Текст книги "Марипоса (ЛП)"

Автор книги: Лекси Аксельсон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 22 страниц)

48. ВАЙОЛЕТ

После тяжелой ночи слез и неверия наступает утро. В этот раз, когда я открываю глаза, в углу палаты стоит Адам. Я смотрю на него и замечаю, что он всё еще в той же одежде, что и вчера вечером. Сколько он здесь пробыл?

– Я отправил твою маму и сестру домой, чтобы они приняли душ. Так что сейчас здесь только я. – Адам подходит ближе. Его голос – самый мягкий из всех, что я когда-либо слышала. Эту его сторону он мне никогда не показывал. Обычно Адам – эгоистичный, лишенный сочувствия придурок, но сейчас передо мной человек, потерявший отца. Я слишком хорошо знаю это чувство. Его жизнь изменилась навсегда из-за утраты того, кого он постоянно отталкивал. Уверена, это разъедает его изнутри.

– Можно я сяду рядом с тобой? – он указывает на стул, на котором спала моя мать.

Я киваю.

Мы сидим в напряженной тишине. Шаги медсестер и врачей, снующих туда-сюда, звонки телефона в реанимации и писк моего кардиомонитора сливаются в белый шум. Мы молча смотрим друг на друга, будто оба пытаемся подобрать слова, одновременно пытаясь справиться с горем.

– Я рад, что ты вернулась домой и что с тобой всё в порядке. В Германии тебе уже прооперировали ногу. Врачи хотели ампутировать, но твоя мама и Слейтер настояли на том, чтобы её сохранили. – Он бросает взгляд на мою лодыжку и проводит подушечками пальцев по простыне. – Тебе больно?

– Да… – знакомый нож в груди снова проворачивается. – Но не физически. – Я не могу скрыть пустоту в голосе. С трудом сглатываю и массирую ноющие виски, когда он подходит ближе. Тяжело вздохнув, Адам прочищает горло. Белки его глаз покраснели.

– Что произошло там? Если ты не готова рассказывать, я пойму. Я просто хочу знать, к-как… о-он… – Адам срывается. Он прижимает кулак ко рту, будто стыдясь собственной слабости. Вина слышна в каждом слоге. Ему не нужно это произносить. Я перебиваю его.

Не думаю, что когда-нибудь буду готова рассказать эту историю тем, кому «положено знать», но Адам заслуживает правды.

– Разведка обнаружила местонахождение особо важной цели. На него ведут охоту многие страны, не только Соединенные Штаты. Наша группа взяла на себя миссию под командованием твоего отца. Мы готовились к этому моменту месяцами, подбираясь всё ближе и ближе. Всё, над чем мы работали, вело именно к нему. Мы погрузились в вертолет за считанные минуты. И уже на подлете к цели по нам открыли огонь боевики. Они бросили всё, что у них было, чтобы сбить нас, и пилоты сделали то, что должны были. Пытались вывести нас в безопасную зону, уклоняясь от ракет и очередей… но один неверный маневр – и мы врезались в горы.

– Дерьмо, – гневно шипит он.

С пересохшим языком я продолжаю пересказывать худший день в своей жизни.

– Кейд, Шейн Букер и я оказались единственными, кто выжил после крушения. Я тогда подумала, что нам повезло… – голос срывается, гримаса искажает моё бесстрастное лицо. – Но я ошибалась.

Под сомкнутыми веками проступают слезы.

– Эй, Вайолет. Тебе не обязательно продолжать, если ты не готова. – Адам вымученно улыбается и гладит меня по спине, но я дергаюсь, отстраняясь.

Нет. Я обязана произнести это вслух. Таков мой долг.

– При крушении мне почти оторвало ногу. У Кейда был вывих плеча, Шейн отделался менее серьезными травмами. Они сделали всё возможное, чтобы вытащить как можно больше наших погибших братьев, прежде чем нас вытеснили боевики. – Я указываю на повязку на лице. – Я получила пулю в лицо, но это было лишь касательное ранение. Ходить я не могла, поэтому мастер-сержант нес меня большую часть пути, пока мы отступали. Через несколько часов они нас настигли. Надвигалась буря, и всё стало еще опаснее. Как только один из них крикнул в нашу сторону, скорее всего давая знать своим, что нашел нас, Шейну выстрелили в голову. Он погиб мгновенно. Мы с Кейдом пытались отбиться, но их были сотни – армия против двоих.

