Текст книги "Операция «Перелёт» (ЛП)"

Автор книги: Курт Джентри

Соавторы: Френсис Пауэрс
сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 23 страниц)

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ РАССЕЛЛ. Прошу всех полицейских проследить, чтобы г-н Пауэрс и его сопровождающий из ЦРУ смогли выйти до давки. А вас всех прошу оставаться на местах.

Однако его указания нарушили: слушание завершилось тем, что зал встал и рукоплескал.

Взглянув на часы, я понял, что слушание длилось всего полтора часа. Мне казалось, оно тянулось куда дольше.

Пока мы с двумя сопровождающими пробирались сквозь толпу доброжелателей, сенатор Солтонстолл подвёл ко мне двух моих сестёр. Только они из всей семьи смогли попасть на слушание; я не видел их с самого возвращения в Соединённые Штаты. Впрочем, свидание вышло коротким. Едва мы вышли в коридор, на нас налетела стая репортёров.

– Что вы намерены делать с жалованьем, которое вам задолжали, господин Пауэрс?

– Тратить.

– Как?

– Не спеша.

Прежде чем я успел ответить ещё на какие-нибудь вопросы или поговорить с сёстрами, сопровождающий поспешно вывел меня из здания.

Что было дальше, журнал Time подвёл кратко: «Затем он скрылся в ожидавшем его правительственном автомобиле, оставив по себе стойкое ощущение, что часть его истории осталась нерассказанной».

После слушаний в сенате я лёг в больницу Джорджтаунского университета – отдохнуть и пройти полное обследование. Заняться было особенно нечем, и я снова взялся за газеты. За немногими исключениями – Уоллес Кэрролл из «Нью-Йорк таймс», например, остроумно назвал слушание «сплошной кукурузной кашей», обойдя молчанием то, что первым отдал мне должное не южанин, а янки, Солтонстолл из Массачусетса, – отклики на слушание были в основном благожелательные.

У меня было чувство, что всё вышло гораздо лучше, чем кое-кто – быть может, и президент Кеннеди – ожидал.

Что же стояло за отменённой встречей с президентом? К этому времени было очевидно, что это именно отмена, а не перенос из-за какого-нибудь неотложного дела. Возможно, президент не хотел затмевать сенат, а он затмил бы его, приняв меня до слушания. Но если так, зачем вообще было её назначать? Вернее другое: решение отменить встречу было политическим. Не зная, чем обернутся слушания, Кеннеди, вероятно, не хотел рисковать и связывать себя с тем, кто мог оказаться в проигравших.

Лично я был доволен слушанием – не столько тем, что меня «оправдали», сколько тем, что всё это кончилось и можно вернуться к своей жизни. И всё же я знал, что ответ комитета удовлетворит не всех. Сенаторам Маккоун всё изложил, обществу – нет. Люди не знали, что именно утаено, да и утаено ли вообще что-нибудь. Пока нельзя рассказать всей правды, сомнения останутся, а само слушание кое-кому будет казаться попыткой обелить.

Я ждал этого времени в больнице: наконец-то можно будет подумать о будущем. Но, когда время нашлось, строить планы оказалось трудно. Несмотря на угрозы сенатора Янга, я узнал, что вернуться в ВВС мне ничто не помешает. Однако возвращаться сразу мне не хотелось – по крайней мере, пока не уляжется шумиха и я не смогу тихо стать просто ещё одним лётчиком. Я ненадолго задумался о предложении Келли Джонсона, но понятия не имел, в чём состояла бы работа, да и не знал, насколько всерьёз оно было сделано. Управление предложило мне, пока я не решил, поработать в новом здании ЦРУ в Лэнгли, штат Вирджиния. Обязанности мои определены не были – сказали лишь, что часть времени я, вероятно, буду занят в учебном отделе. Это меня привлекало по одной причине: к плену я оказался совершенно не подготовлен. Если бы я мог помочь другим лучше приготовиться к тому, с чем они могут столкнуться в подобных обстоятельствах, мой опыт не пропал бы даром. Была, однако, и оборотная сторона: я оставался бы на земле. А я сомневался, что смогу быть счастлив на любой работе, кроме лётной.

