Текст книги "Операция «Перелёт» (ЛП)"

Автор книги: Курт Джентри

Соавторы: Френсис Пауэрс
сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 23 страниц)

Любопытно было, как вопросы подгонялись один к другому. Чего не спросил Руденко, добавляли Гринёв или кто-нибудь из судей.

Наконец мне позволили сесть. Считая вчерашний день, я простоял перед судом почти шесть часов.

Донельзя неловкие в костюмах и галстуках и явно робевшие перед такой огромной аудиторией, четверо мужчин из совхоза (позже награждённых за геройство) изложили подробности моего «пленения».

Чего-то в их показаниях недоставало, но только когда договорил последний, я понял чего. Никто из четверых не упомянул второй парашют, который мы тогда видели.

Почему?

Тогда я решил, что парашют как-то связан с ракетой. Теперь я начал догадываться, что, кроме U-2, Советы, возможно, сбили и один из собственных самолётов.

Тем самым «первым выстрелом».

На вопрос, есть ли у меня к ним вопросы, я сказал: «Я хочу поблагодарить всех этих людей за помощь, которую они мне тогда оказали. Впервые у меня есть возможность сказать им спасибо. И я рад её высказать».

Поскольку «добровольная сдача» была одним из смягчающих обстоятельств, мне хотелось твёрдо установить, что сопротивления при задержании я не оказывал и никакой злобы к ним не питаю.

Настал черёд «экспертов». Работали они комиссиями: каждой группе достался для изучения свой кусок доказательств.

Первая группа, изучив разные документы, найденные при мне и в самолёте, заключила, что «лётчик Фрэнсис Пауэрс принадлежит к Военно-воздушным силам Соединённых Штатов Америки».

Гринёв не возразил. Впрочем, ждать этого от него я уже перестал. Суд, похоже, принял их вывод за факт.

Следующей группе поручили осмотреть обломки и определить, были ли на машине опознавательные знаки. Они заключили, что их не было и никогда не бывало.

Я-то знал, как обстоит дело. Получив возможность спросить их представителя, я поинтересовался, могли ли знаки быть нанесены поверх краски, а потом сняты. Он такую возможность признал, но председательствующий ясно дал понять, что принимает первоначальное заключение. Настаивать, я понял, бесполезно.

Другие свидетели, долго изучавшие специальную аппаратуру – фотоаппараты, отснятую плёнку, радиоприёмные устройства, магнитные регистраторы и прочее, – заключили, что она служила разведке и что целью полёта был шпионаж.

После этого объявили перерыв на обед. На сей раз охрана обступила меня плотно. Видимо, они почуяли, что я готов рвануть, и решили второго случая мне не давать.

С началом вечернего заседания в 16:30 стало окончательно ясно, зачем Руденко раньше напирал на пистолет.

Эксперт, подполковник инженерной службы, заявил:

«Пистолет предназначен для бесшумной стрельбы по людям при нападении и защите».

Теперь из меня делали потенциального убийцу – при том что оружием моим был всего-навсего пистолетик калибра .22.

Но этим он не ограничился. Осмотрев другие части моего аварийного снаряжения, он заметил: «Упомянутые ампулы представляют собой зажигательное средство, состоящее из оболочки, горючего состава и тёрочного воспламенителя. На внешней поверхности оболочки имеется краткая инструкция по применению на английском языке. Такие ампулы изготавливаются для особого применения, когда требуется, чтобы пламя действовало на поджигаемый предмет сравнительно долгое время».

Намёк был очевиден. Если бы меня сбили и мне удалось скрыться, я должен был действовать как агент: убивать людей или заниматься диверсиями, поджигая этими «зажигательными ампулами» важные здания и тому подобное.

Спустить это я не мог.

ПОДСУДИМЫЙ ПАУЭРС: Нельзя ли мне взглянуть на одну из тех штук, которые здесь называют ампулами?

Когда мне её подали, я попросил переводчика прочесть вслух надпись на оболочке.

ПЕРЕВОДЧИК: «Запал М-2, горючий. Для приведения в действие проколоть булавкой красную крышку, вытянуть проволоку изнутри. За красную часть не браться. Использовать тонкую сухую щепу, как показано на рисунке». И тут же рисунок костра. Подсудимый Пауэрс утверждает, что это средство служит для разжигания костров, в частности из сырых дров.