Я впиваюсь зубами в нижнюю губу, пересказывая произошедшее. Руки и пальцы дрожат, я делаю глубокий вдох и выдавливаю следующие слова.

– У нас кончились патроны. – Я качаю головой, и то же безысходное чувство, что накрыло меня тогда, возвращается. – Ливень лил стеной, и… Кейду пришлось сделать выбор. Он поступил так, как на его месте поступил бы любой командир. Я пыталась его остановить, но мы оба понимали: если он не столкнет меня с холма и не отвлечет их на себя, нас убьют за считанные секунды. Ему нужно было действовать мгновенно. Враги не щадили и не отступали.

Я смотрю на Адама, встречаясь с его разбитым взглядом. Проглатываю ком в горле и беру себя в руки. Я опускаю ту часть, где Кейд попрощался со мной.

– Когда я пришла в себя после падения, я еще раз посмотрела вверх и увидела, как они добивают его. Выстрел в грудь – и сразу взрыв. После этого я его больше не видела. План Кейда сработал, и я выжила, но ценой стала его жизнь.

В следующую секунду Адам наваливается на меня, крепко обнимает и утыкается лицом мне в шею, рыдая. Его нос касается кожи, руки смыкаются вокруг меня. Я глажу его по спине, пряча эмоции, пока Адам проживает собственные.

– Спасибо, что рассказала, – всхлипывает он.

Я киваю и обнимаю его крепче.

Мы сидим так несколько минут, утешая друг друга без слов – молчанием, в котором есть и горе, и понимание.

Когда он отстраняется, выражение его лица меняется. Боль остается, но в ней появляется смирение. Он засовывает руку в карман, другой проводит по лицу, вытирая слезы. Румянец заливает нос, глаза и щеки, пока он смотрит в больничное окно.

– Ты всё время звала Кейда, – говорит он просто, так и не глядя на меня, уставившись на оживленную дорогу за окном палаты. Его пальцы отодвигают жалюзи, будто он ищет кого-то.

Моё сердце падает.

– Если ты пыталась скрыть, что любишь его, у тебя получилось плохо. Ты кричала его имя – снова и снова. Так, как я никогда раньше не слышал. Мне было больно видеть тебя такой. Тяжело было слышать, как ты срываешься. Очевидно, что твоё сердце принадлежало ему.

Я смотрю в его карие глаза, и меня накрывает стыд и вина. Я не думала, что этот день наступит, и уж точно не ожидала, что наш секрет выйдет наружу вот так – на чужой суд. Я мысленно готовлюсь к потоку оскорблений, к россыпи брани, вроде «шлюха» и «подстилка», но он остается невозмутим. Медленно подходит ближе и останавливается, вцепившись рукой в поручень кровати.

Когда я очнулась в Германии, и Слейтер подтвердил, что мы потеряли Букера и Кейда, мне было плевать, что все видели, как я превращаюсь в пустую человеческую оболочку, потерявшую смысл. Всё, что держало меня цельной, осталось в Кейде, и я никогда не верну эти части себя. В тот день я даже не пыталась скрывать свои чувства, но и раскаиваться не собираюсь. Думаю, теперь это уже не имеет значения.

Отрицать бессмысленно. Поэтому я говорю прямо.

– Я не буду сидеть здесь и говорить, что мне жаль, потому что это было бы ложью. Я люблю Кейда. Я безумно глубоко привязана к этому мужчине. Он любил тебя и каждого солдата, с которым служил, о чем тебе стоит помнить – он никогда не давал повода в этом сомневаться.

Адам отводит от меня взгляд. Его челюсть нервно подергивается, ноздри раздуваются. Он неторопливо лезет в карман и достает почти пустой пакет фисташек. Кидает одну в рот и жует.

