Текст книги "Операция «Перелёт» (ЛП)"

Автор книги: Курт Джентри

Соавторы: Френсис Пауэрс
сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 23 страниц)

Я пробовал расспрашивать полковника, но ему, по-видимому, велено было говорить мне как можно меньше. До сих пор никто прямо не сказал, что меня освобождают. Но никаких других мыслей я к себе не подпускал.

В Москву мы приехали под вечер. На вокзале ждала машина. Я полагал, что меня повезут прямо в американское посольство и передадут тамошним людям, – и ошибся. Машина пошла знакомой дорогой, повторять которую мне вовсе не хотелось.

И снова я въехал в ворота Лубянки.

Меня отвели в мой прежний корпус, в камеру через две двери от той, где я сидел. Теперь я мог подтвердить одну свою догадку: постели помягче той дыбы, что дали мне вначале, всё-таки существуют. На этой было два матраса.

Только тогда полковник сообщил, что наутро мы отправляемся в Восточную Германию.

На моём тюремном счету, сказал он, около ста долларов. Долларами их выдать нельзя, только рублями, а рубли за пределами СССР мне не потратить – так что я хочу с ними сделать? Я спросил, нельзя ли перевести деньги на счёт Зигурда; мне ответили, что нет, и тогда я спросил, можно ли потратить их на сувениры, чтобы увезти домой. Хотелось мне и раздобыть пластинку. Ещё во Владимире я слышал по московскому радио певицу. Голос у неё был один из самых красивых, какие я слышал, и я в неё, что называется, влюбился. На слух фамилия её звучала как «Саванцова». Больше всего мне нравилась в её исполнении «Песня Сольвейг» Грига. Они обещали попробовать достать.

Слова о том, что рубли за пределами СССР мне не потратить, были самым близким к признанию, что меня освобождают.

После ванны – роскошь, ведь «по расписанию» она мне полагалась только через пять дней, – полковник объяснил, что к ужину мы опоздали. Но раз у меня есть деньги, можно послать за едой. Не хочу ли я чего-нибудь особенного?

– Мяса, – ответил я, – и мартини.

Полковник рассмеялся: с мартини, пожалуй, не выйдет. Однако, когда принесли еду – две панированные телячьи отбивные, столько мяса разом русские мне ещё не давали, – рядом стояла жестяная кружка, наполовину полная коньяку. Коньяк был хорош и крепок, а поскольку я не пил двадцать один месяц, спал я в ту ночь превосходно.

Рано утром следующего дня, в пятницу 9 февраля, нас троих отвезли на аэродром. По дороге переводчик сообщил, что сувениры куплены, а вот пластинку найти не удалось, чему я удивился: певица, судя по всему, была из самых любимых в Советском Союзе. На аэродроме ждал самолёт, а кроме нас на борту были только два лётчика. Я так долго тешил себя мыслями о побеге, что привычка не отпускала: на этой машине я допуска не имел, но был уверен, что разберусь в ней за минуту – расправившись, разумеется, с обоими лётчиками. Позже, когда один из них подошёл и через переводчика завёл разговор, я порадовался, что он не умеет читать мысли.

Летели мы в нужную сторону – на запад.

Всё было расписано до мелочей. Едва мы сели в Восточной Германии, у трапа ждала машина. Без задержек нас повезли прямо в Восточный Берлин. Февраль в Германии тосклив. Снега не было, листья с деревьев сошли, трава пожухла. Ехали мы в «конспиративный дом», но, в отличие от управления, здесь и не пытались сделать свои особняки неприметными. Снаружи всё было в охране, ходившей с автоматами. Стоило выглянуть в окно – непременно кто-нибудь да маячил. Дом, судя по всему бывший когда-то частным, был отделан роскошно. Я решил, что тут останавливаются, приезжая в Восточный Берлин, высшие чины советской компартии. В тот вечер ужин подали на хрустале и серебре.

Ещё раньше полковник спросил, не хочу ли я чего-нибудь особенного. Я заметил, что не отказался бы ещё от коньяку. Когда мы сели за стол, он выставил бутылку – не то настоящий «Хеннесси» четыре звезды, не то точная его подделка. Я стал прихлёбывать, но он сказал, что раз я среди русских, то и пить надо по-русски, и, следуя его примеру, я осушил рюмку одним глотком. Полковник заткнул бутылку пробкой, сказав, что остальное мы прибережём на утро.

