Текст книги "Марипоса (ЛП)"

Автор книги: Лекси Аксельсон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 22 страниц)

Лекси Аксельсон
Марипоса

Важно!

Перевод создан исключительно как некоммерческий фанатский проект для личного ознакомления читателей. Все права на оригинальный текст полностью принадлежат его законным правообладателям. Мы не присваиваем себе авторство оригинала и не извлекаем финансовой выгоды из публикации перевода.

Если вы – правообладатель серии и считаете, что размещение данного материала нарушает ваши права, пожалуйста, свяжитесь с нами, и мы незамедлительно удалим перевод.

С уважением, команда Escapism.

Предупреждение о содержании

Эта книга предназначена для взрослой аудитории 18+.

История содержит материалы, темы и ситуации, которые могут быть неприятными или травмирующими для некоторых читателей, такие как грубые и откровенные сексуальные сцены, попытка сексуального насилия, война, ПТСР¹, графическое насилие, болезнь Альцгеймера, рак, траур, попытка суицида, смерть, консенсуальное несогласие (нон-кон), игры с кровью, игры с удушьем, болевые практики и плевки. Некоторые места и сцены являются нереалистичными/неточными.

Если что-либо из вышеперечисленного вызывает у вас тревогу, пожалуйста, не продолжайте чтение – Ваше психическое здоровье важнее всего.

Примечание от переводчика

Часть позывных переведена на русский (например, «Зверь», «Малыш») – чтобы передать характер персонажа.

Другие оставлены в оригинале (например, «Марипоса») – ради звучания и колорита.

Так мы хотели сохранить и военную строгость, и индивидуальность каждого персонажа, не отклоняясь от замысла автора.

1. КЕЙД

– Господи, старик, когда ты уже, блядь, остепенишься?

С дьявольской ухмылкой качаю головой Букеру.

– Ты невыносим, Хаос. – Показываю ему средний палец. – Тот же спор, другой день. Когда у меня вообще есть время на кого-то? Я вечно в разъездах. Меня никогда нет дома. Какой в этом смысл?

Мы высоко в небе, пролетаем над горами в зоне боевых действий, до цели десять минут.

– Мастер-сержант! – Чья-то рука касается моего плеча.

Я резко поворачиваю голову к Оуэну Перлу, самому молодому бойцу в нашей команде. У него ярко-рыжие волосы и веснушки по всему носу – его позывной «Малыш».

Он поспешно отдергивает руку, сообразив, что я не терплю прикосновений. Я даже не терплю разговоров перед заданиями, но Букер – мой лучший друг, так что для него делаю исключение. Малыш же? У него должна быть очень веская причина.

Я вскидываю бровь, рассеченную шрамом, и даже сквозь балаклаву-маску с черепом Малыш чувствует моё недовольство. Он сглатывает и смещается на сиденье «Блэк Хоука»².

– Сэр, разрешите говорить свободно?

Я явно пугаю его – он заикается и ерзает, как обычно, когда нервничает.

Я киваю.

– Я просто хотел сказать, что для меня большая честь участвовать в миссии с Вами. Всем известно, кто Вы. Все знают о Вас и о Жнеце. Я стремлюсь сделать такую же выдающуюся карьеру, как у вас обоих. Есть какой-нибудь совет?

Я напрягаюсь. Мои брови сходятся, взгляд становится жестким. Он изучает меня и ждет, что я скажу.

«Блэк Хоук» резко разворачивается, заставляя всех кряхтеть и хвататься за что попало, лишь бы удержаться.

– Черт, ненавижу летать. – Букер приподнимает маску ровно настолько, чтобы обнажить рот, хватает пакет, и блюет в него.

Я посмеиваюсь. Букера всегда укачивает.

– Придурок, отвернись. – Я толкаю его плечом, пока он не разворачивается к Слейтеру.

– Совет… – задумчиво говорю я. Достаю из кармана свою последнюю поделку и продолжаю работу над черепом «Карателя» для Адама. Мне нравится заниматься резьбой по дереву в свободное время.

Щепка падает на пол, я склоняю голову набок и пожимаю плечами.

