуть хочешь?

Она косится на неё с подозрением, но я вижу, как на её лице мелькает любопытство. При всем своем благородном воспитании девчонка – та еще нарушительница правил. Наверное, поэтому она и оказалась здесь, в пустошах, вместо того чтобы попивать чай в каком-нибудь райнмихском поместье.

После секундного колебания она выхватывает её из моих пальцев, держа неуклюже, будто не совсем понимает, что с ней делать. Она изучает тлеющий уголек, вертя сигару в изящных руках.

– Я как-то стащила одну из отцовских сигар прямо из пепельницы, – признается она, и голос её звучит отстраненно. – Он поймал меня прежде, чем я успела хоть раз затянуться. Запер в шкафу на целый день.

То, как обыденно она это говорит – будто это пустяк, будто каждого ребенка запирают в шкафах – заставляет что-то внутри меня болезненно сжаться. Полагаю, многих запирают, но омег? Я всегда думал, что с ними обращаются по-особенному, даже в таком фашистском гадюшнике, как Райнмих.

– Звучит так, будто он спелся бы с моим стариком, – бурчу я, взбалтывая водку в стакане. – К черту его.

Её фиалковые глаза вскидываются на меня, в них вспыхивает удивление от такой грубой честности. Я не собирался говорить это вслух, но слово не воробей. Оно повисло между нами.

Она снова смотрит на сигару, в её чертах застывает решимость. Затем она подносит её к губам и затягивается – явно просто для того, чтобы сказать «пошел ты» дорогому папочке.

Как по заказу, она начинает кашлять, лицо искажается, пока она пытается не выплюнуть легкие.

– На вкус еще хуже, чем на запах, – выдыхает она, возвращая сигару мне со слезящимися глазами.

Я посмеиваюсь, достаю из холодильника у стула бутылку воды и протягиваю ей.

– Тут нужна практика.

Она смотрит на воду, но вместо неё тянется к моему стакану с водкой. Прежде чем я успеваю её остановить, она опрокидывает его и выпивает всё до дна, даже не поморщившись. Стакан возвращается в мою руку пустым, и я ловлю себя на странном чувстве восхищения.

– Неплохая выдержка для омеги, – замечаю я, отставляя стакан.

– Я вриссианка, – отрезает она, будто это всё объясняет. – А после случая с сигарой я научилась мастерски делать всё втихаря.

Я хмыкаю, оценив откровенность.

Большинство людей не заговаривают со мной, если им что-то не нужно или если они не напуганы до смерти. Иногда и то, и другое. Она же пробыла здесь достаточно долго, чтобы понять, что не попадает ни в одну из этих категорий.

– Присаживайся, – предлагаю я, указывая на пустой стул рядом. – Где твой конвой? Взял выходной, чтобы смазать шарниры?

Она садится на стул, расправляя под собой платье. Странно чопорный жест для той, кто только что хлопнула мою водку как воду.

– Я велела Рыцарю остаться внутри, – отвечает она. – Мне просто нужно было время подумать.

– Научила его команде «место», как мило. – я стряхиваю пепел с сигары. – Может, следующим приучишь к лотку Николая.

Она закатывает глаза, но я замечаю тень улыбки на её полных розовых губах.

Её взгляд переходит на мою повязку, в нем читается явное любопытство.

– Кстати, о Николае – это совпадение, что у вас обоих не хватает одного и того же глаза?

Этот вопрос бьёт под дых, но я сохраняю бесстрастное выражение лица. Кто бы сомневался – она метит прямо в яремную вену. Тонкая, как кувалда, эта девчонка.

– Ты умная девочка, Козима, – говорю я, и мой голос звучит грубее, чем я планировал. – Слишком умная, чтобы верить в совпадения.

Она не вздрагивает, лишь встречает мой взгляд этими своими пугающими фиалковыми глазами.

– Почему вы ненавидите друг друга? Это из-за Ворона?

– А из-за чего еще? – я наливаю в стакан еще на два пальца водки, на этот раз не предлагая ей. Ворон будет ворчать, если я пришлю её обратно подшофе. Алкоголь обжигает горло, но это привычная боль, почти утешительная.