Я сижу, стиснув зубы и теребя пальцы… изо всех сил удерживаясь, чтобы не сорваться. Мне хочется кричать, пока не захлебнусь. Плакать, пока не останется сил и сон не станет единственным выходом – только бы увидеть его снова. Я тоже хочу умереть.

Я снова поворачиваюсь к Адаму, ожидая, что он перейдет в режим атаки, разозлится и набросится на меня. Но он продолжает жевать, делая размеренные вдохи.

– Послушай… мне легко судить и обвинять тебя в этой странной ситуации, но правда в том, что мы с ним никогда не были близки. И, если честно, вряд ли стали бы. Зато ясно одно: ты любила его так, как мир никогда не поймет. Я просто хочу, чтобы ты была счастлива и берегла себя. И если бы мой отец был жив, я сказал бы ему то же самое.

Что?

– Ты не сердишься? Не чувствуешь злости?

– Сейчас я чувствую много чего, – отвечает Адам. В его голосе появляется резкость, но он держит себя в руках. – После мамы отец так и не женился снова. Не секрет, что он не позволял себе быть счастливым и глушил пустоту работой. Я никогда его не понимал… до сих пор. А теперь уже слишком поздно. Я должен был ценить его больше… если бы я…

Я качаю головой.

– Кое-кто однажды сказал мне, что в игру «Если бы» не стоит играть, потому что в ней невозможно выиграть, – перебиваю, пытаясь разрядить обстановку и снять с него груз вины.

Иногда при разводе родителей дети становятся побочным ущербом. Это та боль, которую я не испытывала, но хорошо понимаю. Он вырос в семье военного, и как бы ни расходились версии Пенни и Кейда, у Адама есть собственная.

Он усмехается.

– Знаешь эту поговорку – что начинаешь ценить только тогда, когда теряешь? Я поняла, что люблю его не потому, что он погиб. Я ценила его всегда – с первой нашей встречи. И то, чему он меня научил, я пронесу через всю жизнь.

– Я понимаю, – говорит он с легкой улыбкой.

Его телефон подает сигнал. Адам берет его, внимательно смотрит на экран, затем быстро отвечает.

– Твои мама и сестра вернулись, так что я пойду, – говорит он и убирает телефон в карман.

Я молча смотрю, как Адам собирает свои вещи, не представляя, как с ним прощаться. В следующий раз я увижу его уже на похоронах Кейда. От этой мысли сжимается горло, а под кожей начинает закипать злость.

– Спасибо, что пришел, – говорю глухо, чувствуя, как меня снова начинает ломать от горя.

У двери он вдруг замирает, и это сбивает меня с толку. Я думаю, что он сейчас уйдет, но Адам резко разворачивается и встает лицом ко мне, поджав губы. Я знаю этот взгляд. Он нервничает.

– Я встречался с Оливией за твоей спиной, – выпаливает он поспешно, с явным стыдом. Слова вылетают так быстро, что мне требуется мгновение, чтобы их осмыслить.

Моя рот открывается.

– Мы начали встречаться после того, как ты уехала на базовую подготовку. Я, конечно, мудак, но я не могу просто уйти отсюда, зная, что ты сейчас сказала мне всё начистоту, а я утаил правду. Я люблю Оливию… просто не хотел потерять тебя из-за этого.

Оливию?

Нашу общую подругу?

Он изменял мне?

Меня словно бьет под дых. Предательство жалит, мысли начинают путаться. Я должна злиться. Должна кричать на него за ложь, за то, что он заставил меня чувствовать вину, когда я двинулась дальше. Но при нынешних обстоятельствах… я просто сглатываю ком и решаю вернуться к этому потом. После того как я едва не погибла, всё остальное кажется таким мелким. Это из тех вещей, которые больше не имеют значения.

Я делаю глубокие вдохи, пока плечи и грудь не расслабляются.

– Ладно, – говорю, сцепив пальцы.

Его глаза загораются надеждой.

Не уверена, что после этого мы вообще будем частью жизни друг друга.

– И еще, перед тем как уйти. – Адам быстро подходит к черной плотной сумке, стоящей на кушетке, подхватывает её и осторожно протягивает мне. – Это твои вещи. Одежда и снаряжение, в которых тебя нашли рейнджеры.

