Текст книги "Операция «Перелёт» (ЛП)"

Автор книги: Курт Джентри

Соавторы: Френсис Пауэрс
сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 23 страниц)

Может, так и было задумано. Но вряд ли. Им было выгодно, чтобы я считал их всеведущими.

Раздумывая об этом, я начал подозревать, что мы сильно переоцениваем их шпионское мастерство.

Чем дальше шли допросы, тем крепче становилось это убеждение.

Мы полагали, что о программе U-2 русские знают много. Наши офицеры разведки уверяли, что у них, вероятно, есть не только осведомители, отмечающие каждый наш взлёт и посадку, но что у КГБ вполне может быть досье на каждого пилота.

«Они, наверное, знают о вас больше, чем вы сами», – вспомнилось мне одно такое замечание.

Добиваясь от меня фамилий других пилотов, они уверяли, что и так их знают. Но единственного, что убедило бы меня, – хоть одной фамилии, кроме моей, – так и не назвали. Из чего я и заключил, что не знают.

Переоценить противника – ошибка не менее тяжкая, чем недооценить. Оттого что меня заставили поверить, будто русские знают о нас больше, чем они, по всей видимости, знали, я, несомненно, рассказал им то, чего они не знали, и выдал сведения, о которых, оценивай мы их возможности трезво, не пришлось бы и заикаться.

Задним числом больше всего я жалею, что назвал полковника Шелтона. Не потому, что русским это что-то дало, а потому, что после огласки его перевели на какую-то незаметную должность на базу на севере Мичигана.

И дело не в том, что русским я рассказал куда меньше, чем мне было велено рассказывать, и что самое важное утаил. Нам просто следовало быть умнее.

С разведывательной точки зрения это была ещё одна тяжёлая ошибка.

Я знал, что эта минута придёт. Но надеялся оттянуть её ещё немного.

– Наши специалисты изучили радиолокационные проводки вашего полёта. У них есть вопросы о вашей высоте.

Было видно, что изучали их основательно. Кто-то даже перенёс мои координаты на карту. Взглянув на неё, я ощутил проблеск надежды: по их выходило, что я уклонялся от курса куда чаще, чем на самом деле.

Но пуще всего меня тревожил высотомерный локатор.

Все данные были в метрах. Я нервно ждал, пока их переведут в футы.

Слушая цифры, я начал им не верить. Наверняка это какая-то жестокая уловка, чтобы сбить меня с толку. Так везти не может. Мало того что их высотомерный локатор врал – цифры прыгали то вверх, то вниз, то выше, то ниже, – так некоторые из них показывали ровно шестьдесят восемь тысяч футов!

Скрыть облегчение стоило мне огромного труда. Эту часть моего рассказа подтвердили и доказали их же собственные данные.

А она была ложью!

Читая, я видел слова, шёл по строчкам, переворачивал страницы. Но думал совсем о другом.

Не полети я в тот день – чем бы я сейчас занимался?

Наверное, пил бы ледяной коктейль, а не лежал бы тут, воображая его.

Но нет, толку от этого не было, я знал. Потому что не полети я – полетел бы кто-то другой. А никому из друзей я такого не пожелал бы.

Ещё несколько минут я читал, честно вникая в слова. Потом накатывала тоска. И я снова думал о запретном – о том, чего так старательно избегал.

Например, воображал, чем сейчас занята Барбара.

Или, отняв восемь часов, представлял, что делается дома, в Вирджинии.

Или, того хуже, видел базу и лётчика, кого-то из знакомых, которого будят из узла связи и который собирается идти на преддыхание, готовиться к вылету. И не знает, что у русских теперь есть ракета, которая достаёт.

Убедить русских, что U-2 ходят на шестидесяти восьми тысячах футов, мало, понимал я. Это, может, и убережёт кого-то от заранее расставленной ловушки. Но сбили-то меня, а шёл я на своей заданной высоте.

Мне надо было как-то дать знать управлению, что у России есть ракета, способная нас достать.