Она на мгновение умолкает, переваривая это. Я практически вижу, как она подшивает информацию в папочку, собирая по кусочкам эту грязную маленькую драму, которая разыгрывается годами. Удачи, блядь. Я сам в этом дерьме по колено, и до сих пор половины не знаю.

– Твои сорок восемь часов подходят к концу, – говорю я, меняя тему. – Всё еще рвешься отсюда, если Ворон не раздобудет инфу вовремя?

Бог свидетель, он пашет как проклятый.

Слышал, как он полночи носился туда-сюда, рявкая приказы своим мелким прихвостням, которых он разослал по всем Внешним Пределам. Если он не сможет найти этого ублюдка, значит, тот сам не хочет, чтобы его нашли. Вопрос в том, что это за никчемный альфа, который бросает омегу, на которую ему якобы не насрать?

Может, это просто случай девичьей наивности – избалованная богачка вообразила, что влюблена в парня, которому на неё плевать, – но я сомневаюсь. Она не из таких.

Её пальцы теребят подол платья – нервный жест, который она, скорее всего, даже не замечает.

– Это зависит от обстоятельств. А ты всё еще рвешься, чтобы мы поскорее убрались?

Я усмехаюсь, откидываясь в кресле.

– Мне-то что, так или иначе – плевать.

Это ложь, и мы оба это знаем. Я должен хотеть, чтобы она исчезла. Чтобы моя жизнь вернулась в норму. Чтобы Ворон перестал падать в яму, которая снова сожрет его целиком, как это уже было с Николаем. Но я ничего этого не говорю.

– К тому же, – добавляю я, – с омегой в туннелях я сэкономлю на благовониях. Хорошо для бизнеса.

Она издает насмешливый звук, но её поза немного расслабляется.

– На твоем месте, впрочем, – продолжаю я, тщательно подбирая слова, – я бы не спешил туда соваться. – я указываю сигарой в сторону пустошей. – И если этот Твой-Как-Там-Его стоит хоть ломаного гроша как альфа и как мужчина, он бы хотел, чтобы ты сидела на месте, пока он тебя не найдет.

Она выпрямляет спину, глаза вспыхивают.

– Стоит. Ты понятия не имеешь, на что он шел, чтобы защитить меня, так что не неси херню о том, чего не понимаешь. И его зовут Азраэль.

– Я так и сказал. – я жму плечами, делая очередную затяжку.

На мгновение кажется, что она начнет спорить, но вместо этого она просто качает главой и встает, снова разглаживая платье.

– Спасибо за выпивку, – говорит она с этим своим мягким акцентом, за которым скрывается острое лезвие. Будто нож, покрытый филигранью.

Когда она разворачивается, чтобы уйти, что-то дергает меня. Может, это водка. А может, я просто становлюсь мягкотелым.

– Погоди, – слышу я собственный голос. Она замирает, настороженно оглядываясь. – Я хочу попросить тебя об одолжении.

Её поза мгновенно меняется. Плечи напряжены, подбородок вздернут, взгляд ожесточается. Это взгляд человека, который уже слышал эту фразу от слишком многих альф и привык ждать худшего. Мне тошно от того, что я так легко это узнаю. И в основном мне тошно от того, что она права – большинство из нас козлы. Я в том числе.

– О каком одолжении? – спрашивает она, и настороженность слышна в каждом слоге.

Я откладываю сигару; внезапно мне нужно, чтобы обе руки были пустыми. Уязвимость. Не то чувство, к которому я привык.

– Я знаю, ты ненавидишь альф, – говорю я, и слова выходят грубее, чем хотелось бы. – И я уверен, мы дали тебе для этого чертовски веские причины. Но Ворон… он другой.

Она продолжает на меня смотреть.

Я отвожу взгляд, не в силах вынести её взора, и продолжаю:

– Ты могла бы уничтожить его, если бы захотела, и он бы, наверное, еще и поблагодарил тебя за такую привилегию. Но я прошу тебя не делать этого. – в горле перехватывает, слова кажутся чужими на языке, когда я добавляю: – Пожалуйста.

Я не помню, когда в последний раз говорил кому-то «пожалуйста». Это слово висит между нами – неловкое и обнаженное, как оголенный нерв.