Был ещё и мой брак. Он тоже требовал решения. От него я тоже уклонялся, говоря себе, что не могу сейчас оставить Барбару – не теперь, когда она, кажется, больше всего во мне нуждается. Посмотри я правде в глаза, мне пришлось бы признать, что нескончаемые ссоры, из которых состояло почти всё наше время вместе, не шли на пользу ни ей, ни мне.

Мои трудности отнюдь не были чем-то небывалым. Как всякому вернувшемуся с войны, мне нужно было время, чтобы обжиться, и решать что-то важное я не спешил – во всяком случае, пока.

Из больницы я вышел со всеми своими трудностями в целости. Что до обследования, оно лишь подтвердило то, что я и так знал: одним из сувениров, вывезенных из России, стала скверная болезнь желудка, которая, по всей вероятности, останется со мной до конца жизни.

По иронии, почти всего, о чём я мечтал в русской тюрьме, мне теперь есть было нельзя.

Этот сувенир донимал меня до 1968 года, когда – после того как ни клиника Лавлейса, ни другие врачи облегчить моё состояние не сумели – частный врач прописал лекарство, сразу снявшее боль. Только последние два года я снова могу есть салат, кукурузу и всё прочее, чего мне так недоставало. Но болезнь никуда не делась: день без таблеток – и всё возвращается. Тюрьма, может быть, и действенный способ соблюдать диету, но советовать его я не стану.

Двое из управления отвезли меня в Паунд. Я думал, они останутся, но, к моему удивлению, они вернулись в Вашингтон. Наконец-то я был предоставлен самому себе.

Одиноко мне не было. На встречу пришли сёстры с мужьями и детьми, а с ними и столько родни, сколько я за собой и не подозревал. Около восьмисот человек набилось в здание Национальной гвардии в Биг-Стоун-Гэпе, штат Вирджиния, чтобы видеть, как ветераны зарубежных войн вручают награду. Играли два школьных оркестра. Рядом со мной на помосте сидели отец и мать. По правде, это был их день. Больше всякого другого право поставить себе в заслугу моё освобождение имел мой отец: это он первым предложил обменять меня на Абеля. Я был безмерно горд, что ему воздали должное.

По собственному почину, а не по указанию управления я решил по возможности избегать печати. Но что делать, когда идёт дождь, дороги развезло, машины вязнут у самого твоего крыльца и вытолкать их некому? К тому же они не поленились доехать до самого Паунда, и не выйти к ним было бы попросту невежливо. Один из них, Джим Кларк с радиостанции WGH из Ньюпорт-Ньюса, штат Вирджиния, приехал часов в одиннадцать вечера в день вручения награды. Почти вся родня уже улеглась спать без сил. После некоторых уговоров я согласился записать беседу, которая через несколько дней вышла в эфир. Как и другим репортёрам, я рассказал ему немногим больше, чем сенату. Кларк был человек приятный и всячески старался меня успокоить, но у этой беседы вышло одно скверное последствие. В какой-то момент я сказал, что «полагал», будто у меня семьдесят секунд после включения подрыва. Как уже говорилось, часовые механизмы срабатывали неодинаково: у некоторых разброс доходил до пяти секунд в ту и другую сторону. После долгого и нелёгкого дня я устал, и в голове стало пусто. Я не мог припомнить, насколько точен был именно этот механизм.

Позже по меньшей мере один репортёр ухватился за эту оговорку и воскресил ею всю ту теорию заговора, что первыми пустили в ход Советы: будто лётчики не были уверены, что у них есть все семьдесят секунд, и боялись, что ЦРУ подстроило заряд так, чтобы он рванул раньше времени и заодно убил их самих.

После этого я отказывался от всех просьб об интервью. Я испытывал – и, думаю, не без оснований – немалую неприязнь по крайней мере к части четвёртого сословия, особенно к тем, кто взялся судить меня заочно, прежде чем открылись все обстоятельства и когда я никак не мог себя защитить.