По тому, чему меня учили о «промывании мозгов», я ждал определённых вещей: мне будут читать лекции о коммунизме и давать одну пропаганду. Еду будут выдавать в награду или отнимать в наказание: пойду навстречу – накормят, не пойду – не накормят. Допрашивать будут в неурочные часы, под яркими лампами. Едва усну – разбудят, и всё начнётся заново, пока я не потеряю счёт времени, месту и самому себе. И будут пытать и бить, пока я не начну умолять о милости признаться в любом преступлении, какое им угодно.

Ничего этого не было. И всё же сильнее всего меня стало донимать одиночество. В камере. И даже в комнате для допросов, среди людей.

Позже, задав из тактики затягивания несколько вопросов о коммунизме, я получил книгу на эту тему. Это было издание «Пингвина», выпущенное в Англии, а написал её британский член парламента.

Однажды посреди допроса я вдруг оборвал себя на полуслове и сказал: – Зачем мне с вами разговаривать? Вы всё равно меня убьёте. Зачем отвечать на ваши вопросы, если, получив всё, что вам нужно, вы выведете меня и расстреляете? Зачем вообще открывать рот, если выхода у меня нет?

– Выход, может быть, и есть, – сказал один из майоров.

– Если и есть, я его не вижу, – ответил я. – По мне, моё положение безнадёжно.

– Выход, может быть, и есть.

– Тогда скажите какой!

– А вы подумайте.

– Я думаю, часами. И не вижу никакого выхода, кроме смерти.

– Может быть, есть и другой. Идите к себе и подумайте.

Я подумал. И понял: одно из двух. Либо я перебегу к русским, либо стану двойным агентом.

На следующем допросе майор спросил, обдумал ли я то, о чём мы говорили. Я ответил, что обдумал и всё ещё не понимаю, что он имел в виду.

На том тему и оставили.

Очевидно, предлагать это сами они не хотели. Прозвучать оно должно было как моя собственная мысль.

Надеюсь, они там долго ждали затаив дыхание.

Пытки, решил я, были бы лучше неизвестности.

Во вторник, 10 мая, когда меня привели на утренний допрос, я объявил своим дознавателям, что не стану отвечать ни на один вопрос, о чём бы ни спросили, пока не получу доказательства, что американскому правительству сообщили, что я жив.

Отступать я не стал, и меня отвели обратно в камеру. Днём, когда охранник отпер дверь и махнул мне выходить, у меня было чувство, что это, возможно, моя последняя прогулка.

Но привели меня в комнату для допросов побольше. Там были Руденко и ещё несколько человек. У переводчика в руках была «Нью-Йорк таймс» за воскресенье 8 мая – всего двухдневной давности. Он зачитал из речи, будто бы произнесённой Хрущёвым: «У нас есть части самолёта, есть и лётчик, который жив-здоров. Лётчик в Москве, и части самолёта тоже».

– Можно взглянуть на газету? – спросил я.

– Не положено.

– Вы могли всё это выдумать. Или отпечатать эту газету прямо здесь, в Москве.

Тогда они принесли другие американские газеты и стали цитировать интервью с откликами моей жены и обоих родителей на эту новость. Жену, писали газеты, отправили самолётом обратно в Милледжвилл, штат Джорджия, где жила её мать. Слова матери и отца были до того им свойственны, что усомниться в их подлинности я не мог. «Я собираюсь обратиться к господину Хрущёву лично, – говорил отец, – чтобы он был справедлив к моему мальчику. Как один старый шахтёр к другому – уверен, он меня выслушает».

Я не сдержался. Меня прорвало, и я заплакал.

Мои дознаватели не знали, как это понимать. Но облегчения, которое испытывал я, они не испытывали.

Одно сознание того, что родные знают, что я жив, и думают обо мне, разом сделало меня не таким одиноким.

Вернувшись в камеру и сообразив, что Хрущёв объявил о моём пленении и что это попало на первую полосу «Нью-Йорк таймс» и других газет, я впервые начал догадываться: там, во внешнем мире, это считают не просто очередным сбитым самолётом. Что дело это будет не рядовым.