– Оставайся в живых. Не умирай.

Малыш наивно смеется, разинув рот. Он продолжает, будто ждет, что я присоединюсь к его неловкому, рваному хихиканью. Я хмурюсь, глаза сужаются до щелок.

– А… Вы не шутили? – Его улыбка исчезает.

Я молчу.

– Это всё? Не умирать? – он в замешательстве разводит руками.

– Не сомневайся, – добавляю я.

Он смотрит на меня, ожидая продолжения, но затем кивает, понимая, что я не прерываю зрительный контакт.

– Ладно. Круто. Наверное.

– Как там твой сын Адам? – хрипит рядом Букер. Его зеленое лицо медленно возвращается к обычному цвету.

– Мы не общаемся, но, насколько я знаю, у него всё хорошо. Его мать совсем недавно сообщила, что он планирует сделать предложение своей давней подружке. Я никогда не встречался с ней, но Пенни отзывается о девушке восторженно.

– У Вас есть сын? – оживленно вставляет Малыш. – Я спрашиваю, потому что… – Рукой в перчатке он лезет в карман и достает снимок УЗИ. На снимке – зернышко со стрелкой, указывающей на нее, и подписью «сердцебиение».

– Я официально стал папой этой маленькой крошки, – с гордостью говорит он. Его глаза сияют от чистого восторга. – Мы еще не знаем пол, но я молюсь, чтобы это была дочь. Я сам из семьи, где одни парни, и надеюсь быть первым, кто разрушит «проклятие Перлов».

– Черт, Малыш. Тебе всего двадцать один, а ты уже заводишь детей? – Букер громко перекрикивает рев вертолетных моторов. Он тянется через меня и внимательно разглядывает снимок в руке Малыша.

– Я стал отцом в семнадцать, так что не мне открывать рот, – бормочу я.

– Зверь. Тридцать секунд, – монотонным роботизированным голосом сообщает пилот мне в ухо.

– Принято.

Я прячу поделку и засовываю любимый нож в разгрузку³, затем подаю всем знак.

– Закрепиться!

Все напрягаются и выпрямляют спины, переключаясь в боевый режим. Мы надеваем маски, как и перед каждой миссией до этого – и я не про балаклавы. Наступает какая-то зловещая тишина перед началом операции: мы знаем, что этот перелет может стать последним для любого из нас.

Мы зачистили район, несмотря на нынешнюю песчаную бурю, которая сеет хаос в деревне, и работу можно считать выполненной. На этот раз все вернутся домой живыми.

Слейтер и Букер конвоируют одну из целей. Они выводят его из полуразрушенного здания с отсутствующей крышей. Цель непрерывно бормочет проклятия под нос, изо всех сил упираясь и сопротивляясь. Это экстремист, ответственный за хладнокровные пытки и убийства сотен семей и солдат.

Малыш держится сзади, настороже. Он оглядывается по сторонам в состоянии повышенной готовности, выискивая любые возможные угрозы, даже несмотря на то, что территория зачищена. Ему удалось пройти миссию спокойно, усваивая и перенимая знания у нас, старших операторов.

– Неплохо поработал, Малыш, – бросаю я через плечо. Поправляю винтовку на ремне и замечаю его за углом коридора. Он застыл, словно статуя, с глазами, как блюдца, уставившись в зону, которую мы уже зачистили.

– Малыш?

Его пальцы дрожат, судорожно сжимая пистолет.

Он сомневается.

Блядь.

Раздаются два выстрела, поражая его. Тело дергается от каждого попадания, и он тяжело падает на пол. Рации взрываются шквалом вопросов, один за другим.

– Раненый! Раненый!

Я подбегаю к нему и нейтрализую угрозу, действуя по боевому уставу. Три выстрела – и мужчина с ненавистью в глазах падает замертво.

Я осматриваю Малыша, которому уже оказывает помощь назначенный медик.

Опустившись на колени, оцениваю повреждения.

Одна пуля прошла навылет, пробив сонную артерию. У него примерно тридцать секунд с момента ранения до остановки сердца. Я срываю с него маску, погружая колени в алую лужу. Его рыжеватые волосы встают дыбом от статического электричества. Кровь хлещет изо рта слишком быстро, и ей не видно конца. Он давится и хрипит, пытаясь что-то сказать.