– Если всё пойдёт хорошо, – сказал он через переводчика, – завтра утром вас освободят, и повод будет.

Теперь это было сказано вслух: «если всё пойдёт хорошо». Из любопытства я спросил, почему меня освобождают именно теперь. Он ответил, что это жест доброй воли. «Мы хотим показать миру, как гуманны могут быть Советы». Я подозревал, что дело не только в этом, но промолчал.

Нам с переводчиком постелили в комнате на втором этаже. После ужина мы сыграли несколько партий в шахматы. Я и не подозревал, скольким обязан Зигурду: я обыграл переводчика несколько раз.

Света в комнате не было. Но дверь оставили открытой, а в коридоре горела лампа. Кроме наружной охраны, внизу был ещё и часовой. Постель была удобная, но я был так напряжён, что почти не спал, забываясь лишь урывками. Слишком многое зависело от завтрашнего утра. Дело выглядело хорошо, много лучше, чем когда-либо, но я всё повторял себе, что случиться может что угодно.

Суббота, 10 февраля 1962 года. Поднялись мы очень рано и позавтракали с коньяком. Машина пришла в начале шестого, и мы долго ехали. Я заметил, что город остаётся позади и мы выбираемся за черту. Это меня встревожило: я боялся, что нас везут обратно на аэродром. Мне хотелось держаться как можно ближе к Западному Берлину. Но в конце концов мы въехали в тот район, который, как я узнал позже, назывался Потсдамом, и, покружив несколько раз вокруг одного квартала, остановились.

В машину сел хорошо одетый человек, с виду и по речи американец, – а был он, как я узнал после, Иван А. Шишкин, советский консульский представитель в Восточном Берлине, – и объяснил порядок. Мы едем прямо к Глиникскому мосту через озеро Ванзе, отделяющее Потсдам от Западного Берлина. В 8:20 мы выйдем на мост, и в это же время с другой стороны двинется группа американцев. Ярдах в десяти от белой черты посредине обе группы остановятся. Часть нашей группы пойдёт вперёд навстречу части их группы; мы останемся позади. Если всё сложится, меня проведут вперёд и через белую черту, обозначающую границу между Востоком и Западом.

– Однако, – прибавил он твёрдо, – если на мосту что-нибудь пойдёт не так, вы возвращаетесь с нами. Вам это ясно?

Я кивнул. А про себя решил: случись такое – побегу. Пусть даже пуля, назад я не вернусь.

День был холодный и тёмный, небо в тучах. Даже в тяжёлом пальто и русской шапке мне было зябко. К нашему концу моста мы подъехали около восьми. Мост был выкрашен в тускло-зелёный. При любых других обстоятельствах я счёл бы его уродливым, но в ту минуту он был одним из самых прекрасных зрелищ, какие я видел.

Примерно в 8:15 мы вышли из машины. Полковник, привёзший меня из Владимира, пожал мне руку. Со дня пленения такого жеста не было ни разу. Мы вышли на мост, движения по которому не было. Я нёс свои чемоданы, один из людей КГБ – коробку с сувенирами и узел с коврами. С другой стороны, слишком далеко, чтобы разглядеть лица, приближалась группа людей.

Как и было условлено, обе группы остановились ярдах в десяти от середины, и трое с нашей стороны и двое с той пошли к черте. Я остался позади, между полковником и ещё одним человеком из КГБ. Немного сзади стояла вооружённая охрана. Бежать было далеко, и выстрелить они успели бы не раз. Решимости моей это не поколебало: назад я не собирался.

Через несколько минут полковник оставил меня и перешёл черту. В ту же минуту один из тех, с другой стороны, тоже перешёл её и, широко улыбаясь, подошёл ко мне. Я узнал в нём давнего знакомца по программе U-2. Это было первое знакомое лицо, какое я увидел за очень долгое время.

– До чего же я рад вас видеть! – воскликнул я, пожимая ему руку.

– Вы ведь знаете, кто я? – спросил он.

– Вы Билл.

Он удивился, потом рассмеялся. – Нет, я Мёрфи. Билл был моим начальником. Вы нас перепутали. Он был прав.