ПОДСУДИМЫЙ ПАУЭРС: Что до пистолета, его выдали только для охоты, и я взял его именно для этого. К несчастью, никто, кроме меня самого, не знает, что я не способен убить человека, даже спасая собственную жизнь.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬСТВУЮЩИЙ: Подсудимый Пауэрс, вам ведь известно, что на высоте шестидесяти восьми тысяч футов охотиться затруднительно.

ПОДСУДИМЫЙ ПАУЭРС: Да, известно. Он предназначался только на случай вынужденной посадки.

Другие эксперты изучили подрывной механизм. И снова пошли намёки. «Элементы цепи дистанционного управления не обнаружены… Предохранитель может быть механически связан с любой частью самолёта, отделяющейся при покидании машины лётчиком, – например, с системой катапультирования».

Словом, они намекали, что, воспользуйся я катапультой, меня уничтожило бы вместе с самолётом.

А поскольку элементы цепи дистанционного управления отсутствовали (или, как я подозревал, просто не были приобщены к делу), доказать обратное я не мог.

Дойдя до отравленной иглы, они заявили, что она «найдена на месте падения самолёта, пилотируемого Пауэрсом». Правду им, очевидно, признавать не хотелось: что её проглядели при трёх обысках подряд и обнаружили лишь после того, как меня привезли в Свердловск.

Прекрасно понимая, как это подействует на зал, они выжали из иглы всё, что она могла дать пропаганде. Эксперт показал: «Подопытной собаке был произведён укол иглой, извлечённой из булавки, в верхнюю треть левой задней лапы. В течение минуты после укола собака упала на бок, наблюдалось резкое ослабление дыхательных движений грудной клетки, отмечен цианоз языка и видимых слизистых оболочек. Через девяносто секунд после укола дыхание прекратилось полностью. Через три минуты после укола остановилось сердце и наступила смерть».

Словно этого было мало, он описал такие же опыты на белой мыши и заключил: «Ввиду чрезвычайно высокой токсичности и характера действия яда на животных, а также сравнительно большого его количества на игле следует считать, что при уколе человека этой иглой отравление и смерть наступают столь же быстро, как и у животных».

Так у них появились заголовки для второго дня. Вскоре суд отложили до следующего утра.

Глава девятая

Первые фразы речи Руденко были под стать всему его выступлению: «Товарищи судьи! Я начинаю свою обвинительную речь по настоящему делу, вполне сознавая её огромное значение. Настоящий процесс над американским лётчиком-шпионом Пауэрсом изобличает преступления, совершённые не только самим подсудимым Пауэрсом, но и полностью разоблачает преступные агрессивные действия правящих кругов Соединённых Штатов – подлинных вдохновителей и организаторов чудовищных преступлений, направленных против мира и безопасности народов!»

И дальше в том же духе. «Советский народ, строитель коммунистического общества, занят мирным созидательным трудом и ненавидит войну». Правящие круги Соединённых Штатов «упорно противятся мерам по всеобщему разоружению и уничтожению ракет и ядерного оружия…».

Мир против войны. СССР против США и Фрэнсиса Гэри Пауэрса.

«Пауэрс стал штатным лётчиком, готовым на любое преступление ради интересов американской военщины, состоящей на службе монополистического капитала… Здесь перед нами звериная человеконенавистническая мораль господина Даллеса и компании, которая ради жёлтого дьявола – доллара – ни во что не ставит человеческую жизнь… Если бы задания, полученные Пауэрсом, не носили преступного характера, хозяева не снабдили бы его смертоносной иглой…»

В начале речи Руденко было всего две неожиданности. Первая – что в мае президент Эйзенхауэр дал заверения, «что шпионские полёты американских самолётов в советском воздушном пространстве будут прекращены».

Но тут же Руденко заклеймил Эйзенхауэра за то, что тот от своего слова отступил.

Так прекратились пролёты или нет?