Сердце пропускает удар, когда я открываю ее. Запах той трагической битвы в горах въелся в мою изодранную одежду. Я перебираю её, пока Адам молча наблюдает. Отодвигаю ботинки… и замечаю серебряную цепочку. Золотистый солнечный луч из-за моей спины падает на металл, заставляя её сверкать.

Это не мои жетоны…

Я ахаю. Сердце колотится так сильно, что я слышу, как пульс бьется в ушах, пальцы дергаются. Меня охватывает возбуждение.

Это то, что Кейд вложил мне в ладонь.

Я медленно достаю цепочку из сумки, затаив дыхание. Слезы срываются одна за другой, скользят по дрожащим губам и падают с подбородка. Когда я понимаю, что именно сделал Кейд, из меня вырывается болезненный смешок. Горько-сладкое чувство цепляется за душу, наносит еще один удар, прибавляя боли. Я вздрагиваю всем телом, кожа покрывается мурашками.

Это деревянная бабочка, вырезанная вручную, на серебряной цепочке – чтобы носить на шее. Я переворачиваю её, разглядывая тонкие линии на каждом крыле, и сердце замирает, пока внутри всё рассыпается.

На обратной стороне, вырезанными буквами, одно слово:

Марипоса.

49. ВАЙОЛЕТ

МЕСЯЦ СПУСТЯ

♪Travelin' Soldier – The Dixie Chicks

Каждую ночь я сплю с деревянным орлом, которого подарил мне Кейд.

Прошло тридцать дней с тех пор, как я целовала его губы – тридцать дней с тех пор, как видела его глаза, – и тридцать дней с тех пор, как я чувствовала себя живой. Я полностью закрылась. С момента выписки из больницы я не плакала, не кричала и почти не спала. Я будто застряла в одном сплошном горе и трагедии.

Как вообще двигаться дальше?

Цветов больше не существует. Всё тусклое, внутри – ни искры, ни стремления… ничего. Пустота. Сердце бьется, но каждый удар отдается тяжестью в груди. Ничто не имеет вкуса. Я похудела почти на семь килограммов. Любая музыка звучит как помехи.

Я жива, но всё внутри меня иссохло и умерло.

Крушение и нападение стали разрушительной трагедией для множества семей. Последнее, что я слышала от Слейтера: Хирург скрывается. Разведка работает, но подробностей у меня нет. Его поиски могут занять месяцы, а то и годы.

Сегодня я получила тяжелое сообщение. Дедушка написал нам всем, что бабушке осталось меньше времени, чем он думал. Её сердце стремительно слабеет, и операцию по удалению рака её истощенное тело не перенесет. Вместо хосписа за ней будет ухаживать медсестра дома, чтобы она могла уйти спокойно.

Сегодня я увижу её впервые. Теперь я могу ходить – правда, с помощью ортопедического ботинка, – и я уже в Гринвилле. Она по-прежнему думает, что я прохожу курс спецназа, и не знает ни о крушении вертолета, ни о том, что проваленная операция разошлась по мировым новостям.

Я избегаю интернета как чумы. Репортеры национальных каналов бесконечно звонят мне, но я каждый раз отправляю их на голосовую почту. Я не готова садиться перед камерой и объяснять случившееся незнакомым людям, гражданским, которые будут разбирать мою историю по косточкам. Мысль об интервью кажется неправильной. Я не могу говорить об этом, не рискуя сорваться. Каждую ночь я просыпаюсь с криком, и только когда это прекратится, я смогу сделать следующий шаг – встретиться с семьями Букера и Кейда.

Что касается моей службы в Спецназе…

Не думаю, что смогу вернуться.

Всё это время я принимала решения ради других людей, потому что думала, что так правильно. Я пошла в армию, чтобы почтить память отца, а не потому, что это было моей мечтой. Я не жалею о службе – ни капли, – но, кажется, пришло время открыть новую главу. Новый этап, в котором я выбираю то, что делает счастливой меня.

И начать я хочу с курсов резьбы по дереву.