Пятнадцать. Четырнадцать. Тринадцать. Двенадцать.

– С-скажите ж-жене… – он слабо заикается, сглатывая кровь. Его кадык дергается, прежде чем он продолжает. – Ч-что я люблю её.

Одиннадцать. Десять. Девять. Восемь.

– Я понял, брат, я прикрою тебя. Мы все прикроем тебя.

Семь. Шесть. Пять. Четыре.

Его губы замирают, а слезы всё еще текут из глаз по бледному лицу, когда он делает последний вдох.

Три. Два. Один.

Крепко зажмурив глаза, я стискиваю зубы до боли.

Его первая миссия… и он погиб при выполнении боевого задания.

– Нет, – безжизненно шепчу я. – У него скоро родится ребенок… нет.

– Он мертв, – глухо передает Букер, пока все бросаются эвакуировать Малыша.

Черт.

2. ВАЙОЛЕТ

7 августа 1965 года

Дорогой Грэм,

Надеюсь, это письмо скоро дойдет до тебя. Знаю, я говорила, чтобы ты не ждал от меня писем… но вот я пишу. Я постоянно вспоминаю тот день, когда ты зашел в закусочную. Я подумала, что ты самый привлекательный мужчина в форме, которого я когда-либо видела. Моё сердце так сильно колотилось, когда я принимала твой заказ. Я боялась, что ты это услышишь. Не верится, что ты зашел лишь за заказом для тёти, а теперь смотри, куда это нас привело. С тех пор как ты уехал на службу, каждый раз, когда открывается дверь и звенит колокольчик, я молю Бога, чтобы это был ты. Я понимаю, что ты пока не знаешь, когда вернешься, и что прошла всего неделя с нашей последней встречи, но, надеюсь, после твоего возвращения мы сможем съездить в Райтсвилл-Бич, как обещали друг другу.

Искренне твоя,

Грейс

Abuelita⁴ улыбается, пока я читаю ей одно из писем, которые она попросила принести. Я сижу в кресле рядом с её больничной койкой, держа в руках слегка помятый лист, пожелтевший от времени. Её когда-то огненно-рыжие волосы, теперь почти совсем седые, рассыпались по подушке, а веснушки будто съезжают вниз по лицу, когда безмятежная улыбка сменяется печальной гримасой.

Сегодня хороший день; ей даже хватило сил, чтобы прогуляться вокруг пруда у больницы Гринвилла. Она написала мне с утра, чтобы я приехала, заявив, что собирается востребовать обещанное желание – чтобы я прочла ей эти письма.

С тех пор как ей поставили диагноз «рак», она всё чаще хочет проводить время со мной. А поскольку бабушка значит для меня весь мир, я сделаю для неё всё, что она попросит.

С самого детства бабушка предупреждала меня держаться подальше от военных, и я никогда не знала почему. Возможно, сейчас я получу ответ. Я всегда предполагала, что это потому, что мы живем в военном городке. Она замужем за моим дедушкой, не имеющим отношения к армии, – почтальоном на пенсии.

Рак – не единственная болезнь, с которой она борется. Диагноз «болезнь Альцгеймера» стал для всех полной неожиданностью. С того момента у нее была ко мне одна просьба, но она не говорила, какая.

До сегодняшнего дня.

После окончания базовой подготовки я сразу же поступила в школу воздушно-десантных войск на три недели. Прыгать с самолета оказалось захватывающе. Я думала, что буду бояться первого прыжка, но адреналин и азарт пересилили страх и только укрепили мою уверенность. Получив значок парашютиста⁵, я отправилась в Северную Каролину – в центр специальных операций, где прошла Отбор. Я была единственной женщиной в своем классе и усердно работала, чтобы добиться успеха. Мой труд окупился, и теперь я в отпуске, наслаждаюсь каждым моментом с бабушкой и дедушкой, прежде чем отправиться на курс.