Была и ещё одна короткая и дразнящая обмолвка. Проследив историю с U-2, Руденко заявил: «Волна возмущения прокатилась по всему миру, когда стало известно о новых вероломных действиях правителей Соединённых Штатов, пославших 1 июля 1960 года военный разведывательный бомбардировщик RB-47 в преступный провокационный полёт на Советский Союз».

Это объясняло, почему вскоре после 1 июля меня снова расспрашивали о полётах RB-47. Очевидно, случился ещё один «инцидент» – но насколько серьёзный? Подробностей Руденко не дал.

«Подсудимый Пауэрс, за преступления которого американская разведка платила столь щедро, – не рядовой шпион, а особо и тщательно подготовленный преступник… Таково подлинное лицо подсудимого Пауэрса. И если бы его хозяева попытались развязать новую мировую войну, именно такие Пауэрсы, выращенные и вскормленные ими в условиях так называемого свободного мира, первыми готовы были бы сбросить атомные и водородные бомбы на мирную землю, как это сделали подобные Пауэрсы, сбросив первые атомные бомбы на мирных жителей беззащитных Хиросимы и Нагасаки…»

Стало быть, и в этом виноват был я.

Слушая его, я тосковал сердцем, сознавая, что отчасти сам дал ему возможность разразиться этой тирадой. И всё же, пока он продолжал – а он перевалил уже за два часа, – не просто излагая обвинение, но раздувая, преувеличивая, перевирая и доводя до нелепости, бешено крича об «американских агрессорах» – «новоиспечённых подражателях Гитлера», – я начал подумывать: не хватил ли он через край, не доведёт ли советскую пропаганду до таких крайностей, что она обернётся против них самих?

Вдруг в зале стало тихо. Руденко подходил к концу.

«Близок час, когда преступник услышит приговор суда.

Пусть ваш приговор послужит строгим предостережением всем, кто проводит агрессивную политику, преступно попирает общепризнанные нормы международного права и суверенитет государств, кто объявляет государственной политикой холодную войну и шпионаж. Пусть этот приговор послужит строгим предостережением и всем прочим Пауэрсам, которые по приказу своих хозяев попытались бы подорвать дело мира, посягнуть на честь, достоинство и неприкосновенность великого Советского Союза.

Товарищи судьи, всецело поддерживая государственное обвинение против Пауэрса, в соответствии со статьёй 2 Закона СССР „Об уголовной ответственности за государственные преступления“, я имею все основания просить суд применить к подсудимому исключительную меру наказания…»

Я был прав. Из меня решили сделать назидание.

«Но, учитывая чистосердечное раскаяние подсудимого Пауэрса перед советским судом в совершённом им преступлении, я не настаиваю на смертном приговоре и прошу суд приговорить подсудимого к пятнадцати годам лишения свободы».

Первым чувством было ликование. Будто я задыхался – и вдруг смог вздохнуть глубоко и полно. Меня не расстреляют!

Я поискал глазами родных. В их ложе что-то происходило, но за вспышками и толпой репортёров я не мог разглядеть что. Услышав приговор, отец вскочил и гневно крикнул: «Дайте мне пятнадцать лет здесь – да я лучше на смерть пойду!»

Председательствующий объявил тридцатиминутный перерыв.

В перерыве Гринёв снова пробовал уговорить меня изменить последнее слово. Я даже не стал ему отвечать.

После перерыва Гринёв приступил к защитительной речи.

Сперва я решил, что ослышался.

«Не скрою от вас, в исключительно трудном, необычайно сложном положении оказался защитник по этому делу.

В самом деле, подсудимый Пауэрс обвиняется в тяжком преступлении – вторжении в воздушное пространство Советского Союза с целью сбора шпионских сведений и воздушного фотографирования промышленных и оборонных объектов, а также сбора иных разведывательных данных…

Конституция Советского Союза, которая независимо от тяжести преступления обеспечивает каждому обвиняемому право на защиту, делает нашим гражданским и профессиональным долгом помогать осуществлять это право тем подсудимым, которые им пользуются…»

Он оправдывался за то, что вынужден меня защищать!

Но и этим он не ограничился. Далее он заметил, что «защита не оспаривает ни фактов предъявленного Пауэрсу обвинения, ни оценки преступления, данной государственным обвинителем».