Глава пятая

Оглашение вести о моём пленении стало переломом в допросах: они сделались жёстче. Теперь мне приходилось переигрывать не одного противника, а двух: советскую разведку и американскую прессу.

– Вы нам солгали!

Прямое обвинение ошеломило меня. – О чём вы?

Меня на чём-то поймали – но на чём? На настоящей высоте U-2, на числе моих пролётов? Эти и ещё десяток догадок пронеслись в голове, пока я ждал перевода.

– Вы сказали, что никогда не проходили проверку на детекторе лжи. А вот здесь, в «Нью-Йорк таймс», прямо написано, что проходили!

Тут я и вправду солгал: мне не хотелось, чтобы они сказали, что раз одну такую проверку я уже прошёл, то против второй возражать не могу.

Тогда эта ложь казалась безопасной. Уж такого-то, был я уверен, им не проверить. Я не рассчитывал, что газета преподнесёт им это за десять центов.

– Тут сказано, что все, кто поступает на службу в ЦРУ, обязаны пройти полиграф.

– Может быть, для агентов это и так, – ответил я. – Но мы лётчики. Нас наняли водить самолёты.

С этих пор каждый знакомый вопрос наливался скрытым смыслом. Зачем они спрашивают это снова? Значит, они что-то узнали?

Часто так и было.

– Вы сказали, что предельная высота U-2 – шестьдесят восемь тысяч футов. А вот газета пишет, что машина «на деле способна подниматься почти до ста тысяч футов»! Как вы это объясните?

– Тот, кто писал эту статью, никогда не летал на U-2. А я летал.

Одно спасало. Получив два взаимоисключающих утверждения, они вынуждены были выбирать. Наверняка сказать я не мог, но чувствовал, что чаще они склонялись к моей версии: в том, что поддавалось проверке, я оказывался правдив. Да и это противоречие было неопасным: другие газеты и журналы называли предельную высоту U-2 то девяносто, то восемьдесят, то семьдесят, то шестьдесят пять, шестьдесят и пятьдесят пять тысяч футов.

И всё же в моём положении неверные сведения были подчас опаснее верных – особенно оттого, что их постоянно приписывали «авторитетному правительственному источнику». Если вопросы они черпали из газет, то печаталось там несусветное количество вздора. Многое, без сомнения, было домыслом, но я гадал, не «слито» ли кое-что нарочно самим управлением. Впрочем, по тому, как они меня допрашивали – обрывками, ни разу не дав в руки самих газет, – разглядеть общий рисунок было невозможно. Я знал одно: U-2 стал мировой новостью.

Как ни хотелось мне почитать газеты, вида их я начал бояться.

– Видите, – говорил майор Васильев, потрясая газетой, – прятать от нас сведения вам ни к чему. Мы всё равно всё узнаем. Ваша же пресса нам всё и выложит.

Часто так и выходило. Из американских газет они узнали, что Уотертаун в Неваде, а не в Аризоне; что полёты выполнялись и с английских баз; что U-2 применялись для замера радиоактивных осадков после советских испытаний водородной бомбы.

– А вы знали, что полёты над Россией разрешал лично президент Эйзенхауэр?

– Нет, не знал. Это правда?

Уловка? Или дело разрослось куда сильнее, чем я подозревал?

С оглашением новости переменилось и ещё кое-что: понемногу природа взяла своё, и я снова стал есть. Сперва только чашка простокваши на завтрак и на обед, но вскоре я отважился даже на смрадный рыбный суп. Кусков рыбы я в нём так ни разу и не нашёл, но по запаху было очевидно, что весьма несвежая рыба через него по меньшей мере проплывала.

Потерю веса я прикидывал фунтов в десять-пятнадцать. Перебои в сердце, однако, не проходили, и это меня беспокоило.

Как и то, что творилось в Соединённых Штатах.