Войдя в главную спальню моих бабушки и дедушки, я замечаю бабушку на кровати. Она медленно выпрямляется. Морщинки в уголках губ приподнимаются, когда она улыбается мне. На коленях у неё всё тот же голубой плюшевый мишка.

Дедушка подготовил меня к визиту и сказал, что лучше всего приходить по утрам: к полудню бабушка обычно слабеет, и боли усиливаются.

– О, Вайолет. Я скучала по тебе, mija. Cómo estás?²⁶ – она раскрывает дрожащие руки, и я сразу подхожу к ней, не заставляя ждать.

– Я в порядке, abuelita, – шепчу и обнимаю её чуть крепче, впитывая её тепло. Мне будет не хватать возможности обнять её вот так. Знакомый аромат духов встречает меня и возвращает в детство. Я прижимаю бабушку к себе и воспоминания о беззаботном детстве поднимаются одно за другим; всё, что сделало меня собой, отзывается внутри, и мысли уплывают.

Ночи, когда я засиживалась допоздна, помогая ей печь флан.

Рождество – и маленькая я помогаю ей украшать ёлку.

Её любимые сериалы, которые мы смотрели вместе, складывая белье.

Холодные дождливые дни и caldo de pollo²⁷, который мы готовили вместе.

Всё это ускользает, и я не в силах помешать.

Я сдерживаю слезы, не желая двигаться. Хочу обнимать её немного дольше. Рядом со мной бабушка кажется почти невесомой.

Собравшись, я выдавливаю слабую улыбку.

– Готова прочитать последнее письмо вместе, бабушка? – трясу шкатулкой. Она смотрит на неё мгновение; седые брови сходятся. Я готовлюсь к тому, что бабушка скажет, будто не помнит, но она вздыхает, глаза чуть расширяются. Затем медленно кивает.

Дорогая Грейс,

О, Грейс. Моя милая девочка. Я могу думать только о твоих карих глазах. Я почти не сплю. Но когда это случается, именно твои румяные щеки и алые губы дают мне хоть какое-то облегчение, прежде чем тени снова накрывают меня. Я лежу на голой земле, проживая дни бок о бок со смертью, и твой голос – единственное, что в них есть светлого.

После нашего танца я хотел встать на одно колено и попросить тебя стать моей женой, но струсил. Боялся, что ты просто сбежишь куда глаза глядят, если я это сделаю. Поэтому я изо всех сил гнал от себя тот вопрос, который сейчас не дает мне покоя. И я ужасно об этом жалею. Мне не следовало писать это письмо. Но вот моё признание. С того дня, как я сел за столик в закусочной, я был одержим желанием сделать тебя своей. Ты должна быть сейчас в моих объятиях на Райтсвилл-Бич. Даже здесь, посреди войны, мне мерещится запах песка и шум прибоя. Я вижу тебя в том самом голубом платье с нашего первого свидания на ярмарке. И вижу себя – на одном колене, перечисляющего тебе все причины, почему ты сделаешь меня самым счастливым, самым везучим и самым богатым мужчиной на свете, если скажешь одно короткое слово.

Надеюсь, это письмо не отпугнет тебя. Но если и так – я всё равно умру счастливым, поскольку ты подарила мне дни своей жизни. Просто знай: каждый раз, когда ты слышишь нашу песню, где бы я ни был… какие бы расстояния, мили или океаны нас ни разделяли – я рядом, танцую с тобой.

Скоро увидимся.

С любовью,

Грэм

Бабушка крепко прижимает плюшевого мишку к груди, слезы катятся по её щекам, хрупкие пальцы дрожат, цепляясь за голубой мех.

Она сидит и тихо плачет.

– Ты ведь не выбирала дедушку вместо него? – у меня сжимается горло. Глаза жжет, слезы подступают, застилая зрение.

Бабушка качает головой, не в силах посмотреть на меня, и переводит взгляд на дверь за моей спиной.

– Нет, mija. Я не выбирала твоего дедушку. Я выбрала Грэма.