В Паунде я повидал Макафи, отцовского поверенного, и спросил его о тех двухстах долларах, которые запросили за приём у Кеннеди. Но Макафи назвать имя отказался. Он сказал только, что это кто-то из Белого дома. Мне не оставалось ничего, как на том и успокоиться.

Из Паунда я поехал в Милледжвилл, штат Джорджия, за Барбарой. К этому времени я решил принять предложение ЦРУ – по крайней мере до тех пор, пока не пойму, чего хочу.

Я пробыл в Милледжвилле совсем недолго, а уже почувствовал, как сильно там не любят Барбару. Она объясняла это тем, что она «знаменитость» и людям не даёт покоя её слава. Но, сталкиваясь с местными, я чувствовал и другое: жалость – не к Барбаре, а ко мне. Будто все знали что-то, чего не знал я, и жалели меня. Мне это совсем не понравилось. К счастью, пробыли мы там недолго. Вернувшись в Вашингтон, мы сняли квартиру в Александрии, и я вышел на службу в ЦРУ – на земле, на первой в моей жизни работе с девяти до пяти.

После возвращения мне шло множество писем – часть на адрес родителей, но куда больше прямо в ЦРУ. Из нескольких сотен лишь немногие были злые. Большинство – тёплые, поздравительные. Мне писали друзья, которых я не видел с отрочества, лётчики, с которыми расстался ещё на службе. Но больше всего было писем от людей, которых я никогда не встречал, и многие – от матерей, молившихся о моём освобождении. Попадались и неожиданности, среди них – письмо кардинала Спеллмана с благодарностью за то, что на суде я вступился за него.

Не меньше удивляло и множество предложений купить права на мою историю. Придя на службу в управление, я обнаружил целую пачку телеграмм и срочных телефонограмм. Один книгоиздатель, не тратя времени на предисловия, предложил сразу сто пятьдесят тысяч долларов аванса.

До сих пор моей стороны дела никто не слышал. Я понимал, что из соображений государственной безопасности иные подробности можно будет обнародовать лишь через годы. Но многое можно было – нет, должно – рассказать, хотя бы затем, чтобы впредь не повторять тех же ошибок. А ошибки были, и тяжёлые. История с U-2 была почти хрестоматийным примером неподготовленности. Да и то, что рассказали американцам, было густо замешано на лжи и передержках. Написать книгу казалось хорошим способом восстановить истину. Я справился в управлении, не будет ли возражений против того, чтобы я написал книгу о пережитом. Я понимал, что запросу понадобится время, чтобы пройти вверх по всем ступеням, и готов был ждать.

Заодно я спросил, могу ли написать бывшему сокамернику. Ответ пришёл довольно скоро. Отрицательный. Дурно будет выглядеть, если кто-нибудь узнает, что вы переписываетесь с человеком в России.

Я подчинился, но не столько по этой причине, сколько по другой. Мне не хотелось навлекать на Зигурда неприятности. А написав ему, я вполне мог это сделать.

Признаться, прежняя моя служба в управлении меня избаловала. Я был частью отобранной, слаженно работавшей команды знатоков своего дела: было дело – его делали, без лишней возни. Оттого настоящее устройство ЦРУ я видел лишь урывками. Но и увиденного хватило, чтобы понять: теперь всё переменилось.

К тому времени и Даллес, и Бисселл ушли; последний подал в отставку с должности заместителя директора по операциям через семь дней после моего освобождения. Историю с U-2 Бисселл пережил, а вот залив Свиней – нет: он оказался одним из козлов отпущения за этот трагический провал. Споры о нём в управлении всё ещё кипели. План был хорош, да плохо исполнен. План был обречён с самого начала. Виноват Кеннеди – он отменил поддержку с воздуха. Кеннеди никакой поддержки с воздуха и не разрешал, а значит, и отменить её не мог. Так это и шло по кругу.

Пауэрс с женой Барбарой после возвращения в Соединённые Штаты, 1962 год.