К середине мая появились новые приметы. Меня во второй раз вывезли из тюрьмы – осматривать обломки самолёта. Выставку устроили в одном из павильонов Парка культуры имени Горького. По стенам висели крупные надписи по-русски и по-английски: «ВОТ ЧЕМ БЫЛ СНАРЯЖЁН АМЕРИКАНСКИЙ ШПИОН»; «ПАУЭРС ФРЭНСИС ГЭРИ – ПИЛОТ СБИТОГО АМЕРИКАНСКОГО САМОЛЁТА»; «СНАРЯЖЕНИЕ И ЭКИПИРОВКА АМЕРИКАНСКОГО ШПИОНА». Под ними были выставлены мои карты; документы; парашют, шлем, высотный костюм; аварийный запас – нож, пистолет, патроны, аптечка.

Отравленную иглу поместили на самом виду. Как и золотые монеты, и полотнище с надписью «Я американец…» на четырнадцати языках.

В сопровождении переводчика, стенографистки и десятка специалистов меня расспрашивали о каждом предмете. Если это была обычная самолётная деталь вроде тахометра, я узнавал её сразу. А если что-то из специальной аппаратуры – разглядывал с любопытством, будто вижу впервые.

В известном смысле так оно и было. Никогда прежде я не сознавал, до чего всё на этой машине опознаваемо. На двигателе стояло клеймо «Pratt & Whitney»; на фотоаппарате, кроме номера модели, фокусного расстояния и прочих данных, красовались таблички американских изготовителей; на подрывном устройстве значилось «DESTRUCTOR UNIT, Beckman and Whitley, Inc.» и карандашом была вписана дата получения в Инджирлике – август 1959 года; на деталях радиоаппаратуры стояли марки «Дженерал электрик», «Сильвания», «Рейтеон», «Хьюлетт-Паккард» и других.

Неудивительно, что они упорно твердили, будто я военный. На «грейнджере» стояло клеймо «MILITARY EQUIP.». Под заправочной горловиной была надпись: «Заправлять только MIL-D-25524A. Разрешение на применение аварийного топлива и на снятие ограничений по набору высоты получать у начальника управления снабжения».

Скрыть принадлежность машины никто и не пытался. А между тем, сработай подрывное устройство, уничтожена была бы лишь малая часть самолёта – та, где стояла разведывательная аппаратура. И снова выходило, что возможность падения на вражеской земле всерьёз не рассматривал никто.

Сам самолёт являл собой месиво, некоторых частей не было вовсе. По приборной доске видно было, что в кабине был пожар, но, судя по всему, небольшой: карты и бумаги лишь обгорели по краям. Крылья и хвост выставили отдельно от искорёженного фюзеляжа. Хвост меня занимал особо: я хотел понять, есть ли следы того, что его отстрелили.

Но ни следов копоти, ни повреждений краски не было.

Всё, что я видел, подтверждало моё убеждение: попадания в машину не было, её вывел из строя близкий разрыв.

Увидев эту выставку, я перестал сомневаться, что русские выжимают из случившегося всё, что можно, в пропагандистских целях.

От страха, что никто не знает, жив ли я, я сделал полный круг и оказался известен куда больше, чем нужно. Была ли эта перемена к лучшему, я вовсе не был уверен.

Вскоре после этого мне объявили, что судить меня будут за шпионаж по статье 2 Закона об уголовной ответственности за государственные преступления. Высшая мера – от семи до пятнадцати лет заключения либо смертная казнь.

Особых надежд это не пробудило. Прежде меня могли убить, и никто бы ничего не узнал. Теперь придётся соблюсти приличия. Но конец будет тот же: после закрытого суда меня расстреляют.

Могу ли я теперь получить адвоката? Следствие ещё не окончено. Когда оно будет окончено? Когда мы узнаем всё, что желаем знать.

Пресса что ни день прибавляла им знаний, и я понимал: рано или поздно они поймают меня на одной лжи, а то и на нескольких. А тогда усомнятся во всём, что я уже сказал. Пока мне удавалось утаивать самое важное. Но это не значило, что удастся всегда. Есть и другие способы заставить человека говорить.

Тревожился я в том числе из-за случая, произошедшего несколькими ночами раньше.