– Как звали тренера вашей школьной футбольной команды? – спросил он.

Теперь настал мой черёд опешить. Потом я вспомнил ту анкету ВВС, которую заполнял больше десяти лет назад, – вопросы на случай, если меня придётся опознавать. Управление не поленилось выкопать её из моего личного дела.

Хоть убей, фамилии я вспомнить не мог. От волнения в голове было пусто.

С именами жены, матери и собаки вышло лучше.

– Вы Фрэнсис Гэри Пауэрс, – сказал он наконец, кладя конец этой маленькой угадайке управления. Разумеется, он всё это время знал, кто я. Перейдя обратно за белую черту, он передал остальным: личность установлена.

В ту же минуту полковник КГБ тоже перешёл черту обратно и встал рядом со мной. Интересно, чем он там занимался?

Дальше пошла долгая заминка. Переговорщики, судя по всему, ждали какого-то известия с того конца моста. Минута тянулась за минутой, и расстояние до середины пролёта словно росло. Заглянув через перила, я заметил внизу, у западногерманского берега, двоих в лодке. У каждого было ружьё, и одеты они были как утиные охотники. Их охотничьи костюмы выглядели прямиком из «Аберкромби & Фитч». Я не сомневался, что это люди управления, и прибавил про себя ещё одну возможность: прыгнуть с моста и доплыть до лодки.

Глиникский мост между Потсдамом и Западным Берлином, где 10 февраля 1962 года состоялся обмен.

Пока мы ждали, Шишкин, советский консульский представитель, заметил: – В следующий раз приезжайте к нам как друг.

– В следующий раз, – ответил я, – приеду туристом.

Шишкин улыбнулся: – Я не сказал «туристом». Я сказал «другом».

Вдруг с того конца крикнули. Переговорщики коротко посовещались, кивнули полковнику, и тот подтолкнул меня вперёд. Пока я шёл к черте, с той стороны навстречу двинулся другой человек – худой, измождённый, немолодой. Черту мы пересекли одновременно.

Было 8:52 утра в субботу, 10 февраля 1962 года. Через год девять месяцев и десять дней после того, как меня взяли русские.

Я снова был свободным человеком.

Мёрфи подбежал и хлопнул меня по спине. – Вы ведь знаете, кто это был? – спросил он, кивнув на того, второго.

– Нет, – ответил я.

– Абель. Полковник Рудольф Абель, советский разведчик.

Только тут я понял, что моё освобождение было частью обмена. И понял, зачем владимирский полковник КГБ переходил черту: опознать Абеля. Мне стало любопытно, дружны ли они и вспомнил ли Абель, как звали тренера его школьной футбольной команды.

Пока Абель и советские стояли по свою сторону границы в чётком воинском строю, заканчивая переговоры со своими визави, мы с Мёрфи отошли к перилам и заговорили с восторгом двух мальчишек.

Разница бросалась в глаза. Американцы – приветливые, взволнованные, ничуть не скрывающие чувств; русские – прямые, каменные, сугубо деловые.

Потом было много рукопожатий и все говорили разом: к нам присоединилась американская делегация. Сев в машину у конца моста, я познакомился с Джеймсом Донованом, американским адвокатом Абеля, который, как я теперь узнал, и устроил обмен. Тогда же я узнал, отчего вышла заминка на мосту: ждали подтверждения, что на «Чекпойнт Чарли» отпущен Фредерик Л. Прайор, студент Йеля, арестованный по обвинению в шпионаже в Восточной Германии полугодом раньше.

Два американца за одного русского показались мне отличной сделкой.

На мой вопрос о жене и родителях мне сказали, что они здоровы и вскоре меня встретят. О моём освобождении они пока не знают, но им сообщат, как только весть дойдёт до президента.

Всё это казалось совершенно ненастоящим.

Мы быстро домчали до аэродрома Темпельхоф, где нас спешно посадили в транспортный С-47. Курс – Висбаден. Через несколько минут после взлёта меня осмотрел авиационный врач. Но коридор был неспокоен, и от его попыток взять у меня кровь рука неделями оставалась в синяках. Кровь нужна была, чтобы установить, не давали ли мне снадобий. Это, кажется, был первый вопрос почти у всех, с кем я говорил: не опаивали ли меня? И, услышав, что нет, они как будто даже огорчались.