Хотя прошёл уже год, все, казалось, по-прежнему искали, на кого свалить вину.

Может быть, я был наивен. Может быть, так было всегда, а я просто не замечал. Но теперь политика в управлении, похоже, брала верх надо всем, чуть ли не вытесняя главное его дело – сбор сведений. Всё требовало оправданий, особенно с оглядкой на то, как это будет выглядеть в газетах. Решений избегали из страха перед отдачей, если они окажутся неверными (хотя мне, человеку военному, это было не в новинку). Заботились, кажется, не столько о том, каковы факты, сколько о том, как их примут. А ведь не нужно большой проницательности, чтобы понять: когда разведывательные сведения подгоняют под то, что желает услышать начальство, они перестают быть сведениями.

Отчасти я наблюдал большую перетряску: президент Кеннеди после провала кубинского вторжения поклялся перестроить управление. В мире тайн хуже всего хранилась та, что Джон Маккоун, при всей своей деловой хватке – по данным Главного контрольного управления, его калифорнийская судостроительная фирма за годы Второй мировой обратила стотысячное вложение в сорок четыре миллиона долларов, – в разведке смыслил мало. Он был назначенцем по политической части и, как я теперь узнал, личным выбором Роберта Кеннеди в преемники Даллесу. По слухам, выбором не первым. Мне трудно было в это поверить, но с тех пор об этом писали и другие: Роберт Кеннеди, по-видимому, хотел возглавить Центральную разведку сам, оставаясь притом генеральным прокурором, а от этой мысли отказались лишь потому, что она подлила бы масла в разговоры, будто Кеннеди строят династию.

Если это правда, то вот и ещё одно возможное объяснение слухам, будто он хотел отдать меня под суд. Из Пауэрса можно было сделать символ краха старых порядков.

Может быть, перетряска и впрямь давно назрела. Может быть, ЦРУ забрало слишком много самостоятельной власти и его следовало теснее подчинить президенту. Я знал лишь то, что видел: бюрократическую неразбериху. Раздвоенную верность. Погоню за благоволением начальства. Полдюжины человек на работе, которую прежде делал один. Бумаги плодились так быстро, что закрадывалось подозрение: сбор сведений можно и вовсе бросить – одной канцелярии хватит, чтобы занять всех.

Разумеется, вина за это лежала на Маккоуне лишь отчасти. Быть может, я просто наблюдал, как ЦРУ, переросшее свою юношескую пылкость, обрастает тем брюшком зрелых лет, какое, кажется, суждено почти всякому казённому учреждению.

Признаю, я видел лишь часть картины. Но мне это не нравилось.

Не нравилось и другое. Даже в самом управлении многие не знали толком, каково моё положение: оправдали Пауэрса или нет? Наверху знали, но вниз ничего не спустили. Никакой враждебности я не встречал, зато вдоволь насмотрелся на недоумение. Оправдание ЦРУ со своими обтекаемыми словами породило почти столько же сомнений, сколько развеяло.

Отношусь я к этому сегодня почти так же, как тогда. Я знал, что сделал и чего не делал. Я не считал, что должен обелять своё имя. Не считал и что должен перед кем-то оправдываться. Пусть принимают меня таким, каков я есть. Тех, кто не может, я не хотел бы иметь в друзьях. К счастью, за все эти годы первых оказалось куда больше.

Но это вовсе не значит, что я был рад положению, в которое меня поставили.

Работа в учебном отделе мне нравилась, потому что я считал её нужной. Уловки, к которым прибегают на допросах русские; трудность на ходу сочинить правдоподобную легенду; решение, о чём говорить, а о чём молчать; как не попасться на собственной лжи; как легче переносить тюрьму – вот лишь немногое из того, что мы разбирали. Я читал и рассказы других пленных, отмечая, где мой опыт сходился с ними, а где расходился. И советовался с теми, кто занимался проверками по психологической части, подсказывая им, на что смотреть при отборе людей для тайной работы.

Работа приносила удовлетворение – позже я узнал, что ряд моих предложений вошёл в программу подготовки для некоторых сотрудников, – но я понимал и то, что она временная: занятие на то время, пока я не приму кое-каких решений. И не все они касались будущей службы.