Пауэрс виновен в предъявленном, подчеркнул он. И тут впервые стало ясно, в чём будет состоять его защита: «Я буду прав, если скажу, что дело Пауэрса имеет международное значение, поскольку рядом с Пауэрсом, одним из исполнителей вероломного и агрессивного акта против Советского Союза, здесь, на скамье подсудимых, незримо должны сидеть его хозяева – Центральное разведывательное управление во главе с Алленом Даллесом, американская военщина, а с ними и все те зловещие агрессивные силы, что рвутся развязать новую мировую войну».

Пауэрс, сказал он, «лишь пешка»; хотя он и «непосредственный исполнитель, он не главный виновник».

Раз я отказался клеймить Соединённые Штаты, Гринёв делал это за меня.

Я едва сдерживал омерзение. В одном я твёрдо решился: когда процесс кончится, любым способом дать понять, что я к этому непричастен.

Смягчающие обстоятельства, утверждал он, налицо: бедность семьи Пауэрса; «массовая безработица в Соединённых Штатах»; Пауэрса, «как и всякого американца, приучили поклоняться всемогущему доллару»; «под влиянием этой морали Пауэрс жил в убеждении, что деньги не пахнут…».

Между оправданиями шли новые обличения: «Правящие монополистические круги Соединённых Штатов не могли примириться с существованием социалистической страны, где общественный строй основан на началах социальной справедливости, на любви и уважении к человеческому достоинству».

Гринёв изо всех сил старался перещеголять Руденко. Казалось, всякий раз, защитив меня, он должен отыграть назад и заново доказать, что лишь исполняет свою обязанность, а сердцем и сочувствием он на стороне обвинения.

К смягчающим обстоятельствам, которые мы обсуждали, он добавил и другие: Пауэрс ещё молод, ему только что исполнился тридцать один год; подписывая контракт с Центральным разведывательным управлением, он не знал подлинной цели поставленной перед ним задачи; отравленный ложью американской печати, он был введён в заблуждение относительно СССР.

Исходя из этих соображений, Гринёв просил суд «смягчить ему наказание» и «применить к Пауэрсу более мягкую меру наказания, чем та, которой требует государственный обвинитель».

«Ваш приговор, – заключил он, – прибавит ещё один пример к многочисленным свидетельствам гуманности советского суда и резко оттенит отношение к человеку со стороны хозяев Пауэрса – Центрального разведывательного управления, правящих реакционных сил Соединённых Штатов, которые послали его на верную смерть и хотели его смерти».

Гринёв закончил. Оставались только моё последнее слово и приговор.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬСТВУЮЩИЙ: Подсудимый Пауэрс, вам предоставляется последнее слово.

Я встал лицом к судьям. Свет телекамер бил так, что я с трудом разбирал написанное. Но мы столько раз проходили этот текст, что слова я помнил. Иные были мне поперёк горла; иные шли от сердца. Оставалось надеяться, что, читая их, американцы сумеют отличить одни от других.

«Вы выслушали все доказательства по делу, и вам решать, каким будет моё наказание.

Я сознаю, что совершил тяжкое преступление, и сознаю, что должен понести за него наказание.

Я прошу суд взвесить все доказательства и принять во внимание не только то, что я совершил преступление, но и обстоятельства, которые меня к этому привели.

Прошу суд принять во внимание и то, что никакие секретные сведения по назначению не попали.

Всё оказалось в руках советских властей.

Я понимаю, что русские люди считают меня врагом. Это мне понятно, но я хотел бы подчеркнуть, что не питаю и никогда не питал никакой вражды к русскому народу.

Я прошу суд судить меня не как врага, а как человека, который не является личным врагом русского народа, которому никогда не предъявлялось обвинений ни в одном суде и который глубоко раскаивается и искренне сожалеет о содеянном.

Благодарю вас».

ПРЕДСЕДАТЕЛЬСТВУЮЩИЙ: Суд удаляется на совещание.

Было 12:50. Меня сразу повели обедать, но есть я не мог. Известие, что сразу после приговора я увижусь с родными, дало мне то, чего можно ждать. Но злость на Гринёва не проходила и перебивала всякое облегчение, какое я иначе испытал бы, зная, что не умру.