Всё моё имущество погрузили в самолёт: чемоданы, коробку и узел с коврами. Проверив узел, я с радостью нашёл дневник и тетрадь целыми.

Мёрфи спросил, что в коробке. Я объяснил про сувениры, заметив, что и сам ещё не успел их разглядеть.

Кому-то – а может, сразу нескольким – пришло в голову, что коробку не худо бы осмотреть: не подложили ли русские бомбу. Мне это казалось маловероятным, но, когда её вскрывали, я был осторожен не меньше прочих. Внутри лежали гипсовые письменные приборы и пресс-папье в память о спутнике; резные деревянные фигурки зверей – лошади, собаки, лягушка на кувшинке; пепельница с видом Московского университета; матрёшки, раскрывающиеся одна в другой; статуэтки, в том числе балерина; и прелестная, тонко вырезанная тройка. Бомбы не было.

Когда мы сели в Висбадене, один из офицеров ВВС дал мне пальто поверх моего, чтобы я не бросался в глаза. Мы быстро перешли к «Локхид-Констеллейшн», принадлежавшему командующему ВВС США в Европе. Меньше чем через пятнадцать минут мы были в воздухе. На этот раз курс – Соединённые Штаты.

Едва мы вышли в горизонтальный полёт, стюард в белой куртке спросил, не желаем ли мы выпить. Донован заказал двойной скотч, я – мартини.

Тут мне впервые довелось поговорить с Донованом обстоятельно. Я спросил, как вышло с обменом.

Он рассказал, что, когда Абеля судили в 1957 году, он возражал против смертного приговора: когда-нибудь Соединённым Штатам может оказаться выгодно обменять его на американца. Но сама мысль обменять его на меня принадлежала моему отцу. Он написал Абелю в федеральную тюрьму в Атланте ещё 2 июня 1960 года – через месяц и один день после моего пленения – и завёл речь об обмене.

УВАЖАЕМЫЙ ПОЛКОВНИК АБЕЛЬ!

Я отец Фрэнсиса Гэри Пауэрса, имеющего отношение к случаю с самолётом U-2 несколько недель назад. Уверен, что Вам известен этот международный инцидент, а также то, что мой сын сейчас находится в Советском Союзе под обвинением в шпионаже.

Вам нетрудно понять тревогу отца за сына и моё сильное желание добиться, чтобы сына освободили и вернули домой. Сейчас я думаю так: я был бы более чем рад обратиться в госдепартамент и к президенту Соединённых Штатов с предложением об обмене ради освобождения моего сына. Иными словами, я стал бы просить и делать всё возможное, чтобы моё правительство освободило Вас и вернуло Вас в Вашу страну, если власти Вашей страны освободят моего сына и позволят ему вернуться домой ко мне. Если Вы склонны на это пойти, я был бы признателен, если бы Вы известили об этом власти Вашей страны.

Буду признателен за скорейший ответ.

Искренне Ваш,

Оливер Пауэрс

Я снова недооценил своего отца.

Абель связался с Донованом, а тот получил в госдепартаменте разрешение прощупать почву. Настоящие переговоры начались лишь после того, как из Восточной Германии отозвалась женщина, назвавшаяся женой Абеля. И даже после приезда Донована в Берлин 2 февраля переговоры несколько раз чуть не сорвались; в последний раз – когда Советы попробовали отступить от первоначального уговора и решили отдать за Абеля одного Прайора, а меня оставить. Донован на это не пошёл, за что я был ему очень благодарен.

Ещё после нескольких рюмок подали обед: зелёный салат; прекрасный бифштекс средней прожарки; и картофелина. Я думал, что не смогу больше и смотреть на картошку. Но эта была печёная, а не варёная, и подали её с маслом. Это меняло всё.

Один из лётчиков зашёл к нам и сказал, что о моём освобождении только что объявили в Соединённых Штатах: официальное сообщение Белого дома передали по радио в начале четвёртого утра по восточному времени. Значит, жене и родным уже сообщили. Я долго думал о том, как они это приняли.