С Барбарой ничего не переменилось – разве что стало хуже. Опять начались подозрения: необъяснённые отлучки из квартиры; счета за междугородные разговоры, которые я счёл было ошибкой, но которые велись с незнакомым номером в Джорджии; непрестанные мольбы отпустить её туда погостить, хотя, разойдясь с матерью, толком объяснить нужду в такой поездке она не могла. И то, в чём сомневаться не приходилось: бутылки под кроватью, в шкафах, в ящиках комода. Однажды апрельским вечером, после обычной ссоры, в которой я настаивал, что если она не может бросить пить сама, то придётся лечиться, она проглотила целый пузырёк снотворного. Я успел отвезти её в больницу – едва-едва.

Когда она поправилась, я пытался уговорить её остаться в больнице и лечиться от пьянства. Она отказалась: она по-прежнему не признавала себя пьяницей. Я надеялся, что этот случай на волосок от смерти образумит её, заставит понять, что нужна настоящая помощь. Не заставил. После выписки всё осталось как было. В мае она попросту собрала чемодан и уехала в Джорджию.

Возвращаясь из поездки на Западное побережье, я остановился в Финиксе повидать друзей. Едва я сошёл с самолёта, меня вызвали к стойке TWA – для меня было сообщение. Мой путь знали немногие, и я понял, что дело нешуточное. У стойки мне дали местный номер; позвонив по нему, я получил другой, вашингтонский. Ответивший сотрудник ЦРУ сообщил, что Барбара со своим спутником попали в какую-то историю в придорожном ресторане в Милледжвилле. Уйти по требованию хозяев они отказались и подняли такой шум, что пришлось вызвать полицию. Каким-то образом об этом стало известно в ЦРУ. Дело уладили, но в управлении сочли, что мне следует знать, что произошло.

Приехав в Милледжвилл, я поставил условия. Ей нужно лечиться, нужно уехать из Милледжвилла и перестать встречаться кое с кем, в том числе со своим спутником. Я сказал, что возвращаюсь в Вашингтон; если она хочет ехать со мной, то только на этих условиях. Иначе я еду один и поступлю так, как сочту нужным. Решив, что это очередная пустая угроза, Барбара осталась в Милледжвилле.

В августе я поехал в Паунд – будто бы погостить, а на самом деле чтобы всё обдумать. И, обдумав, вынужден был признать: Барбаре не помочь, пока она сама того не захочет; а продолжая этот брак, я держусь лишь за скорлупу того, что было и что могло бы быть; всё прочее – зола, и давно. Перед возвращением в Вашингтон я снял обручальное кольцо.

Числился я по-прежнему жителем Джорджии. Вскоре после этого я снова поехал в Милледжвилл – посоветоваться с адвокатом. Там я задал те вопросы, которых избегал с самого возвращения. Ответы подтвердили худшие мои подозрения, мучившие меня в тюрьме. Но теперь это было уже неважно. Я подал на развод. Решение вступило в силу в январе 1963 года.

В мае 1962 года мне на словах разрешили писать книгу. Кто именно решил, мне не сказали, но я был уверен, что запрос дошёл до самого Маккоуна: никто другой такой ответственности на себя не взял бы.

Посоветовавшись с юристом, я перебрал предложения и остановился в конце концов на совместном – от издательства «Холт, Райнхарт энд Уинстон» и журнала Saturday Evening Post. Начались переговоры, и дело дошло уже до договора, когда в начале июля мне – опять же на словах – сообщили, что дело пересмотрели и решили: книга сейчас не пойдёт на пользу ни мне, ни управлению. Запретить мне её издать они не могли, но настоятельно советовали этого не делать.

Известие спускалось вниз через несколько ступеней. Но ясно было одно: разрешение отменил кто-то стоящий выше Маккоуна. А таких оставалось немного.

На переговоры ушло изрядно времени и денег, и множеству людей были доставлены хлопоты. Мне это не понравилось. Не понравился и намёк, будто правда может выйти боком мне самому.