Гринёв из кожи вон лез, чтобы «сделать» дело обвинения. Что не сумел доказать Руденко, Гринёв уступил добровольно.

Он несколько раз перечеркнул мои же показания. С великой осторожностью я отбил все попытки вытянуть из меня так называемое «признание», будто мне было приказано покончить с собой. Гринёв же, не обращая на это внимания, заявил, что такой приказ был, как о вещи установленной.

И пошёл дальше, намекнув под конец, что ЦРУ знало, что меня собьют, и тем самым готовило провал встречи в верхах.

Он приобщил к делу заявления, которых я не делал. Одно из них – «меня обманули начальники; я не ожидал встретить здесь такого хорошего обращения» – я и выразиться бы так не мог. Но ещё больше меня задело другое заявление, которое я действительно сделал и которое, вырванное из хода допросов, создавало совершенно ложное впечатление. Как-то я обмолвился, что, вернись я в Соединённые Штаты, меня, вероятно, тоже станут судить – за разглашение подробностей моего контракта с ЦРУ. По-настоящему я в это не верил, а сказал, чтобы мои ответы и мои заминки выглядели правдоподобнее. Но я тут же прибавил: «Впрочем, меня это мало тревожит, потому что домой я вряд ли вернусь».

Я имел в виду, что уверен в расстреле.

Гринёв же подал это так, будто я намерен остаться в Советском Союзе.

А хуже всего было то, что, выступая от моего имени, он создал впечатление, будто я уполномочил его и согласен с его нападками на Соединённые Штаты.

Но теперь я был не без голоса. Я увижусь с родными. И они смогут передать печати, что я целиком отрекаюсь от своего «защитника» и от его обвинений.

Не пойти ли дальше – не передать ли через них устную весточку управлению?

Я надеялся, что нас оставят наедине, но сомневался в этом. Большую часть того, что я хотел довести до управления, я сумел вложить в свои показания на суде. А такая весточка, как её ни составь, могла подвести под удар моих близких. Этого я хотел меньше всего. И отказался от этой мысли.

У злости на Гринёва было по крайней мере одно достоинство: она помогала коротать время. В половине шестого вечера, через четыре часа сорок минут после того, как судьи удалились, меня вызвали обратно в зал.

Я стоял, вцепившись руками в деревянные перила по обе стороны скамьи подсудимых, а председательствующий читал приговор. Документ был длинный – до того длинный, что я заподозрил: написан он задолго до, а вовсе не за те несколько часов, что судьи совещались. То, что сразу по окончании процесса он был роздан корреспондентам в печатном виде, это, кажется, подтверждает. Снова перечислялись обвинения, и по ходу стало очевидно, что судьи не только приняли позицию обвинения целиком, включая показания «экспертов», но кое-где пошли и дальше Руденко – как, например, заявив, что «последующие события подтвердили, что агрессивное вторжение разведывательного самолёта U-2 в воздушное пространство Советского Союза 1 мая было преднамеренно подготовлено реакционными кругами Соединённых Штатов Америки, чтобы сорвать Парижское совещание в верхах, помешать ослаблению международной напряжённости, вдохнуть новую жизнь в одряхлевшую политику холодной войны…».

Виновен я был не только в шпионаже, но и во всём этом.

Как и мой заочный сообвиняемый – Соединённые Штаты Америки.

Судья подходил к концу. Это слышалось в его голосе и передалось всему залу, который замер.

Выслушав все показания и изучив все вещественные доказательства, сказал судья, «Военная коллегия Верховного суда СССР считает установленным, что подсудимый Пауэрс длительное время являлся активным тайным агентом Центрального разведывательного управления США, непосредственно выполнявшим шпионские задания этого управления против Советского Союза, и 1 мая 1960 года с ведома правительства Соединённых Штатов Америки на специально оборудованном разведывательном самолёте U-2 вторгся в советское воздушное пространство и при помощи специальной радио– и фотоаппаратуры собрал сведения стратегического характера, составляющие государственную и военную тайну Советского государства, совершив тем самым тяжкое преступление, предусмотренное статьёй 2 Закона СССР „Об уголовной ответственности за государственные преступления“».