– Abuelita… можно я спрошу тебя кое о чём? – Я аккуратно складываю исписанный листок и кладу его обратно в небольшую деревянную шкатулку.

– Да, mija? – хрипло откликается она, поворачиваясь в кровати и прижимая к себе голубого плюшевого мишку. С ним она не расстается с тех пор, как была подростком.

– Почему именно эти письма? Кто этот мужчина?

Бабушка и дедушка любили друг друга больше половины жизни, и теперь она открывает мне, что когда-то делила сердце еще с кем-то, кроме дедушки?..

Солнечный свет, пробивающийся в окно, отбрасывает золотистые блики на её лицо.

– Mija⁶. Это моя единственная просьба. – Она переплетает пальцы на коленях. – Я знаю, что у тебя насыщенная жизнь, работа, и скоро ты снова уедешь. Пожалуйста, читай мне эти письма, когда ты дома. Я хочу помнить свою первую любовь, пока еще могу. Пойми меня правильно, я люблю твоего дедушку. У нас была прекрасная совместная жизнь, но я искренне верю, что в жизни можно любить больше одного человека, хотя я и выбрала твоего дедушку. Но моя первая любовь? Это был Грэм.

Я открываю рот.

– Abuelita! – Я прижимаю шкатулку к груди, не веря своим ушам. Она любила кого-то кроме дедушки? Насколько я помню, они были вместе с тех пор, как ей исполнилось девятнадцать. Он был её первым и единственным парнем. – Я не думаю, что дедушка это одобрил бы, Abuelita. Не думаю, что он хотел бы, чтобы я читала эти письма. Неужели Грэм – причина, по которой ты все эти годы просила меня не связываться с военными?

Я закрываю деревянную шкатулку и ставлю её на пол в палате, задвигая под кровать, где она и лежала.

Конечно, я знаю, что в свои двадцать лет могу сама принимать решения, но её слова въелись в меня с детства. Хотя они не помешали мне пойти в армию – это решение я приняла в память о моём покойном отце-ветеране.

– Твой дедушка всё о нём знает. Пусть это будет наш с тобой секрет, ладно? Это моя единственная просьба, por favor? – она умоляюще смотрит на меня, приподняв брови.

Я никогда не могла ей отказать. Бросаю взгляд через плечо, чтобы убедиться, что дедушка ничего не слышит. К счастью, он целиком погружен в местную газету, и с ручкой в руке разгадывает кроссворд.

– Ладно, но почему ты вышла замуж за деда, а не за Грэма? – Любопытство гложет меня. Почему она осталась с дедушкой Рамоном, если любила этого Грэма?

Она снова улыбается, её светло-карие глаза сияют от гордости.

– Терпение, mija. По одному письму за раз. Хорошо? Тогда я и расскажу, почему выбрала твоего дедушку.

Я прикусываю внутреннюю сторону щеки.

– Ладно. По одному письму, – соглашаюсь, выпрямляясь в кресле, и целую её в щеку. – Напиши мне, когда захочешь, чтобы я прочла следующее.

– Конечно, Вайолет.

– Но можно задать еще один вопрос?

– Конечно.

– Он служил на флоте? Мы живем рядом с военно-морской базой, так что я предполагаю, что он был моряком.

– Нет, mija. Не на флоте. Грэм был «Зеленым беретом»⁷. Он присылал мне эти письма из Вьетнама.

– Ого, бабуль… солдат спецназа? – Я приподнимаю брови, бросая ей озорную ухмылку.

Неплохо. Бабуля, вперед!

Её щеки заливаются румянцем, и она хихикает, как подросток. Я не видела её такой улыбчивой с того дня, как поставили диагноз. Наблюдая за тем, как она светится, погружаясь в воспоминания, я обретаю покой. Если чтение этих писем дарит ей счастье в такое трудное время, я буду терпелива.

– Ты удивляешь меня, бабуль. – Я скрещиваю руки на груди и хмурю брови.

– Почему?

– Всю мою жизнь ты твердила мне держаться подальше от военных, а теперь говоришь, что любила одного из них?