Но было и другое чувство – такое, какое, пожалуй, до конца поймёт лишь тот, кто сидел в тюрьме. Я был глубоко благодарен управлению и правительству за то, что они добились моего освобождения. С тем же успехом они могли оставить меня в тюрьме до 1 мая 1970 года – доживи я до него. В известном смысле каждым днём свободы до этого срока я был обязан им.

И всё же сознавать, что свобода эта с оговоркой и что расплачиваться за неё придётся молчанием, было невесело. Особенно когда я подозревал, что главным двигателем решения была политика – боязнь, что мои слова поставят управление в неловкое положение.

Все выходные вокруг Четвёртого июля я решал, как быть.

Шестого июля я написал следующее письмо:

Уважаемый г-н Маккоун!

Недавно мне было передано Ваше мнение относительно моего намерения опубликовать рассказ о том, что я пережил до, во время и после моего заключения в России.

Вам верно сообщили, что я вёл переговоры с заинтересованными издателями с намерением напечатать свой рассказ, но я хотел бы ещё раз рассеять всякие сомнения в том, будто я начал эти переговоры без предварительного согласования. Предложения обсудить издание рассказа о пережитом поступали от разных издателей и до моего возвращения в Соединённые Штаты, и сразу по возвращении. Обращались при этом не только ко мне, но и к разным должностным лицам управления, включая Вас. Я не предпринимал никаких шагов к обсуждению этих предложений, пока мне не сообщили, что ни у управления, ни у правительства возражений нет. Поощрения в этом деле я и не ждал, но мне горько, что меня ввели в заблуждение, дав поверить, будто возражений не будет.

Теперь я понимаю, что, по Вашему мнению, ввиду того, как общество приняло мой рассказ перед сенатским комитетом по вооружённым силам, всякая дальнейшая моя попытка что-либо пояснить в оправдание пережитого способна лишь повредить и управлению, и мне самому.

А потому я подчиняюсь Вашему мнению и, хотя доводы его меня не убеждают, исполню Ваше желание и не стану сейчас издавать книгу о пережитом. Я покривил бы душой, если бы оставил впечатление, будто делаю это охотно. Я не делаю этого охотно. Но я не забываю и о тех огромных усилиях, которые правительство приложило, чтобы вызволить меня из заключения, и весьма признателен за это участие в моей судьбе. Соответственно я извещаю тех издателей, с которыми вёл переговоры и которые деятельно занимались изданием моего рассказа, что дальнейшего хода их предложениям не дам. С совершенным почтением, Фрэнсис Гэри Пауэрс

Мне заткнули рот. Только тогда у меня закрались сомнения, будет ли эта история рассказана вообще.

Глава четвёртая

Решение уйти из Центрального разведывательного управления вызвано было тремя причинами:

1. Запретом на книгу, с которым я скрепя сердце согласился. К тому времени уже вышла одна книга, первая из нескольких об истории с U-2, и её сочинители, насколько мне известно, даже не пытались со мной связаться.

2. Очевидностью того, что я попросту убиваю время. Хоть у меня и был собственный кабинет – намёк на то, что я могу оставаться в управлении сколько пожелаю, – работа, имевшая смысл, кончилась.

3. У меня чесались руки летать.

Прослужив без малого двенадцать лет и не дотянув до выслуги каких-нибудь восьми с небольшим, я не мог позволить себе не вернуться в военно-воздушные силы. Но и к жизни по уставу я ещё не был готов: мне хотелось ездить куда вздумается и делать что вздумается. Справившись в ВВС, я услышал, что торопиться с решением незачем: время у меня есть.

Один из моих приятелей в управлении был знаком с «Келли» Джонсоном и вызвался позвонить ему – узнать, свободно ли ещё место в «Локхиде». Джонсон предложил мне прилететь в Калифорнию и поговорить. В сентябре 1962 года я так и сделал.

Я уже готов был сказать, что меня занимает только лётная работа, когда он спросил: не хотите ли стать лётчиком-испытателем?