Козима отвечает не сразу.

Когда я наконец поднимаю глаза, выражение её лица нечитаемо. Она изучает меня, видя слишком много. Спустя вечность, которая кажется бесконечной, она направляется к люку, ведущему обратно на черный рынок.

Положив руку на металлическую дверь, она замирает.

– Ты прав, – шепчет она, не оборачиваясь. – Я действительно ненавижу альф. В основном потому, что ваши головы засунуты так глубоко в ваши задницы, что вы не видите того, что прямо перед носом.

Горький смех вырывается у меня.

С такой оценкой не поспоришь.

– И насчет того, что было раньше, ты тоже прав, – добавляет она тише. – Здесь опасно. Ни в чем нельзя быть уверенным. – она бросает взгляд через плечо, встречаясь со мной глазами. – Тебе стоит сказать Ворону о своих чувствах, пока у тебя еще есть шанс.

Блядь.

Снова прямо в яремную.

И самое хреновое – это бьет слишком сильно, чтобы просто отмахнуться, как от бреда.

Вместо ответа я что-то неопределенно бурчу, не в силах выдавить ни слова. Она исчезает в люке, и тяжелая металлическая дверь захлопывается за ней с финальным лязгом.

Долгое время после её ухода я сижу и смотрю на пустоши, думая обо всем, что так и не сказал. Обо всех шансах, которые упустил. Обо всем том, как я проебал то хорошее, что могло быть в моей жизни.

Сигара догорает в моих пальцах, забытая. Водка стоит в стакане – теплая и бесполезная.

Сказать ему о своих чувствах. Да что это вообще значит? Что я вообще чувствую? Что я должен сказать? «Ты – огромная белобрысая заноза в моей заднице, и у меня язва и пара десятков седых волос от вечного беспокойства, как бы твоя тупая башка не нашла себе смерть?»

Пока что я просто сижу в угасающем свете, наблюдая, как тьма наползает на пустыню, словно чернила, разлитые по небу, и гадаю, сколько времени нам всем на самом деле осталось.

Я ставил на то, что не доживу до тридцати, так что всё, что было после – по большому счету лишь одна длинная, непрерывная череда серых дней, где один сливается с другим.

За исключением горстки золотых. Вот они – единственные, которые действительно имеют значение.

Может, я мог бы сказать ему это.

Глава 49

НИКОЛАЙ

Я то прихожу в сознание, то проваливаюсь в забытье, зажатый между испепеляющим жаром и ознобом до самых костей. Спина горит так, будто кто-то всё еще ковыряется там внутри ржавой ложкой.

Блядь, ненавижу инфекции. Лучше получить пулю навылет через плечо, чем это дерьмо.

Вокруг меня доносятся голоса: иногда четкие, как звон колокола, иногда искаженные и далекие, будто я под водой. Голос Ворона – самая постоянная величина. Всегда рядом, всегда говорит. С Гео, с Козимой, с людьми по рации, чьи ответы я не могу до конца разобрать.

– …мне нужно, чтобы вы проверили каждый аванпост между здесь и сурхиирской границей…

Его голос резкий. Властный. Не то кокетливое мурлыканье, которым он добивается своего, а тот голос, которому я его научил. Тот, который заставляет людей слушаться.

– Мне плевать, если его не видели три месяца. Найдите его. Имя – Азраэль…

Всегда, блядь, Азраэль. Это имя прошивает меня чем-то уродливым даже в полубессознательном состоянии. Моя пара ищет другого альфу. Альфу, который настолько никчемен, что позволил ей ускользнуть. А я валяюсь здесь, почти такой же бесполезный, пока Ворон ей помогает. Потому что, видимо, прихоти альф – не единственное, перед чем он бессилен.

Прохладные пальцы касаются моего лба. Слишком изящные для Ворона. Козима.

– Лихорадка усиливается, – говорит она.

– Я знаю. Доктор сказал дать антибиотикам время подействовать.

– А если не подействуют?

Я слышу тревогу в её голосе и хочу рассмеяться. С каких это пор ледяной принцессе не насрать, сдохну я или нет? Но её пальцы задерживаются на моем лбу, нежные, как шепот, прежде чем исчезнуть.