Вскоре после того, как Донован лёг спать, лётчик вернулся и спросил, не хочу ли я заглянуть в кабину. Вид приборной доски был как возвращение домой. Второй пилот с усмешкой кивнул на штурвал: «Подержите-ка её немного – проверим, помните ли вы, как это делается». Меня подмывало, но я отказался. Мы ещё поговорили. Я и не подозревал, до чего мне не хватало лётчицкой болтовни.

Когда мы сели на Азорах для дозаправки, почти все вышли размять ноги и перекусить. Мне пришлось остаться в самолёте, чтобы не попасться на глаза журналистам.

Это было предвестием дальнейшего. К нашему прибытию в Соединённые Штаты приняли обстоятельные меры предосторожности, о которых мне рассказали, когда мы снова взлетели. Я вернулся в мир «плаща и кинжала».

Часов через шесть, подходя к восточному побережью, я увидел первые огни Соединённых Штатов. Всего несколько часов назад я был заключённым по ту сторону железного занавеса, и огни эти казались ненастоящими. Я всё ещё не мог уложить в голове, что после двадцати одного месяца плена я снова свободен.

Оно, пожалуй, и к лучшему: хотя я этого ещё не понимал, свободен я был не вполне. В известном смысле русские выпустили меня, чтобы я стал de facto узником ЦРУ.

^{ЧАСТЬ ЧЕТВЁРТАЯ}

США

Глава первая

Репортёры стерегли все крупные аэропорты, но особенно авиабазу Эндрюс под Вашингтоном. Возможно, оттого, что именно там президент Кеннеди встречал двух лётчиков с RB-47, – хотя я сильно подозреваю, что ЦРУ вдобавок пустило слух, будто самолёт сядет именно там.

Он там и сел. Только сперва он сделал остановку в Довере, штат Делавэр, где мы с Мёрфи и сошли. А потом пошёл на Эндрюс, где Донован и человек примерно моего роста и сложения ушли от погони, сразу поднявшись на вертолёте.

Встречали меня охранники из управления; первые мои шаги по американской земле – по полосе в Довере – были бегом, от самолёта к ожидавшей машине. В Довере дежурил репортёр, но один из людей управления пригласил его в диспетчерскую на чашку кофе. Пока тот допивал, мы уже покинули базу и ехали в «конспиративный дом» на восточном побережье Мэриленда.

К чему такая строгость? Мне ответили, не вдаваясь в подробности, что управление хочет опросить меня прежде, чем я встречусь с прессой.

Меня это вполне устраивало. Больше месяцев, чем хотелось бы помнить, я жил по раз навсегда заведённому распорядку. Внезапная перемена вместе со всем этим волнением изматывала. Я предвкушал два-три дня покоя и уединения.

Я ещё не знал, что «два-три дня» обернутся тремя с лишним неделями и что покойных дней среди них будет немного.

В «конспиративный дом» – Эшфорд-Фармс, частное поместье близ Оксфорда, штат Мэриленд, – мы приехали около пяти утра. Проспав несколько часов, я проснулся с приятным открытием: перебои в сердце пропали. Припомнив, я понял, что не замечаю их с той минуты, как перешёл мост.

Открытия продолжились. В ванной была горячая и холодная вода. И уборная с сиденьем. И зеркало. И всякие иные дивные удобства, включая весы. По тому, как в обтяжку сидели брюки, я решил, что, несмотря на скудную еду, в тюрьме я прибавил в весе. Перед пленением я весил от 175 до 180 фунтов. Встав на весы, я обнаружил, что вешу 152. Потеря от двадцати трёх до двадцати восьми фунтов; а лишние два дюйма в поясе объяснялись единственно нехваткой движения.

После обильного завтрака, от которого я осилил самую малость, меня сфотографировали для печати. На этот раз просить меня улыбнуться не пришлось: я сиял во весь рот. Потом я попал к ещё одному врачу – психиатру. Опаивали ли меня русские? Нет, насколько я знаю. Промывали ли мозги? Нет – во всяком случае, не в том смысле, в каком мы обычно это понимаем. Как я чувствую себя теперь? Крайне взвинчен. Так было с той минуты, как я узнал, что после обеда увижу Барбару и родителей. Он дал мне успокоительное – первое в моей жизни. Помогло.