Подозреваю, что об этом когда-нибудь мечтал едва ли не всякий лётчик; я знал, что мечтал и сам. Я сказал, что хочу.

Летать на U-2?

Ответ во весь рот был написан у меня на лице.

Вернувшись в Вашингтон, я подал в ЦРУ прошение об отставке, а 15 октября 1962 года вышел на работу в «Локхид».

К этому времени U-2 снова доказал, чего он стоит. Служа в управлении, я следил за тем, как идёт программа, и знал, что лётчики ВВС, подчинённые Стратегическому авиационному командованию, летают над Кубой. Знал я и то, что в конце августа один U-2 обнаружил несколько советских зенитных ракет, вероятно, таких же, какая сбила меня. Но никто не знал наверняка – до тех пор, пока 14 октября U-2 не вернулся из полёта вдоль западной оконечности Кубы и его плёнки не проявили и не изучили, – что там строят стартовые позиции для баллистических ракет средней дальности, способных достать цели в Соединённых Штатах.

За сведения о кубинском ракетном кризисе нам пришлось заплатить дорогой ценой. Во время полёта над Кубой майор ВВС США Рудольф Андерсон был сбит советской зенитной ракетой.

После его гибели уже никто не мог сомневаться, что русские ракеты достают до высоты U-2.

В «Локхиде» я работал лётчиком-испытателем по инженерной части. Работа состояла в том, чтобы облётывать машины всякий раз, когда в них что-нибудь переделывали, ставили новое оборудование или когда самолёт возвращался с ремонта.

Снова влезть в тесный высотный костюм было чувство странное – неудобно, как и прежде. Но одно улучшение всё же появилось: выяснилось, что часа преддыхания перед вылетом вполне довольно. Я снова поднимался на большие высоты. Стоит ли говорить, что страховые взносы за меня подскочили ещё более несусветно.

Если не считать нескольких случаев, когда я был на волосок, работа мне очень нравилась. Дважды срывало крышки люков. Одна пробила дыру в крыле и в хвосте. Другая заклинила фонарь так, что я не мог выбраться. Но всякий раз я всё-таки возвращался. И, хотя работал я на больших высотах, где машина капризнее всего, бывали, признаюсь честно, минуты, когда мне было страшно. И всё же в U-2 я верю по-прежнему. Это был и остаётся замечательный самолёт, единственный в своём роде.

Жаль только, что их так мало.

В 1963 году меня впервые окатило холодной водой – за этим последовало ещё несколько таких же пробуждений.

Придётся вам решать, Пауэрс, сказал генерал. Если хотите вернуться в ВВС, надо делать это поскорее.

До выслуги мне осталось всего ничего, почти двенадцать лет уже за плечами…

Пять с половиной, поправил он меня. Время в ЦРУ не засчитывается.

Поступая в 1956 году в программу U-2, я подписал бумагу, скреплённую подписью министра военно-воздушных сил Дональда А. Куорлса, где мне обещали: по окончании службы в управлении я смогу вернуться в ВВС без потери выслуги – ни в звании, ни в счёт пенсии, – а само звание будет отвечать тому, какого достигли мои ровесники. Это и было для меня главным доводом в пользу того, чтобы пойти на службу в ЦРУ. То же обещали и остальным лётчикам, подписавшим ту же бумагу. Кое-кто из них уже вернулся в ВВС на этих условиях.

Генерал это знал. Но вокруг моего дела было слишком много шума. Взять меня обратно в сходном звании – старым капитаном или новоиспечённым майором – они бы согласились, а вот от обещания засчитать мою службу в ЦРУ в выслугу пришлось бы отступиться.

Меня наказывали за то, что я исполнил свой долг, за то, что провёл двадцать один месяц в русской тюрьме!

Ему очень жаль, но дело обстоит именно так.