Она замолкает. Её молчание красноречивее любых слов. Она не знает, что ответить, и обнимает мишку крепче, словно я задела за живое. Я не хотела этого, и решаю, что сейчас хороший момент, чтобы уйти.

– Увидимся позже, Abuelita, – наклоняюсь вперед и снова целую её в щёку.

– Que Dios te bendiga, te quiero mucho. (прим. пер. «Да благословит тебя Бог, я очень тебя люблю.»)

– Te quiero más. (прим. пер. «Я люблю тебя больше.»)

Она включает телевизор, пару раз переключает канал и откладывает пульт в сторону. На экране идет один из её любимых фильмов – «Бетховен».

– Пока, дедуль. Я останусь еще на один день, а потом уеду в Северную Каролину.

Он откладывает местную газету на колени.

– Мы очень тобой гордимся, – он улыбается и наклоняется к моему уху. – Она волнуется за тебя, но если служба в спецназе делает тебя счастливой, значит, и она счастлива. Просто дай своей матери время примириться с твоим решением. – Его голос и руки, лежащие на моих предплечьях, слегка дрожат, когда он шепчет.

Он знает, что мама не принимает моего решения служить, но в наши разногласия не вмешивается. Мне кажется, мама не понимает, насколько ценным достижением является пройти Отбор – жесткий и изнурительный комплекс испытаний, проверяющих силу тела и выносливость духа. Из более чем четырехсот кандидатов лишь тридцать были отобраны для перехода на Курс спецназа.

– Не беспокойся о наших с мамой отношениях, – успокаиваю я его.

Я выпрямляю спину, улыбаюсь в ответ и подавляю боль в груди, пока тревога за их благополучие колет мне сердце. Я не могу плакать каждый раз, когда их вижу.

– Я рада, что у неё есть ты, когда меня нет рядом, – говорю беззаботным тоном, делая ещё шаг к выходу.

– Сконцентрируйся на себе. Иди и свершай великие дела. А мы будем здесь, болеть за нашу внучку. – Он кладет веснушчатую руку на край своего ярко-красного мягкого свитера в клетку, поправляет очки для чтения и снова погружается в разгадывание кроссворда.

Я разворачиваюсь, подошвы моих ботинок тихо поскрипывают. Прежде чем уйти, в последний раз смотрю на бабушку, стараясь запечатлеть в памяти её образ – живой и счастливой. Она так сосредоточена на настоящем, наслаждается простыми вещами, вроде просмотра любимого фильма, в то время как яд медленно расползается по её венам.

Даже во тьме она улыбается.

Иду по коридору к выходу. По пути прощаюсь с медсестрой, которая ставит ей химиотерапию, и напоминаю позвонить мне, если что-то случится. Обычно меня не пускают сюда во время процедур, но в этот раз сделали исключение. Минут через пять я выхожу из больницы и направляюсь на парковку для посетителей.

Достаю ключи и дважды нажимаю кнопку, чтобы открыть свой белый седан. Устроившись на водительском сиденье, пишу маме.

Я:

У бабушки сегодня хороший день. Еду домой.

Мама:

Хорошо.

Удивлена, что она ответила так быстро. Я расцениваю это как знак попытаться поговорить с ней в последний раз перед отъездом. Уставившись в экран, листаю фотографии – привычка, к которой я прибегаю, когда нервничаю. Прокручиваю до самого верха и нахожу фотографию нас четверых – моей когда-то полной семьи: отца, матери и старшей сестры Изабеллы.

Черные волосы отца с проседью коротко подстрижены и зачесаны набок. На его маленьком носу покоятся большие круглые очки в толстой оправе. Солнце освещает нашу оливковую кожу, а сестра с ног до головы одета в розовое – даже помада у неё в тон. Я, в джинсах и полосатом темно-синем свитере, обнимаю маму. Это был праздничный ужин Изабеллы по случаю окончания университета в местной итальянской пиццерии. Выключаю телефон, пока волна скорби не нахлынула вновь и не унесла меня в пучину воспоминаний.