Первыми приехали мать с отцом. Сцена вышла очень бурная, хоть и радостная. В тюрьме я не раз гадал, увижу ли кого-нибудь из них снова. Выглядели они почти так же, как в Москве, хотя тревога их явно состарила. Разговор шёл о семейных новостях, и все так спешили спрашивать, что слушать ответы было почти некогда.

Вскоре приехали Барбара и её брат, капеллан ВВС. Этой минуты я ждал и боялся. Во Владимире, в тот долгий срок, когда Барбара не писала, я принял решение: по возвращении в Соединённые Штаты развестись. Твёрже решения быть не могло – и всё же я знал, что, увидев её снова, в совсем иных обстоятельствах, могу дрогнуть.

Изменилась она больше всех. Одутловатая, с опухшим лицом, с набрякшими веками, фунтов на тридцать тяжелее нормы, она была почти неузнаваема. Даже толстый слой грима не скрывал, как страшно её подкосило.

Я любил Барбару, а порой и ненавидел. Теперь не осталось ни того ни другого. Осталась одна жалость, и хотелось одного: помочь ей, если позволит. Иллюзий у меня не было. Наш брак умер. Он умер, пока я сидел во Владимирской тюрьме. Уцелела одна оболочка.

В тот вечер мы долго говорили. О том, как она жила, пока я сидел, она отвечала уклончиво, а отсутствие писем объясняла тем, что писать было не о чем. Главная её обида была в том, что её не предупредили о моём освобождении. Я подумал: зачем ей нужно было предупреждение? – и хотел спросить, но осёкся. Этот путь вёл к новой боли. А боли мне хватило с лихвой. Вопросы и ответы могли подождать, пока мы оба не окрепнем настолько, чтобы их вынести.

Кое-что я всё же узнал, и одно особенно меня удивило. По возвращении в Соединённые Штаты, после моего процесса, её допрашивало ЦРУ. Первый вопрос был такой: «Миссис Пауэрс, вы уверены, что человек, которого вы видели в Москве, – ваш муж?»

Хотя она их уверяла, что да, недоверие их она всё равно чувствовала.

Я понимал: они перебирали все возможности. Но, по мне, это было не более чем выдаванием желаемого за действительное.

И это был не последний раз, когда я столкнулся с таким нежеланием принимать очевидное.

Ночью я один раз проснулся и обмер от темноты. Потом вспомнил, где я, и с благодарностью снова заснул. Как и во многом другом, я готовился к долгому привыканию, – но после той ночи спать без света мне уже никогда не мешало.

Это походило на подземные толчки после большого землетрясения. Вдруг доходит: да у меня же сколько угодно места! Я могу выйти на улицу когда захочу! Я не заперт в дворике двадцать на двадцать пять футов!

Может быть, вкус свободы только разжигает аппетит и хочется ещё.

Барбаре разрешили остаться на ферме, а брат её уехал в тот же день, что и приехал. На второе утро родители отбыли в Паунд. Вскоре после их отъезда мы с Мёрфи прошлись по двору перед домом. Эшфорд-Фармс было большое поместье, акров шестьдесят, обнесённое высокой проволочной оградой, которую стерегли немецкие овчарки и, полагаю, немалое число сотрудников управления. Как и сам дом – двухэтажный, прекрасно обставленный, в георгианском вкусе, – поместье было просторным, но надёжно замкнутым. Кроме родных, все, с кем я имел дело, были из управления. Даже готовил один из его сотрудников.

– Мёрф, – сказал я, когда мы брели по снегу, – у меня чувство, что я тут почти что арестант. Скажи-ка: захоти я уйти прямо сейчас – просто собрать чемодан и выйти, – я бы смог?

Он немного помолчал и ответил: – Думаю, нет.

Как они могли бы меня удержать, я не понимал. Но тогда мне не особенно хотелось это выяснять. Я был крайне взвинчен, всё ещё привыкал к перемене и вовсе не спешил выходить к миру, особенно к прессе. А после того как впервые за двадцать один месяц прочёл американские газеты и посмотрел телевизор, спешить захотелось ещё меньше. Обмен занимал все новости. Многое из сказанного меня оглушило.

В тюрьме меня оберегали моя отрезанность от мира и мои корреспонденты. Американских газет я не видел, а в письмах не было и намёка на осуждение. Больше того: я часто черпал силы в сознании, что американцы за меня, что они понимают, каково мне.