Кровать была так неудобна, что спал я всегда урывками. Глубокой ночью я повернулся, открыл глаза – и увидел у себя в камере одного из охранников. Меня будто подбросило. Заметив, что я проснулся, он взял мою пепельницу и показал, что от неё в камере смрад. Второй охранник стоял в дверях. Передав ему пепельницу вытряхнуть, первый вернул её на стол, закрыл дверь и запер. Я снова заснул – и через какое-то время проснулся в тумане, опять увидев его в камере. На этот раз он ушёл без всяких объяснений.

Ничего подобного прежде не бывало. Заперев меня на ночь, они больше не появлялись. Это меня встревожило. Не приснилось ли? Нет: пепельница была пуста. Может, отговорка его была и правдой. Но тогда зачем он приходил снова? Насколько мне было известно, по-английски не говорил ни тот ни другой, так что мысль, будто я разговариваю во сне и они хотят подслушать, выглядела маловероятной; как и то, что они боятся, будто я раздобыл оружие или ещё что-нибудь запрещённое, и обыскивают камеру. Но пришло мне в голову и другое объяснение: что меня чем-то опоили. Впервые я задумался об этом всерьёз.

Случай так и остался без объяснения. Но он сильнее прежнего заставил меня желать, чтобы в моём рассказе они не усомнились.

Почти все карты были теперь на руках у моих дознавателей. Они знали, что произошло после моего пленения. Я – нет. Каждый новый вопрос повышал вероятность противоречия, разоблачения. Мне надо было как-то ещё сузить эту вероятность.

Извещение о предстоящем суде дало мне нужный предлог. Раз судить меня будут за то, что я делал 1 мая, я отказался отвечать на любые вопросы, какие бы они ни были, о чём бы то ни было, что происходило раньше этого числа.

На суде это зачтётся не в мою пользу, предупредили они. И, зачитав нужную статью своего уголовного кодекса, в который уж раз указали, что смягчить мою участь могут только: во-первых, добровольная сдача; во-вторых, полное содействие следствию; в-третьих, чистосердечное раскаяние.

Сдался я добровольно. А от последнего уже отказался.

Раньше на допросе меня спросили: доведись всё повторить, полетел бы я снова? Да, ответил я, если бы это было нужно для обороны моей страны.

Раскаяния не было, и в мою пользу оставались только добровольная сдача и полное содействие.

Своего решения я держался: ничего, что было до 1 мая, я обсуждать не стану.

Быть может, именно затем, чтобы меня переубедить, они и пошли на резкую перемену.

Впервые за две с лишним недели плена они приподняли железный занавес и дали мне глянуть, что творилось за пределами России.

История была слишком хороша, чтобы держать её при себе. Им хотелось похвастаться. Так я наконец узнал от своих дознавателей то, что весь мир знал уже давно.

Второго мая офицер по связям с общественностью авиабазы Инджирлик в Адане, Турция, объявил, что невооружённый метеорологический разведывательный самолёт типа U-2 пропал во время обычного полёта над районом озера Ван в Турции и что пропавшую машину ищут. В последнем радиообмене пилот – гражданский служащий фирмы «Локхид», откомандированный в НАСА, – доложил о неполадках в кислородном оборудовании.

Такова была легенда, заготовленная ЦРУ на подобный случай.

Поделиться ею с лётчиками никто не удосужился.

В следующие несколько дней НАСА добавило подробностей, в том числе сообщило, что все U-2 посажены на землю для проверки кислородного оборудования.

Пятого мая, выступая в Москве перед Верховным Советом, премьер Хрущёв объявил, что в Первомай американский самолёт, совершив «агрессивную провокацию, направленную на срыв встречи в верхах», вторгся на советскую территорию и по его личному приказу сбит ракетой.

Только это. И ничего больше.

Ловушка была наживлена.

В тот же день НАСА заявило, что U-2, о пропаже которого сообщили из Инджирлика, мог уйти за границу на автопилоте, пока его лётчик – теперь названный по имени: тридцатилетний Фрэнсис Г. Пауэрс из Паунда, штат Вирджиния, – был без сознания от нехватки кислорода.

Шестого мая представитель госдепартамента США категорически заявил журналистам: «Никакой – Н-И-К-А-К-О-Й – умышленной попытки нарушить советское воздушное пространство не было и никогда не бывало». А предположение, будто Соединённые Штаты станут вводить мир в заблуждение относительно истинной цели полёта, он назвал «чудовищным».