Тьма снова затягивает меня. Я тону, захлебываясь в жаре и воспоминаниях. И вот я снова на базе. В то время, когда мой мир еще имел смысл, и я полностью его контролировал. Всё, кроме одного.

– ВОРОН!

Мой голос разносится эхом от металлических стен ангара; я вваливаюсь в дверь, раздражение так и зудит под кожей. Это уже третий раз за месяц, когда он забивает на дело, которое должен был координировать. У меня семь ящиков оружия на северном периметре, а людей не хватает, потому что половина группы на других заданиях.

Лекс вываливается из бокового коридора, на ходу застегивая рубашку; волосы торчат во все стороны, будто она только что скатилась с кровати. От неё несет дешевым виски и еще более дешевой бетой-женщиной. Замечательно. Всегда полезно знать, как расставлены приоритеты у моих людей.

– Что случилось, босс? – спрашивает она, прочищая горло.

– Где, блядь, Ворон?

Лекс неловко переминается с ноги на ногу.

– Не видела его сегодня.

– Он должен был помочь с грузом из Белваста. Теперь у меня нехватка рук, а заказчик начинает беситься из-за задержки.

– Хочешь, я соберу кого-нибудь? Майки и Риз должны вернуться с патруля.

Я отмахиваюсь.

– Найди их. И когда увидишь эту белобрысую занозу в моей заднице, передай, что я жду его. Сейчас же.

Лекс кивает и быстро смывается, явно радуясь возможности сбежать от моего настроения. Я прочесываю базу, проверяя все привычные места обитания Ворона. В столовой нет. В тренировочной зоне нет. Не флиртует с новобранцами, делая вид, будто я этого не замечаю.

В последнее время он стал другим. Более дерганым. Исчезает в странное время. Забивает на обязанности. Это на него не похоже – во всяком случае с тех пор, как он перестал быть наполовину парализованным от ужаса и научился существовать вне того борделя-гадюшника.

К тому моменту, как я дохожу до его жилого отсека, я уже на взводе. Если он сейчас пристроился к какому-нибудь охраннику в каптерке, я буду в ярости по нескольким причинам.

Но нет, они все знают, чем это чревато. Я предельно ясно дал понять в тот день, когда Ворон к нам примкнул: если кто-то из них хотя бы пальцем его тронет – я убью. Сделал весьма наглядный и кровавый пример из одного охранника, который попытался, просто чтобы сообщение дошло до адресата.

Это не ревность. Это защита. Ворон пришел ко мне сломленным – надрессированным подчиняться любой альфа-команде, приученным предлагать свое тело так, будто это ничего не значит, неспособным отличить желание от принуждения. Даже годы спустя я не доверяю ему в вопросах самозащиты. С его-то… особенностями.

Я барабаню в его дверь.

– Ворон! Открывай!

Тишина.

Я бью сильнее, так что рама дребезжит.

– Я знаю, что ты там! Открывай гребаную дверь, или я её вынесу!

Снова ничего. Тревога начинает перекрывать гнев. Ворон никогда не молчит. Даже когда он в ярости на меня, у него всегда наготове какая-нибудь дерзость. Эта тишина – плохой знак.

К черту.

Я влетаю плечом в дверь, вышибая замок с громким треском. Дверь распахивается, и я вваливаюсь в комнату… И замираю.

Запах бьет первым. Густой и сладкий, как мед, нагретый на солнце, но с мягким подтоном, который безошибочно принадлежит Ворону, но… по-другому. Неправильно. Или, может, слишком правильно в тех смыслах, в которых не должно быть.

Он свернулся калачиком на кровати, которая теперь обрамлена тяжелыми темными полотнами ткани, свисающими с потолка – своего рода защитный шатер вокруг матраса. Его ноги запутались в одеялах, золотистые волосы прилипли к лбу от пота. Одно из этих одеял – мое, но я слишком сосредоточен на его состоянии, чтобы осознать это как следует. Его грудь вздымается от частого дыхания, и даже от двери я вижу, как дрожат его руки.

– Блядь, – бормочу я. – Снова?

Голубые глаза вскидываются на меня – лихорадочно блестящие и полные ярости.

– Убирайся. К черту. – его голос – рваное шипение.