Эта критика обрушилась на меня как кувалда.

«ГЕРОЙ ИЛИ ЧЕЛОВЕК, ПРОВАЛИВШИЙ ЗАДАНИЕ?» – гласил заголовок нью-йоркской воскресной «Геральд трибюн».

Американцы, писала газета, требуют ответа на ряд вопросов. Среди них:

«Почему, зная, что ни он, ни U-2 не должны попасть в чужие руки, он не взорвал себя вместе с самолётом?

Почему Пауэрс не воспользовался отравленной иглой, которая была при нём? Или пистолетом?»

Судя по всему, очень многие полагали, что мне было приказано покончить с собой во что бы то ни стало. Но, как я старался объяснить на суде, такого приказа не было. Мне полагалось, если получится, привести в действие подрывное устройство – которое уничтожило бы не самолёт, а лишь часть аппаратуры. При тех обстоятельствах это не получилось. Я могу понять, почему иные, не сидев со мной в кабине, сомневаются в моём рассказе. Но насчёт отравленной иглы сомнений быть не должно: раз брать её было делом добровольным, то и самоубийство, очевидно, было делом добровольным.

Теперь я понял, что стояло за словами Хатчинса в «Тайме» – о Натане Хейле и обо мне.

Меня задевало, что эта хула, судя по всему, тянулась давно и что ЦРУ – а сделать это было бы очень легко, ничем не поставив под угрозу секретность, – не попыталось внести ясность и сказать, каковы в точности были мои указания. Вместо этого они позволили этому убийственному заблуждению жить неоспоренным.

Много говорили о том, что Абель на своём процессе показаний не давал, а я давал. Но никто не заметил, что наш закон давал Абелю право молчать, тогда как советский закон в этой роскоши мне отказывал: сам отказ от показаний считался там уликой.

Пять слов из моих показаний на суде выделяли так, что за ними не стало видно всего остального: «глубоко раскаиваюсь и искренне сожалею». Тогда я был уверен, что американцы поймут: это была единственная моя защита. Но, очевидно, не поняли. Эти слова выпячивались во всех рассказах о процессе.

Впрочем, дело шло куда дальше. Моё поведение после пленения сравнивали с поведением Абеля, и выходило так, что Абель о своём деле не сказал ничего, а я «выложил всё нутро», «рассказал всё».

Я-то знал, как обстоит дело. Знали и другие лётчики. Знали и управление, и президент, и государственный секретарь, и, полагаю, немало кто ещё. Почему это заблуждение не исправили, я понимал: сделать это, пока я сидел, значило подвергнуть меня новой опасности. Да и русские тогда пересмотрели бы всё, что я им наговорил, и, вполне возможно, получили бы нить к тому, о чём я умолчал. Хоть намёк на то, что я вроде как предатель, меня, конечно, задевал, я был уверен: теперь, когда я не в русских руках, правда выйдет наружу.

И всё же кое-что из утаённого мною было настолько щекотливым, что я сомневался, можно ли будет вообще когда-нибудь это обнародовать. И, думая об этом, я испытывал смутную тревогу.

Одно сообщение, попавшее во все газеты и на телевидение, задело меня сильнее прочих. «США ПОСТУПИЛИ „НЕРАЗУМНО“ ПРИ ОБМЕНЕ ШПИОНАМИ», – гласили заголовки. «РУССКИЕ ВЫГАДАЛИ БОЛЬШЕ, СЧИТАЕТ ЮРИСТ».

Уильям Ф. Томпкинс, бывший помощник генерального прокурора США и обвинитель на процессе Абеля, был процитирован так: «Это всё равно что обменять Микки Мэнтла на среднего игрочишку. Мы отдали им чрезвычайно ценного человека, а получили водителя самолёта».

Меня это разозлило. Не потому, что я высоко себя ценю, а потому, что тут пропускалось мимо: Соединённые Штаты вызволили двух американцев, отпустив одного русского. (На самом деле счёт дошёл до трёх: позже, в итоге переговоров, начатых Донованом, был освобождён Марвин Макинен, студент Пенсильванского университета, отбывавший восьмилетний срок за шпионаж в советской тюрьме в Киеве.) По мне, это была та же безответственная хула, что и после слов президента Кеннеди о том, что он «благодарен» за освобождение двух лётчиков с RB-47.