Пока советскому правительству направляли официальный запрос о судьбе лётчика, сенаторы и конгрессмены наперебой возмущались тем, что сбили безоружный метеорологический самолёт. То, что Хрущёв решился на такое накануне встречи в верхах, явно свидетельствовало о недобросовестности.

По всей видимости, почти все, включая и управление, считали, что при падении я погиб.

Седьмого мая премьер Хрущёв захлопнул ловушку. «Товарищи, я должен открыть вам секрет, – доверительно сообщил он Верховному Совету и всему миру. – Делая доклад, я нарочно не сказал, что лётчик жив и здоров и что у нас есть части самолёта. Мы сделали это нарочно, потому что, скажи мы всё сразу, американцы сочинили бы другую версию».

Лётчик «жив и здоров», он признался, что состоит агентом Центрального разведывательного управления и, действуя по приказу командира своего отряда, полковника ВВС США, шёл со шпионским заданием над Россией: взлетел из Пешавара в Пакистане, а сесть намеревался в норвежском Будё. Только по дороге, над Свердловском, его сбила советская ракета. Идя на двадцати тысячах метров (65 000 футов), он полагал себя недосягаемым для ракет. Плен доказал обратное.

С нескрываемым удовольствием Хрущёв разобрал по косточкам «официальные» американские заявления о самолёте:

«Если верить версии, будто лётчик потерял сознание из-за неполадок с кислородом и дальше машину вёл автопилот, то придётся поверить и в то, что самолёт, ведомый автопилотом, перелетел из Турции в Пакистан, приземлился в пешаварском аэропорту, простоял там трое суток, поднялся рано утром 1 мая и прошёл над нашей территорией более двух тысяч километров, в общей сложности часа четыре».

И расставлять ловушки Хрущёв ещё не кончил. Он заметил, что президент Эйзенхауэр, возможно, о полёте и не знал. Но если так, значит, всем в его стране заправляют милитаристы.

Таким образом, у Эйзенхауэра оставалось два пути, и оба скверные: признать, что он санкционировал шпионаж, – признание для президента небывалое, – или отрицать, что знал о полётах, а значит, признать, что власть не у него.

В ответ госдепартамент США признал, что U-2, вероятно, выполнял полёт по сбору сведений над советской территорией, но подчеркнул, что «никакого разрешения на такой полёт» вашингтонские власти не давали.

Что творилось за кулисами – как искали козла отпущения, на которого свалят весь этот случай; как глава ЦРУ Аллен Даллес предлагал уйти в отставку и взять ответственность за полёт на себя; как колебался президент Эйзенхауэр, пока не пришёл к своему небывалому решению, – я узнал много позже.

А сказали мне вот что: 11 мая, через два дня после заявления государственного секретаря Кристиана Гертера, что конкретные вылеты U-2 президентского разрешения не требуют, президент Соединённых Штатов сам признал, что лично одобрял эти полёты. Шпионаж, сказал он, – «дело неприятное, но насущно необходимое», вынужденное советской скрытностью, отказом от его плана «Открытого неба» 1955 года и нуждой предотвратить «второй Пёрл-Харбор».

Президент Соединённых Штатов признал вину за меня.

Впрочем, в собственной участи я не сомневался, и потому это тревожило меня куда меньше, чем другое, о чём рассказали мне дознаватели.

И государственный секретарь Гертер, и вице-президент Никсон публично заявили, что полёты над Россией будут продолжены.

Вот это было для меня невероятнее всего. Теперь они знали, что меня сбили, что у России и вправду есть ракета, которая достаёт, – и всё равно собирались посылать других лётчиков на пролёты!

Я ещё не отошёл от этого удара, когда 16 мая узнал новость посвежее.

Встреча в верхах развалилась. И виноват в этом был я.

Общей точки по берлинскому вопросу не находилось, и многого от этой встречи никто не ждал. Но оставалась слабая надежда, что что-нибудь да выйдет, что мир станет хоть немного ближе к согласию.