Я мог бы, вероятно, за это бороться. Но, как и с моим договором с управлением и множеством других подписанных мною бумаг, единственный экземпляр остался у ЦРУ. Чтобы оспорить решение, мне пришлось бы звать в свидетели других лётчиков. Кое-кто из них, я был совершенно уверен, лгать не стал бы. Но им пришлось бы чертовски солоно. Моя попытка добиться того, что мне «письменно гарантировали», могла бы обернуться тем, что ВВС наказали бы и их.

В управлении меня знали хорошо – пожалуй, слишком хорошо. Именно на этом они и играли, рассчитывая, что я не стану поднимать шума. И на сей раз рассчитали верно.

Генерал сообщил мне также, что по той же причине мне не позволят получить Крест лётных заслуг, которым меня наградили в 1957 году.

Второе разочарование пришло в апреле. Рядом с нарушенным обещанием насчёт службы в ВВС оно было, бесспорно, мелочью. (Многие мои ровесники по программе уже вышли в отставку или получат на это право в 1970 году подполковниками, а то и выше, с пожизненными шестьюстами – семьюстами долларами в месяц.) И всё же как звено в общей цепи оно было по-своему весьма важным.

20 апреля 1963 года на тайной церемонии где-то под Лос-Анджелесом нескольким лётчикам, участвовавшим в программе U-2, вручили Звезду разведки – одну из высших наград Центрального разведывательного управления.

С одним исключением. Фрэнсиса Гэри Пауэрса не позвали.

«Келли» Джонсон и ещё несколько человек, работавших со мной, там были. Но держались они очень скрытно: им велели не давать мне знать, что происходит. А я знал всё это время – от друзей-лётчиков, с которыми не терял связи.

Дело было не только в обиде и не только в неполученной награде. Это было подтверждением того, о чём я уже некоторое время наполовину догадывался, но признавать не хотел. Я был, если позаимствовать у Джона Ле Карре, шпионом, которому суждено остаться на холоде. Всё стало складываться одно к одному: и то, что управление не рассеяло кривотолков о полученных мною указаниях и тем самым придало вес попрёкам; и отменённая поездка в Белый дом; и смазанное оправдание.

Догадаться, чем всё это вызвано, было нетрудно. Я почти слышал этот разговор:

Публика и без того зла на Пауэрса, потому что считает, будто он наговорил лишнего. Что именно он утаил, мы разгласить не можем. Раз уж его сделали козлом отпущения, зачем что-то менять? Иначе пойдут вопросы. Управлению и так изрядно достаётся. А тут и попрёки уйдут в сторону.

Домысел, разумеется, но, подозреваю, довольно близкий к тому, как оно и было.

Кто именно принял такое решение, я могу только подозревать. А вот когда – это, должно быть, случилось ещё до того, как было выпущено оправдание. Что слушание в сенате пройдёт настолько благоприятно, стало, по-моему, неожиданностью почти для всех причастных.

Козлом отпущения предстояло стать мне.

И поделать с этим я решительно ничего не мог.

По иронии, не все лётчики, получившие награду, летали над Россией.

Работая в Лэнгли, я познакомился с очень красивой и умной сотрудницей управления по имени Клодия Эдвардс Дауни. Сью, как звали её друзья, была из тех в управлении, кто поначалу сомневался насчёт Фрэнсиса Гэри Пауэрса. Сомнения свои она преодолела. Одно из первых моих впечатлений о ней было не самым отрадным: она опрокинула на меня чашку горячего кофе. Роман наш расцвёл на проводах телефонной компании «Белл». Счета за телефон выросли до того, что мы решили: уменьшить их можно лишь одним способом. 21 октября 1963 года Сью ушла из управления, а 26 октября мы поженились в Кэтлетте, штат Вирджиния. С этого началась – без всяких оговорок – самая счастливая пора моей жизни.

Прожив с полгода в квартире, мы купили дом в горах Вердуго, откуда открывался вид на всю округу, в том числе на взлётную полосу аэропорта Бербанк, тянущуюся с севера на юг. Это значило, что до работы мне пять минут, а Сью может смотреть, как я взлетаю и сажусь. В тот самый день, когда мы внесли задаток, мне сообщили, что «Локхид» переводит свои испытания в аэропорт Ван-Найс.