Её слова заставляют меня замереть, и я делаю глубокий вдох, чтобы успокоиться. Глядя на потертую коричневую шкатулку со следами царапин, я убираю внутрь последнее письмо и закрываю крышку.

– Пообещай мне, Вайолет. Прежде чем выйти замуж, убедись, что это действительно тот самый. Иначе закончишь как я: замужем за мужчиной, который думает, что владеет твоим сердцем, хотя на самом деле в твоей груди пусто.

Я ошеломлена. Всю свою супружескую жизнь она любила мертвого мужчину.

За моей спиной открывается дверь. Я уверена, что это мама, поэтому даже не оборачиваюсь.

Она смотрит на мишку, расстегивает молнию – тайник, о существовании которого я не знала. Достает пожелтевший, смятый от времени лист бумаги и переворачивает его.

Это газетная вырезка.

Бабушка всё еще не смотрит на меня. Молча отдает старую газету, и я приоткрываю рот, когда впервые вижу Грэма.

Грэм Хантингс. Спецподразделение «Зеленые береты». Погиб при исполнении. 28 лет.

Он в военной форме, на фоне американского флага – как на любом выпускном армейском снимке. Фото черно-белое, но даже так видно, что у него светлые глаза.

– Знаешь, ты так похожа на мою внучку, Вайолет. Она сейчас проходит базовую подготовку!

Мой подбородок подрагивает, когда бабушка наклоняет голову.

Она уже не в ясном уме.

– Она смешная, сильная, любит печь. Думаю, вы бы подружились, – её голос дрожит.

Она не узнает меня.

Кем она меня считает?

Моё лицо теряет всякое выражение, плечи и спина опускаются, пока я сдерживаю ледяной ком внутри. Мне хочется просто рухнуть в её объятия.

Это слишком.

– Грэм? Это ты? – бабушка роняет плюшевого мишку, и тот падает на пол. Она теряет связь с реальностью, и боль внутри меня становится острее.

Сначала я думаю, что она обращается ко мне, но потом понимаю, что бабушка зовет кого-то за моей спиной.

Я резко оборачиваюсь, ожидая увидеть маму, но слова застревают у меня на языке.

Это Кейд.

Он стоит там: темные волосы зачесаны назад, одна прядь выбилась и упала на лоб. Его красивые, волчьи глаза сияют ярче, чем когда-либо. Он выглядит так же и в то же время совсем иначе.

Этого не может быть.

Я сплю?

Он здесь.

Смотрит на меня.

Кейд здесь, передо мной, дышит.

Он жив?

Или я вижу призрака?

– Прости, дорогая. Это Кейд. Кейд О'Коннелл. Он друг Вайолет, – говорит дедушка, появляясь за его спиной. На его лице – шок. Он смотрит прямо на меня, сжимая в руке телефон.

У меня темнеет в глазах. Всё начинает кружиться. В какой-то момент сила притяжения будто исчезает, а время замирает. Кажется, еще секунда – и я взлечу и исчезну в воздухе. Во рту и в горле пересыхает, слова застревают, тело не слушается. Сердце бьется рвано, сбиваясь с ритма. Кожа покрывается потом, комната сжимается до тесной коробки. Мне не хватает воздуха.

– Мне нужно ответить. Я сейчас вернусь! – дедушка выходит, тихо прикрывая за собой дверь.

Я размыкаю губы, пытаясь что-то сказать, но вырывается лишь бессвязный звук. Я не могу задать ни одного вопроса, хотя в голове их орет сотня.

– Я… К-Кейд…

Бабушка перебивает меня. Она хватается за трость и почти вскакивает с кровати. Откладывает мишку и с трудом поднимается. Я бросаюсь к ней, чтобы уложить обратно.

– Нет, mija. Это Грэм! Он вернулся! Посмотри, он прямо за тобой. Он пришел потанцевать со мной. – Её голос дрожит.

Она думает, что Кейд – это Грэм.

– Нет, бабушка, это не он, – слабо бормочу я. Ноги подкашиваются, тело с трудом держит меня вертикально.

Кейд ловит мой взгляд, и в уголке его губ мелькает слабая улыбка.

Я делаю шаг назад, с безумным желанием схватить лампу и швырнуть её в него.