Фотографы заняли места. Я твёрдо решил не показывать никаких чувств, каков бы ни был приговор. Но пальцы вцепились в перила ещё сильнее.

«Вместе с тем, – продолжал судья, – взвесив все обстоятельства данного дела в их совокупности, принимая во внимание чистосердечное признание Пауэрсом своей вины и его чистосердечное раскаяние, исходя из начал социалистического гуманизма и руководствуясь статьями 319 и 320 Уголовно-процессуального кодекса РСФСР, Военная коллегия Верховного суда СССР приговорила:

Фрэнсиса Гэри Пауэрса на основании статьи 2 Закона СССР „Об уголовной ответственности за государственные преступления“ – к десяти годам лишения свободы…»

Остального я не расслышал. Я искал глазами родных, но в суматохе не нашёл. По всему залу люди вставали и аплодировали. Оттого ли, что приговор показался им достаточно суровым, или оттого, что по-человечески мягким, – я не знал.

С той минуты, как Руденко сказал, что не просит смертной казни, я ждал все пятнадцать лет.

И лишь когда меня выводили из зала, приговор дошёл до меня во всей своей тяжести.

Десять долгих лет!

Когда меня ввели, мать, отец, сестра Джессика, Барбара и её мать были уже в комнате. Я не сдержался. Увидев их, я разрыдался. Плакали и они все.

Надежды на свидание наедине оказались чересчур радужными. Кроме четверых охранников, двух переводчиков и врача, первые несколько минут в комнате было ещё с полдюжины советских фотографов.

Посреди комнаты накрыли стол – бутерброды, икра, свежие фрукты, лимонад, чай. Никто из нас к нему не притронулся. Мы просто смотрели друг на друга. Три с половиной месяца мы ждали этой минуты, боясь, что её не будет, и всё копили, что сказать. А когда она настала, всё разом забылось. Наступало долгое молчание, а потом все начинали говорить разом. Я и не подозревал, до чего мне не хватало южного выговора, – пока не услышал сразу пять.

Разговор шёл больше о пустяках, но пустяков-то мне и недоставало. Семейные новости. Приветы от сестёр, племянников, племянниц. Отчёт о том, как наша собака Эк обживается в Милледжвилле. Решения – продавать ли машину, снимать дом или покупать, везти ли мебель из Турции.

Тут я узнал и остаток приговора, которого не расслышал в зале: «Десять лет лишения свободы, из них первые три года – в тюрьме». Это означало, объяснил один из переводчиков, что через три года тюрьмы меня могут отправить в исправительно-трудовой лагерь куда-нибудь в глухой угол России. С разрешения властей жена могла бы поселиться поблизости и приезжать на свидания. Существовала, как сказал отцу один из американских адвокатов, и возможность попроситься в лагерь, отбыв половину тюремного срока, то есть через полтора года. А срок шёл с момента пленения, значит, три с половиной месяца я уже отсидел. И, разумеется, оставались другие пути. Родные обращались и к председателю Брежневу, и к премьеру Хрущёву. Они пытались попасть к премьеру, но тот отдыхал на Чёрном море, хотя его дочь Елена на процессе была.

Мы хватались за крупицы надежды, скрытые в приговоре, и держались за них как за драгоценность. Но слова «десять лет» висели над комнатой.

Мы пытались строить планы, но слишком многое было неизвестно. Барбара хотела остаться в Москве, может быть, устроиться на работу в американское посольство. Я был против. Не было никакой уверенности, что ей позволят меня навещать, а меня вскоре переведут в постоянную тюрьму где-то за Москвой; куда и когда, мне не сказали.

Узнал я и ещё одну новость. Первого июля русские сбили RB-47 где-то над Баренцевым морем. Советы утверждали, что он нарушил их границу; Соединённые Штаты – что нет. Командир погиб; двое уцелевших членов экипажа – капитаны Фримен Б. Олмстед и Джон Р. Маккоун – находились у русских. Будут ли их судить, пока не сообщалось.

Ни того ни другого я не знал. Но знал, каково им.