К тому же: пусть Абель когда-то и был важным советским агентом – какую разведывательную ценность он представляет теперь, для нас ли, для русских? Раз он не выдал свою агентурную сеть за без малого пять лет тюрьмы, вряд ли выдал бы её и впредь. А если у него и остались тайны, которые он не успел передать своему правительству, то они одинаково устарели. Томпкинсу, по-видимому, хотелось, чтобы он отсидел все тридцать лет – как должное наказание за преступление. Отменный образчик прокурорского склада ума, которого я и в России нахлебался вдоволь.

Я с удовольствием обнаружил, что взгляд Томпкинса разделяют не все. На вопрос об обмене бывший президент Гарри Трумэн ответил: «По-моему, обмен честный».

В нескольких телевизионных передачах разбирали историю с U-2 – от 1 мая 1960 года до обмена. Глядя их, я впервые узнал многие подробности того, что было после моего пленения.

От знакомого по Турции сотрудника управления я узнал ещё одно, что давно меня занимало: что было в Адане, когда пришла весть, что я не долетел до Будё.

Вечеринка в честь уезжавшего в Штаты начальника связи состоялась, как и было назначено.

Так я и думал. Раз уж такая вечеринка началась, остановить её могло только Божье вмешательство. Эта, как я теперь узнал, длилась трое суток.

А вот чего я угадать не мог, так это того, что отряд 10-10 снялся с места только в августе. Как ни немыслимо это звучит, но, несмотря на заявления Хрущёва, мои письма, показания с допросов и обнародованные Советами фотографии, управление, по-видимому, не было вполне уверено, что я и вправду в плену и жив, – до тех пор, пока русские не отдали меня под суд!

Если не считать краткого заявления, что я в Соединённых Штатах, выгляжу физически здоровым, повидался с семьёй и опрашиваюсь в неназванном месте, Белый дом об обмене молчал. Однако в тот же день «Нью-Йорк таймс» сообщила, что по окончании опроса Центральное разведывательное управление созовёт комиссию по расследованию – «чтобы выяснить обстоятельства пленения Фрэнсиса Гэри Пауэрса Советским Союзом и падения его разведывательного самолёта U-2 в Уральских горах».

Я спросил одного из людей управления, что это значит. Не беспокойтесь, сказал он. Это просто чтобы пресса отстала.

А когда начнётся опрос? Мне не терпелось с ним покончить. Завтра, сказал он, и здесь же, в Эшфорд-Фармс.

Как ни успокаивали меня Мёрфи и другие, я не мог отделаться от чувства, что меня снова судят.

Опрос в Эшфорд-Фармс не состоялся. Поздним вечером в понедельник, 12 февраля, одному из сотрудников позвонили. Положив трубку, он сказал: «Какой-то репортёр вычислил, где мы. Придётся переезжать. Собирайтесь».

Хотя за окном мела метель, мы расселись по нескольким машинам и выехали из поместья скорее быстро, чем осторожно. Позже я узнал, что репортёры несколько миль ехали за нами, но потеряли нас в снегу. В газетах было две разные версии того, как раскрыли Эшфорд-Фармс. По одной, дотошный внештатник Ассошиэйтед Пресс, которому после недавней продажи усадьбы показались подозрительными её новые обитатели, установил за ней наблюдение. По другой, драпировки на заднем плане снимков, распространённых ЦРУ, узнал кто-то, бывавший в Эшфорд-Фармс прежде.

Ехали мы в другой «конспиративный дом» управления, на этот раз под Геттисбергом, штат Пенсильвания. Дорога далась нелегко. Барбара отчаянно хотела выпить. Я пробовал уговорить её поговорить с врачом ещё в Эшфорд-Фармс, но она отказалась. Потом я пробовал не давать ей пить, но она умоляла так жалко, что я позволил ей пива. Смотреть на её мучения было невыносимо. Было очевидно, что она больна и нуждается в помощи. Это она яростно отрицала. Что бы я ни слышал от сплетников, говорила она, никакой беды с выпивкой у неё нет. Это нервы, и только. Дайте ей пару дней – она соберётся и будет в порядке.