– Я дома, детка. Прости, что так долго, – говорит он, подходя ближе и возвышаясь над нами обоими. Его одеколон проникает в мои чувства, и моё сердце снова глупо подпрыгивает, как и каждый раз, когда он смотрит на меня.

Что, черт возьми, происходит?!

Я мертва?

Мне снится сон. Это просто жестокий сон. Кошмар!

Бабушка медленно поворачивается ко мне, слабо опираясь на моё плечо.

– Ох… так это не Грэм? Ты уверена? – она слабо хмурится.

Я смотрю в её потускневшее, истерзанное горем лицо. Она будто просит меня подтвердить это снова, а я не хочу еще раз напоминать ей, что Грэм мертв.

Я знаю, она не выдержит, её старому сердцу не нужен этот удар.

– Бабушка, пожалуйста, вернись в постель.

Её губы опускаются и дрожат. Боль читается в каждом движении. Она делает неровный вдох, словно пытается отделить реальность от тумана, в котором застряла.

Кейд поворачивается ко мне.

– Я помогу.

Мои брови сдвигаются.

– Если не возражаешь.

Кейд достает телефон. Мы с бабушкой несколько секунд смотрим, как он быстро набирает что-то на экране. Почти сразу из динамика громко звучит «We Belong Together» Ричи Валенса. Он кладет телефон на прикроватный столик и выходит вперед.

– Потанцуете со мной, миссис Айла? – Кейд улыбается, слегка наклоняясь и протягивая ей руку.

Бабушка смотрит на меня, потом на него. На секунду замирает, обдумывая. Но музыка продолжается, напряжение в её взгляде постепенно уходит, и она протягивает Кейду руку.

Я передаю бабушку ему, их пальцы переплетаются. Они начинают медленно танцевать в такт мелодии, пока я стою рядом, прижимая салфетку к лицу, надеясь, что смогу удержаться и не потерять контроль прямо здесь.

Бабушка кладет щеку ему на грудь, наслаждаясь этим безмятежным, прекрасным моментом. Я наблюдаю, как они плавно покачиваются из стороны в сторону, время от времени щипая себя.

– Грэм… почему ты перестал писать мне? Ты заставил меня думать, что я больше не нужна тебе. Я так долго ждала… – Её глаза закрываются, и она прижимается к его груди чуть сильнее.

Когда песня затихает, бабушка улыбается, смахивая последнюю слезу со щеки.

– Теперь я здесь, – говорит он ей, глядя прямо на меня.

– Я знала, что ты вернешься, Грэм, – выдыхает она, запрокидывая голову.

В комнате повисает тяжелая, натянутая тишина. Мне становится невыносимо жарко; еще несколько секунд без свежего воздуха – и я упаду.

Бабушка смотрит на Кейда, держа его за предплечья с мягкой улыбкой.

– Мы теперь поедем на пляж? – тихо спрашивает она, и моё сердце сжимается в груди.

– Да, – отвечает Кейд тем самым низким голосом, который, как я думала, больше никогда не услышу. Он помогает ей лечь в постель, возвращает мишку в руки и подтягивает одеяло к груди. Бабушка смотрит на него с восхищением, пока по её лицу разливается спокойствие.

Я никогда, никогда раньше не видела её такой счастливой.

Как только бабушка устраивается в постели, она замолкает, не отрывая глаз от Кейда с застывшей, счастливой улыбкой. Кейд отворачивается и напрягается, когда натыкается на мой холодный взгляд.

Я вылетаю из спальни. Не знаю куда – знаю только, что мне нужен воздух. Врачи предупреждали о возможных галлюцинациях из-за черепно-мозговой травмы.

Это сейчас одна из них?!

Резко открываю входную дверь, и выбегаю на темную улицу. Я не обращаю внимания ни на ливень, ни на то, что промокаю насквозь. Обхожу деревья вокруг бабушкиного дома, пытаясь хоть как-то уложить происходящее в голове.

Кейд следует за мной по пятам. Я продолжаю хромать, не зная, что делать или сказать. Пытаюсь перевести дыхание, но спотыкаюсь о ботинок и налетаю на дерево. Я успеваю схватиться и опереться на него обеими руками.