Как только машина заводится, я направляюсь к маминому дому. Мы живем в уютном одноэтажном доме с тремя спальнями, недалеко от католической церкви, куда я ходила каждое воскресенье с детства. По мере того как я отдаляюсь от больницы, в груди медленно поселяется тягостное чувство. Это место больше не кажется мне домом – с тех пор как умер отец. С его смертью как будто умерла и мама. Её тепло сменилось холодной аурой. Хотелось бы, чтобы она поехала со мной к бабушке.

Я медленно умираю внутри каждый раз, когда вижу, как ей вводят химиотерапию. Я не могу её потерять. С тех пор как бабушке поставили диагноз, я постоянно на взводе, в ужасе от мысли, что её может не стать, хотя она еще с нами.

Горло сжимается, и я делаю все возможное, чтобы побороть сухость в горле, когда паркую машину на подъездной дорожке. Сижу там, слушаю The Fray и глубоко вдыхаю.

В последнее время всё летит к черту. Но сейчас уже слишком поздно что-либо менять. Для меня здесь больше ничего не осталось.

3. ВАЙОЛЕТ

– Мам… por favor. Habla conmigo. (прим. пер. «…пожалуйста. Поговори со мной».)

– Нет!

– Пожалуйста.

– Нет! Я уже потеряла твоего отца из-за той же работы, на которую ты подписываешься! – Она смотрит на меня с отвращением. – А теперь я должна волноваться и за тебя?

Я пытаюсь взять её за руку, но она отдергивает её, будто я – болезнь, а мои амбиции – ядовитая инфекция.

– Я только что вернулась домой после базовой подготовки. Пожалуйста, не поступай так со мной. Я искала тебя в толпе, мам, а тебя там не было!

Дочь моей матери хочет почтить память отца, но она не может смириться с этим.

– Мам!

– Почему бы тебе не осесть здесь, в нашем городе? Поступить в местный колледж? Сосредоточиться на отношениях с Адамом? Родить ему детей, стать его женой и сидеть дома? Присматривать за домом, пока он на работе? Зачем тебе нужна эта работа?

Я откидываю голову, словно получила от нее пощечину. Впрочем, разницы почти нет. Слезы застывают на ресницах, а плечи бессильно опускаются.

– Я хочу большего… – бормочу. Мое лицо мрачнеет, когда я перебираю в кармане жетоны отца. Если бы он был жив, он стал бы моим главным сторонником. Он бы убедил маму не драматизировать и объяснил, что со мной всё будет в порядке.

Встречаюсь с ней взглядом, но она не отступает. Я ищу призрак отца, надеясь, что он появится передо мной и скажет ей отпустить меня. Но когда мама продолжает смотреть на меня каменным взглядом, с поджатыми губами в гостиной рядом с нашей семейной фотографией, его нигде нет. Его нет, потому что он мертв. И годы спустя я все еще пытаюсь принять это.

– Я хочу делать нечто большее, – признаюсь. – Я хочу быть такой, как папа.

– Ты маленькая. – Она указывает на меня, словно долго сдерживала свои истинные чувства. – Ты низкая и хрупкая. Ты медлительнее. Ты не такая сильная, как мужчины. Ты. Моя. Маленькая. Девочка.

Я морщу нос.

– Но я еще и дочь своего отца, – возражаю. Поднимаю бровь и встречаю её напряженный взгляд. Её ноздри раздуваются, она раздраженно цокает языком.

Мама прекрасно понимает, о чем я говорю. Я поворачиваюсь к фотографии отца на стене. Он в форме. Снимок сделан во время одной из его командировок – в одной руке отец держит винтовку. Он был лучшим снайпером в мире, пока не появился некто по имени Дэйган Ганнибал, который побил его рекорд.

– Mija… por favor. Ты пострадаешь! В нашей семье никогда не было женщин в этой сфере! Это всегда было уделом мужчин!

– Я знаю! Я буду первой. Обещаю тебе, – заявляю я.

Она хмыкает.

– Хорошо. Допустим, у тебя получится, – она излагает этот сценарий, как будто это бред. – Что будет, когда ты попадешь на войну? – Мама выдыхает, словно сама мысль об этом невыносима. Ее темно-карие глаза сужаются, и по щеке скатывается слеза. – Я не могу потерять тебя! Ты – моя младшая, Вайолет. – Она подкрепляет свои аргументы взмахом рук.