То, что этой надежды не стало по моей вине, сильно меня подкосило. Подкашивает до сих пор.

С этим известием железный занавес опустился снова. Что бы ни творилось за пределами моего крошечного мира, мне об этом не рассказывали.

Впрочем, поводов для размышлений мне оставили с избытком.

Как ни удручала эта новость, кое-что в ней обнадёживало. Теперь я знал, что к 7 мая, дню, когда Хрущёв объявил о моём пленении и подробностях полёта, мои дознаватели купились на мой рассказ и поверили, что я говорю правду, – даже насчёт высоты: хрущёвские двадцать тысяч метров были ближайшим переводом названных мною шестидесяти восьми тысяч футов.

Уже по одному этому в ЦРУ должны были понять, что рассказал я не всё.

Беда, однако, была в том, что железный занавес работал в обе стороны. Он не только скрывал от меня, что творится на свете, – он и управлению не давал узнать, много ли я выложил русским.

Я знал вещи, огласка которых вызвала бы скандал куда громче нынешнего. То, что этого не случилось, должно было бы им показать, что самое важное я утаиваю. Но, помня о хрущёвской ловушке, уверенности у них быть не могло. Может, я и рассказал всё, а Хрущёв просто ждёт более удобной минуты, чтобы это обнародовать.

В правительстве Соединённых Штатов, я не сомневался, было в те дни немало очень нервничавших людей.

Успокоить их я никак не мог.

В воскресенье, 22 мая, я проснулся с тяжёлой простудой и охрип так, что едва говорил. Допрос отменили.

Это был мой первый выходной за двадцать один день допросов. Простуда простудой, а передышке я обрадовался безмерно.

Меня погрели кварцевой лампой и дали лишнее время на крыше. Мой сорняковый сад благоденствовал. Весь день я мог отдыхать и читать. По воскресеньям старший охранник был выходной; второй охранник и старушка, приносившая еду, зашли ко мне в камеру и попробовали поговорить со мной. Мы объяснились всего несколькими словами, но само то, что они на это решились, обнадёживало.

Мелкие радости – но какие дорогие.

Наутро допросы возобновились.

Теперь, когда впереди маячил суд, мои ответы старались подправлять куда усерднее.

Они непременно хотели, чтобы я признал, что в меня попали с первого выстрела, – и напирали так, что я всерьёз в этом усомнился.

Предметом спора стал и «грейнджер». Разве командир отряда не уверял меня, что тот сорвёт радиолокационный захват и у ракет «воздух – воздух», и у зенитных?

Нет, только у тех, что пускают с самолётов. О зенитных ракетах речи не было.

Я понимал, к чему они клонят. Вот, мол, американцы пустили в ход всю свою хвалёную науку, чтобы создать прибор, срывающий наведение любых наших ракет, – и лучшее, на что они способны, всё равно оказалось никуда не годным.

Такого удовольствия я им доставлять не собирался.

Ещё два предмета «снаряжения» удостоились непомерного внимания.

Первый – подрывное устройство. Почему я не щёлкнул тумблерами? Почему полез из кабины, а не воспользовался катапультой? Не боялся ли я, что ЦРУ связало подрывное устройство с механизмом катапульты, чтобы оно взорвалось, едва я ею воспользуюсь?

К этому они возвращались так часто, что дело, похоже, было не в утвердительном ответе, а в том, чтобы посеять во мне сомнение.

И была игла. Яд они испытали на собаке. Она умерла за девяносто секунд. Воспользуйся я иглой – со мной было бы то же. Но это были бы страшные полторы минуты: по заключению экспертов, яд вызывает паралич дыхания. Не в силах вдохнуть, собака задохнулась. А раз такая смерть похожа на смерть от нехватки кислорода – не приходило ли мне в голову, что именно ради этого американцы и пустили в свет историю о неполадках с кислородным оборудованием?

До их слов не приходило. А потом в этом обнаружился известный смысл. Но признавать что-либо подобное я не собирался.