Я должен. Знаю, что должен. Но не могу заставить себя сдвинуться с места. Не могу отвести взгляд от румянца, сбегающего по его шее под наполовину расстегнутую рубашку.

– Какая муха тебя укусила? – спрашиваю я, пытаясь говорить нормально, но терплю сокрушительный провал: мой голос звучит хрипло.

Смех Ворона горький, на грани всхлипа. – Это твоя гребаная вина.

– С какого перепугу это моя вина? – огрызаюсь я, чувствуя, как в груди закипает защитный жар.

– Ты не прикасаешься ко мне, – рычит он в ответ, с трудом пытаясь сесть. – И ты чертовски хорошо позаботился о том, чтобы никто другой тоже этого не делал.

Я ворчу, раздражение смешивается с нежеланным приливом облегчения. По крайней мере, люди подчиняются моим приказам. Но глядя на него сейчас – промокшего от пота, несчастного, явно страдающего – я не могу заставить себя радоваться этому.

Я медлю, затем делаю осторожный шаг к кровати. Затем еще один.

– Не надо, – предупреждает он, но в его голосе слышится надлом, противоречащий команде. Тон опасно близок к скулежу. Звук, который он вообще не должен быть способен издавать.

Иногда я не уверен, результат ли это больного внушения той дохлой суки, или она просто использовала то, что уже было заложено. Не уверен, что хочу это знать. В любом случае, это странная магия, способная подчинять меня так, как не должна.

Каждый мой альфий инстинкт орет мне либо бежать, либо заявить права. Запах тянет за что-то первобытное, заставляя мое тело откликаться так, как мне не хочется разбирать слишком подробно.

Это далеко не первый раз, когда я нахожу его в таком состоянии. Впервые это случилось всего через пару месяцев после того, как я вытащил его из того борделя. Тогда я подумал, что он как-то добрался до заначки с наркотой. Только позже я понял, что происходит.

Тогда я чувствовал лишь замешательство. Беспокойство. Неуютно, конечно, но в его приторном запахе не было никакого притяжения. Он был слишком хрупким, слишком уязвимым. Всё, что я знал – я должен убедиться, что никто больше никогда не воспользуется им в таком состоянии, и мысль о том, чтобы самому это сделать, была последним, что могло прийти мне в голову по множеству причин.

Не последней из которых был тот факт, что я никогда не смотрел на другого мужчину так. Уж точно не на другого альфу. Не до тех пор, пока…

Я даже не знаю, когда это началось на самом деле. Когда эти его эпизоды стали чем-то большим, чем просто головной болью из-за того, что мне приходилось вдвое агрессивнее отгонять моих людей, которые начали вокруг него вынюхивать. Альфа он или нет, но он достаточно хорош собой, чтобы я замечал любопытство в глазах даже самых непоколебимых натуралов среди них.

Лекс – единственная, кому я могу доверить исполнение моих приказов, когда он в таком виде, но его приступы её пугают, и я не верю, что она будет следить за ним достаточно внимательно и не сбежит. Жаль, что у меня нет такой проблемы.

– У тебя уже было такое пару месяцев назад, – говорю я настороженно, держась на расстоянии. – Это случается всё чаще.

– Думаешь, я сам не знаю? – огрызается он, скалясь. Его зрачки расширены настолько, что голубой цвет остался лишь тонким кольцом вокруг черноты. Он выглядит диким. Отчаявшимся.

Я провожу рукой по волосам, пытаясь соображать, несмотря на то, что кожа кажется слишком тесной.

– Должно же быть что-то, что мы можем сделать.

– Не тогда, когда ты обламываешь меня на каждом шагу.

Мысль о том, что кто-то из моих людей прикоснется к нему – сделает то, что нужно, чтобы сбить эту лихорадку – заставляет что-то темное и собственническое скручиваться в моем животе. Но в одном он прав. Он страдает, и это на моей совести.

– Разве ты не можешь просто… пойти трахнуть омегу в борделе или типа того? – спрашиваю я, и слова неловко ложатся на язык.

Раздражение и стыд промелькнули на его лице.

– Я не плачу за секс. И это так не работает. Я пробовал. Это должен быть альфа.