– Мам... со мной все будет в порядке.

– Ты не можешь этого знать! И если с тобой что-то случится, я не хочу быть той, кто скажет: «Я же говорила!».

– Мама! – я отступаю, когда её слова пронзают мне сердце. – Тогда не будь! – Я подавляю всхлип, готовый вырваться из груди. Как она могла такое сказать?

Она продолжает отдаляться от меня. Отворачивается, обхватывает себя руками, словно пытается успокоиться – пальцы цепляются за черный кардиган. У нее очень несправедливое мировоззрение. Все должно быть по её правилам, либо никак.

– Пожалуйста, мам. Я всё равно это сделаю, с твоего одобрения или без. – Я выпускаю из руки жетоны отца в кармане. Тянусь к ней, чтобы обнять на прощание, но она отступает и отрицательно качает головой. Её пальцы сжимают чётки так сильно, что костяшки белеют.

Зрение заволакивает, пока слезы наконец не скатываются по щекам. Я быстро смахиваю их, не желая показывать ей слабость – в моей решимости нет ни трещины.

– Будешь писать мне письма? – тихо спрашиваю, шмыгая носом, не скрывая в голосе надежды. – У меня не будет телефона, но письма я смогу получать. Уверена, иногда можно будет и позвонить. Как только я приеду, я наберу тебя, и…

– Не утруждайся. Salte de mi casa (прим. пер. «Уходи из моего дома»). – Она не отрывает взгляд от портрета отца, указывая на входную дверь за моей спиной.

– Мам? – кричу я. Кладу руку на грудь, чувствуя острую боль от желания обнять её. Она не обнимала меня с тех пор, как он умер... со дня похорон.

Наконец наши взгляды встречаются, но в её глазах больше нет материнской теплоты – лишь темная обида. Она перебирает кончики своих вьющихся, тронутых сединой волос, словно пытаясь удержаться от слов, о которых может пожалеть.

Я не узнаю эту сторону своей матери.

Она разговаривает со мной, как с чужой, в доме, где растила меня двадцать лет. Я оглядываюсь на кремовые стены, мебель, телевизор, перед которым смотрела ужастики, а она кричала, чтобы я переключила на её любимый сериал.

Я смотрю на кухню, где помогала маме печь флан каждые пару месяцев, когда она нервничала, или по особым случаям.

Потом мой взгляд падает на крестик, лежащий у меня на груди.

Я открываю рот, пытаясь унять дрожь в губах, чтобы попрощаться с ней в последний раз.

– Не делай этого. Ты мне нужна. Ты всегда будешь мне нужна, потому что я твоя дочь. Ты – единственная семья, что у меня осталась. Пожалуйста, мама…

– No entiendes? (прим. пер. «Ты не поняла?») Я отрекаюсь от тебя. Ты больше не Айла. Ты мне не дочь.

В комнате повисает гробовая тишина, пока до меня медленно доходит смысл её слов.

– Потому что я иду в армию?

– Да!

Я словно теряю опору, осознавая её решение. Она отрекается от собственной дочери. За то, что я хочу почтить память отца. Я искренне верю, что он гордился бы мной. Я не откажусь от своего решения ради кого бы то ни было.

Все эмоции и стресс, накопленные за время тренировок и вербовки, прорываются сквозь трещины в щите, что я выстроила. Я научилась оставаться сильной и справляться со всем, что преподносит жизнь, с тех пор как умер папа – ведь мужчины в доме не стало, и мне пришлось взять на себя эту роль. Я была опорой для матери в те дни, когда горе становилось для неё невыносимым.

Мама винит меня в его смерти. Она никогда не произносила этого вслух, но ей и не нужно. Она говорит это тем, что ни разу не обняла меня после похорон. Она кричит это своим отсутствием на всех моих выпусках, с тех пор как я пошла в армию. Я думала, ей нужно больше времени. Надеялась, что она перестанет видеть во мне девушку, ответственную за смерть её мужа, и снова будет относиться ко мне как к своей дочери... но я ошибалась.