Как-то они принесли само устройство, уже без яда. Заметил ли я, до чего скверно оно сделано? Чехольчик на игле, которому полагалось выдавать её за обыкновенную булавку, и тот сидел у головки неплотно.

Осмотрев, я вынужден был согласиться: сделано скверно. Дай мне время и инструмент, я, пожалуй, справился бы лучше. Ясно было, что вещь рассчитана на применение, а не на пристальный осмотр. Но эти соображения я оставил при себе.

Почему я нарушил приказ и не воспользовался иглой?

Никакого такого приказа мне не давали. Напротив, я и брать её был не обязан. Решал я сам. А раз брать было делом добровольным, то и применять – тоже.

К этой теме они возвращались много-много раз.

– В Вашингтоне, вашей столице, теперь ходит версия, будто сбили вас не на той высоте, что вы нам назвали: будто из-за неполадок с двигателем или его погасания вы снизились до тридцати тысяч футов, где вас и достала ракета.

Вот это меня встревожило. Если американские власти и вправду в это верят, у них нет причин прекращать пролёты.

– Ещё говорят, что знают это оттого, что вы передали такие сведения по радио на базу.

Раз о моём пленении уже объявили, скрывать, пользовался я рацией или нет, больше не было смысла. Я сказал, что не пользовался, что на такое расстояние она бы не добила и что всё это чьи-то домыслы. Ни неполадок с двигателем, ни погасания у меня не было. С последним я на учёбе сталкивался, и не раз, – тут не спутаешь. И до тридцати тысяч футов я не снижался. Что бы ни случилось с моей машиной, случилось это на заданной мне высоте.

Русских я в этом уже убедил. Теперь, по иронии, мне предстояло убедить в этом собственное правительство.

Сам того не зная, я стал пешкой в разгоревшемся тогда в Соединённых Штатах споре о «ракетном отставании».

– Вам разрешено написать два письма: одно жене, другое родителям. – И мне дали авторучку и несколько листов бумаги.

Письма дались мне мучительно. Не желая тревожить родных ещё сильнее, я старался писать как можно бодрее – что обращаются со мной хорошо, что я гуляю и даже загораю, что мне дают папиросы и книги, – но вытравить из письма настоящую свою безнадёжность так и не сумел.

«Барбара, я не знаю, что со мной будет. Следствие и допросы ещё идут. Когда они кончатся, будет суд. Судить меня будут по статье 2 их уголовного кодекса за шпионаж. В статье сказано, что наказание – от семи до пятнадцати лет заключения, а в отдельных случаях смертная казнь. Куда попаду я, не знаю. Не знаю ни когда будет суд, ни вообще ничего. Знаю только, что мне не нравится ни то положение, в котором я оказался, ни то, в которое я поставил тебя…

Сегодня мне сказали, что я могу написать тебе и родителям. Это добрая весть. Сказали ещё, что в одной американской газете появилось заявление отца, будто он хотел бы приехать сюда и повидать меня. Мне сказали, что, если правительство США кого-нибудь из вас выпустит, вам разрешат со мной увидеться. Я предпочёл бы, чтобы вы подождали до суда или до его окончания, чтобы я мог рассказать вам, чем он кончился. Но когда ехать – решать вам…»

Назавтра оба письма мне вернули. Кое-какие места оказались недопустимы и были вычеркнуты. Слова заменены, предложения и абзацы переставлены. Мне велели переписать оба письма, как указано, и притом так, чтобы выходило, будто я пишу их один в камере.

Поскольку в вычеркнутом не было никакой системы, это означало одно: они боялись шифра и таким способом его ломали.

К тому же переписанные письма не несли никаких следов цензуры.

С письмами, которые получал я – их стали приносить к середине июня, – в подобных тонкостях нужды не было. Их кромсали. Не отдельные строки или абзацы, а по полстраницы вырезали вон. Шифр, как русские прекрасно понимали, работает в обе стороны.

Утешительного в письмах было мало – разве что и жена, и родители хотели приехать в Москву, если получат визы. Отец написал и премьеру Хрущёву, и президенту Эйзенхауэру, прося помочь мне. Мать наказывала быть хорошим мальчиком и читать Новый Завет.