– Понятно, – бормочу я, вздрагивая от горькой нотки в его голосе. Как бы неуютно ни было мне, ему еще хуже.

Я делаю еще один шаг ближе, стараясь игнорировать то, как мое тело откликается на его запах. Всё это кажется таким неправильным. Он мне как брат. Даже если бы я был готов признать, что значит для меня влечение к другому альфе – к другому мужчине – есть черты, которые просто нельзя переступать.

В моей жизни слишком мало людей, которые имеют значение. Я не могу так рисковать. Не могу рисковать им. Но глядя на него сейчас – дрожащего от нужды, с пылающей кожей и отчаянием в глазах – я задаюсь вопросом: защищаю я его или себя?

– Тебе лучше уйти, – говорит он, но голос его потерял былую остроту. Теперь в нем слышится что-то умоляющее, и я не могу понять, молит он меня уйти или остаться.

Я должен уйти. Знаю, что должен. Но вместо этого я осторожно сажусь на край кровати, сохраняя дистанцию между нами.

– Когда это началось в этот раз?

Он смеется, и звук этот почти маниакальный.

– Вчера вечером. Почему, по-твоему, я пропустил эту гребаную отгрузку?

Вина скручивает грудную клетку. Пока я злился, он был здесь, один, переживая очередной приступ.

– Почему ты мне не сказал?

– И что бы ты сделал? – спрашивает он, глаза сверкают. – Подержал бы за ручку? Погладил по головке? Сказал бы принять холодный душ?

– Ну… ты разве не…

– Да, я принимал холодный душ! – рявкает он, внезапно морщась и хватаясь за бок, будто от боли.

Блядь.

– Я мог бы…

Что? Что я мог сделать? Медицина тут бессильна. Его тело реагирует на травму, на годы внушения, которым его подвергали в том борделе. Они превратили его в это, и я не знаю, как это исправить.

– Не знаю. Хоть что-нибудь.

Глаза Ворона сужаются, становясь внезапно острыми, несмотря на застилающую их лихорадку.

– Есть кое-что, что ты мог бы сделать. Ты мог бы меня трахнуть.

Сердце колотится о ребра. На мгновение я чувствую искушение – чертовски сильное искушение – взять то, что он предлагает.

А потом я вспоминаю, как нашел его той ночью: полуголого, стоящего на коленях в ошейнике у ног того альфы. Вспоминаю пустой взгляд его глаз, то, как он механически подчинялся командам. Как он смотрел на меня, когда пришел в мою комнату той ночью, готовый к тому, что я буду использовать его так же, как всегда, использовали все остальные.

Я не могу.

– Этого не будет, – говорю я, и голос мой груб, как гравий.

Боль отвержения вспыхивает на его лице прежде, чем он маскирует её усмешкой.

– Я так и думал. Так что проваливай и дай мне страдать спокойно.

Он прав. Каждая секунда моего пребывания здесь делает ситуацию хуже для нас обоих. Но я не могу заставить себя уйти от него, когда он в таком состоянии. – Должен быть кто-то еще. Кто-то надежный.

– Кто, например? – выплевывает он. – Один из твоих громил? Тех, что смотрят на меня как на кусок мяса или бомбу с часовым механизмом? Тех, что терпят меня только потому, что боятся твоей расправы?

Каждое слово – как ушат льда. Неужели он так видит свое место здесь? Как «терпимый»? Как простое приложение ко мне?

– Это не…

– Так и есть, – перебивает он. – Думаешь, я не слышу, какое дерьмо они несут, когда тебя нет рядом? Как они меня называют?

Ярость вспыхивает во мне, горячая и яростная. Это приятная смена декораций по сравнению со всеми остальными эмоциями, с которыми я понятия не имею, что делать.

– Кто? – требую я, мой голос становится гортанным. – Я его—

– И что ты сделаешь? – горько вставляет он. – Вырежешь ему язык и прибьешь к стене в назидание остальным? Чтобы они ненавидели меня еще больше и всё равно думали то же самое?

Я собираюсь возразить, но именно такой способ наказания я бы и выбрал. Он знает меня. Лучше всех. Лучше, чем мне хотелось бы.