– Ты не веришь, что я справлюсь? – выдавливаю дрожащим голосом.

Она пожимает плечами, глядя на меня пустым взглядом, пока её грудь тяжело вздымается.

– Прости, но теперь ты сама по себе.

По моей щеке скатывается горячая слеза, унося с собой последнюю надежду увидеть её на выпускном.

Она должна присутствовать там.

Отец должен был присутствовать там.

Я не думаю, что смогу всё это пережить без нее.

Когда она уходит от меня обратно на кухню, я цепенею.

Горло сжимается, будто меня ударили. Я быстро стираю боль с лица ладонью – слишком стыдно плакать перед ней.

С чемоданом в руке и армейским рюкзаком за плечами, я в последний раз выхожу из дома, где мне больше не рады.

С одним прощанием покончено; перейдем к следующему.

Я смотрю на часы на запястье – стрелки показывают, что у меня всего полчаса, прежде чем придется мчаться в аэропорт, чтобы не опоздать на рейс.

– Ненавижу, что ты бросаешь меня. Не хочу, чтобы ты уезжала... Ты уверена, что хочешь этого? – Адам в сотый раз подвергает сомнению мое решение пойти в армию.

– Ты обещал поддерживать меня, – перебиваю я.

Он хмурится, продолжая клацать по телефону.

– Да, обещал. Но и ты тоже много чего обещала.

– И что это значит? – говорю я, надевая брюки и застегивая пуговицы. Он пожимает плечами, словно давая понять, что разговор окончен. – Кто тебе пишет?

– Отец. Похоже, он снова в Штатах после очередной годовой командировки, – Адам качает головой. – Всё продолжает пытаться выйти на связь. Он нихрена не понимает. Мне не нужны отношения с ним после того, как он бросил маму. Я никогда не выберу его.

Он выключает телефон и убирает его в карман.

Адам редко говорит о разводе своих матери и отца. Всё, что я знаю – они стали родителями еще подростками, и их брак продлился недолго. Он никогда не сомневался в словах матери и не интересовался версией отца. Мисс Лиллингтон утверждает, что тот хотел быть в первую очередь солдатом, а не семьянином. Адам избегает разговоров об отце как чумы, и я никогда не нарушаю эти границы. Он даже сменил фамилию на девичью матери несколько лет назад.

Его озлобленные реакции отбили у меня всякое желание говорить об этом. Каждый раз, когда я поднимаю тему, он закрывается и переводит разговор, но с тех пор, как умер мой отец, я чувствую, что должна что-то сказать. Я бы отдала всё, чтобы снова увидеть сообщение от папы на своем телефоне. Я не знаю их историю, потому что Адам не пускает меня в неё, но, возможно, их разорванные отношения ещё можно спасти.

– Может, стоит дать ему шанс? Я бы так хотела, чтобы мой отец был жив... – мягко говорю, собирая волосы в пучок.

– Прекрати! – резко перебивает он с другой стороны кровати, и я вздрагиваю. Я сужаю глаза, а он упирает руки в бока. – Больше не лезь в мои отношения с отцом. Он козел. Эгоистичный придурок, который выбрал армию вместо нас. Оставь эту тему, в последний раз говорю, – он отчитывает меня и заканчивает разговор, направляясь к двери спальни.

Я хмурю брови, сглатывая обиду.

Он не со зла. Он просто переживает, что я уезжаю... вот и всё.

– Прости... я не хотела перегибать палку. Я просто пыталась помочь, – следую за ним. – Но пожалуйста, не разговаривай со мной так, – умоляю, пытаясь разглядеть своего лучшего друга в этой версии Адама, которая мне не нравится. Сейчас он мне нужен как никогда.

Его плечи опускаются, губы сжимаются в тонкую линию.

– Да... прости. Давай уже поедем, ладно? – он выходит в коридор с небрежной походкой и берет мой чемодан. Колесики грохочут, пока я смотрю на свои зеленые кеды.

Я вздыхаю и иду следом. В последнее время он ведет себя странно, но уверяет меня, что у нас всё хорошо.

У нас всё хорошо.