Это нереально.

В этом нет никакого смысла.

Я не сумасшедшая. Сейчас я обернусь, и его не будет. Потому что мужчина, которого я люблю, погиб. Я и так едва справляюсь с мыслью о его потере, но как это сделать, если мне начинает мерещиться его призрак?

Я резко оборачиваюсь, ожидая увидеть пустой двор… но нет.

Он всё еще здесь, смотрит на меня, словно сам держится из последних сил.

Его тяжелый, жесткий взгляд скользит по мне. Тот самый огонь, который он всегда зажигал во мне, взрывается где-то внизу живота. Я не могу ни дышать, ни говорить, ни думать.

Мы смотрим друг на друга. Я моргаю, но он никуда не исчезает. Он правда здесь – живой. В Южной Каролине. Деревья за его спиной яростно гнутся от ветра. Порывы усиливаются, и меня начинает знобить. С каждой секундой становится холоднее, пока я пытаюсь хоть как-то принять происходящее. Вглядываясь в него, я замечаю ожоги на ключице.

С губ срывается тихий всхлип.

Кейд делает шаг ко мне. Я резко мотаю головой из стороны в сторону.

– Скажи что-нибудь, – умоляет он.

Стоит ему потянуться ко мне, чтобы обнять, я бью его по лицу. Его голова резко отлетает в сторону, мокрые темные волосы хлестко бьют по щеке под дождем.

– Ублюдок!

Пощечина.

– Я думала, тебя убили!

Удар в грудь.

– Я думала, ты погиб!

Пощечина.

– Я видела, как ты умер!

Удар по руке.

– Я…

Снова замахиваюсь, чтобы ударить его, но он перехватывает мою руку в воздухе. Резко тянет меня к себе и прижимается всем телом. Его рот сталкивается с моим, прерывая мой крик. Он затыкает меня поцелуем, жестоким и ослепляющим. Сначала я сопротивляюсь, но он просто усиливает хватку, высасывая воздух прямо из моих легких. Меня пробирает дрожь, и в какой-то момент я сама отвечаю, прижимаясь губами к его губам. Его язык проникает мне в рот, и я принимаю его. Мы крепко обнимаем друг друга, пока дождь продолжает лупить по нам. Наши губы танцуют вместе в идеальном дуэте.

Я отталкиваю его, разрывая поцелуй. Мне больно это делать, но я должна. Ему пора начать говорить и дать мне ответы. Как он здесь оказался? Почему мне ничего не сказали? Я убью Слейтера, когда увижу его!

Мы отходим друг от друга, и я рассматриваю его. На лице и шее заметны порезы – травмы, которых не было в последний раз, когда я его видела…

Его взяли в плен?

– Объясняй! – ору, тыча в него пальцем.

Он дергает меня к себе так, что моя грудь сталкивается с его ребрами. Хватает меня за горло и властно сжимает. На его красивом, изрезанном шрамами, лице расплывается ухмылка. Моё сердце взлетает до опасных высот.

– Всё такая же упрямая. Пойдем, согрею тебя, уложу в постель и буду объяснять всю ночь.

Я не могу поверить, что слышу это. «Счастлива» – слишком слабое определение. Никаких слов не хватит, чтобы описать чувство, когда твой солдат возвращается домой живым.

– Букер правда мертв? – я прищуриваюсь, пытаясь рассмотреть его сквозь жгучую пелену перед глазами. Дождь по-прежнему барабанит по нам.

Его ухмылка исчезает.

– Да. – Он проводит огрубевшими ладонями по моему лицу и берет за подбородок. Я осыпаю поцелуями его мокрую, теплую кожу.

– Это не может быть по-настоящему, – сильнее прижимаюсь лицом к его руке.

– Я настоящий, – говорит он и целует меня в лоб. – Ты носишь бабочку, которую я для тебя сделал, – шепчет мягко.

– Что мы теперь будем делать? – спрашиваю я.

Мы улыбаемся, глядя друг другу в глаза.

– Выживать.