– Мне насрать, что думают эти животные, – бормочет он, отворачиваясь. – Дело не в этом. Но ты… Ты сделал так, что я полностью завишу от тебя. А потом удивляешься, почему я хочу тебя.

Я вздрагиваю.

– Всё совсем не так.

– Нет? – Его смех звучит горько. – А как тогда? Всё, что у меня есть, у меня есть благодаря тебе, Николай. Ты, блядь, весь мой мир, а я – лишь крошечный осколок твоего. Я тебе даже не напарник, я просто игрушка, которую ты достаешь с полки и ставишь обратно, когда тебе заблагорассудится. Думаешь, это не трахает мне мозг?

Это обвинение обдает меня холодом.

– Я пытался защитить тебя.

– От чего? От секса? У меня его было навалом. От выбора? Вот это было бы неплохо для разнообразия.

– Ты прекрасно понимаешь, что я не это имел в виду, – рычу я, и гнев наконец прорезает пелену вины. – Думаешь, я не вижу, как ты замираешь, когда другой альфа отдает приказ? Как ты готов на всё, на любой риск, стоит кому-то повысить голос в этом тоне? Думаешь, я не знаю, что это значит?

Его лицо пустеет – верный признак того, что я попал в самую цель.

– Пошел ты.

– Нет, Ворон. Я серьезно. Ты не контролируешь себя, когда ты в таком состоянии. Ты не способен на…

– На что? На согласие? – Он резко хохочет. – Посмотри на меня, Николай. Посмотри, кто я такой. Посмотри, во что они меня превратили. Когда ты уже примешь тот факт, что я никогда не буду нормальным? Что ты не сможешь меня починить?

– Я не пытаюсь тебя починить! – рявкаю я, и слова вырываются из горла, словно колючая проволока.

Ворон подрывается с кровати с внезапным приливом энергии, которой, как я думал, в нем не осталось. Его лицо искажается от чего-то, что опасно напоминает ненависть.

– Пытаешься! – кричит он, и звук рикошетит от металлических стен комнаты. – Ты думаешь то же самое дерьмо, что и остальные. То же дерьмо, что все думали обо мне всю мою жизнь. – Его голос срывается, и я вижу, как первые слезы начинают катиться по его раскрасневшимся щекам. – Что я просто сломанный альфа. Неудачник. Урод.

Последнее слово повисает между нами, сочась ядом и ненавистью к себе, которую он носит в себе как вторую кожу. Эти слезы… блядь, я не выношу его слез. Особенно когда в них виноват я.

Я вскакиваю прежде, чем успеваю сообразить, что делаю, хватаю его за руки, чтобы удержать. Чтобы прижать к себе. Чтобы не дать ему рассыпаться на куски.

– Это неправда, – рычу я, слегка встряхивая его. – Я так не думаю. Никогда так не думал.

Он реагирует мгновенно, как загнанный зверь, и толкает меня. Сильно. Достаточно сильно, чтобы я действительно отшатнулся на шаг, что застает нас обоих врасплох. Его лицо мгновенно меняется с ярости на ужас.

– Прост…

Я не даю ему закончить извинение. Не могу. Что-то внутри меня – то, с чем я боролся годами – наконец обрывается. Я бросаюсь вперед, одной рукой вцепляюсь в эти золотистые волосы, другой сжимаю его бедро и впиваюсь в его губы своими.

Ворон замирает в моих руках. На одно мучительное мгновение мне кажется, что я всё неверно понял. Что я был прав все эти годы, убеждая себя: если я хоть на дюйм ослаблю контроль рядом с ним, я стану тем самым, что окончательно его сломает.

Но вместо этого он тает.

Его тело обмякает, прижимаясь к моему, губы раскрываются со сломленным звуком – полувсхлипом, полустоном. Его руки обвивают мою шею, притягивая ближе, глубже. Поцелуй становится отчаянным, голодным; годы сдержанности сгорают, как бумага в лесном пожаре.

Я прижимаю его к стене, фиксируя своим телом, проклиная себя и одновременно прижимаясь еще теснее, впитывая его вкус.

– Я никогда… – я разрываю поцелуй лишь на миг, чтобы прохрипеть эти слова ему в губы. – Я никогда не видел в тебе ничего из этого. Никогда.