Мать привезла мне Новый Завет. Один из охранников его забрал: надо, объяснил переводчик, проверить. Барбара привезла дневник, о котором я просил в одном из писем. Его тоже забрали. Я гадал, боятся ли мои тюремщики скрытых посланий или же полагают, что мои собственные родные пытаются пронести мне яд.

Заметив, что я без часов, отец предложил свои. Нет, сказал я: их, скорее всего, не позволят оставить, а если и позволят, я стану только следить за временем.

Мать тревожилась, что я похудел. Я тревожился за их здоровье. На всех был виден след страшного напряжения, а на Барбаре особенно. Лицо у неё сильно опухло – будто она много плакала или, о чём и думать было противно, много пила.

Разлад между Барбарой и моими родителями был очевиден, хотя причина оставалась загадкой. Я твёрдо решил: если позволят увидеться ещё раз – переводчик говорил, что это возможно, – постараться, чтобы свидания были порознь.

Переводчик предупредил, что наш час на исходе.

У меня есть заявление для печати, сказал я им. Гринёвские нападки на Соединённые Штаты стали для меня потрясением. Каких доводов он будет держаться, я не знал, пока не услышал их в зале. Я отвергаю их – и его самого – целиком. А что до его слов, будто я могу остаться в Советском Союзе, – я уеду из России, и с радостью, в ту самую минуту, как мне позволят. Я американец и горжусь этим.

Час истёк. Охранники увели меня.

В тот же вечер охранники принесли мне Новый Завет и дневник. Дневник был рассчитан на пять лет. Мне, сообразил я, понадобится два таких, прежде чем кончится срок.

Первая запись была нарочно короткой. Я боялся, что, начав писать, дам волю всему накопившемуся.

19 августа 1960 года: «Последний день суда. Приговор – 10 лет. Виделся с женой и родителями один час».

Девятнадцатое было пятницей. Суббота и воскресенье дались очень тяжело. В тюрьме всё шло своим чередом, но, зная, что впереди десять лет, я чувствовал, что всё неуловимо и бесповоротно переменилось.

Оглядываясь назад, я вижу, что сам вбил себе в голову ожидание смертного приговора. Может, это была уловка рассудка, способ уйти от действительности. Может, я всё это время безотчётно понимал, что худшим наказанием для меня будет долгое заключение.

В понедельник, 22 августа, меня отвезли в здание Верховного суда в центре Москвы на последнее свидание с матерью, отцом и сестрой; отец несколько раз загадочно помянул «другие усилия», предпринимаемые ради моего освобождения.

Что это за усилия, я понятия не имел. Но он явно не хотел распространяться при моих тюремщиках.

На Гринёва он был зол чрезвычайно. Макафи ещё несколько недель назад прислал ему подробную записку с соображениями о моей защите. Гринёв ничем не показал, что её читал.

Я сказал, что и сам не в восторге от его «защиты»: за весь процесс Гринёв прошёл с безупречным счётом – ни одного возражения, ни одного заявления, которое противоречило бы обвинению.

Как отец уже сказал журналистам, он был убеждён, что весь срок русские меня держать не станут. Хотя бы потому, что им невыгодно тратиться на моё пропитание.

Я надеялся, что он прав, но боялся, что всё будет не так просто.

Расставание вышло тяжёлым: родители оставляли единственного сына во враждебной стране, а я, помня их возраст и здоровье, не был уверен, что увижу кого-нибудь из них снова.

После их ухода вошли Барбара с матерью. Они принесли «Информационный бюллетень» посольства США с выдержками из последней пресс-конференции президента Эйзенхауэра. Президент сожалел о «суровости приговора», отметил, что госдепартамент по-прежнему пристально следит за делом и «не намерен его оставлять», и добавил, что о суде надо мной по возвращении в Соединённые Штаты не может быть и речи. С точки зрения правительства я действовал согласно данным мне указаниям и всё время заключения буду получать полное жалованье.

Сотрудники московского посольства очень помогли, сказала Барбара. Добиться свидания со мной им так и не удалось, но они собрали для меня из своих домашних библиотек больше полусотни книг в бумажных обложках. И они же возьмут на себя мою ежемесячную посылку.

По советскому закону каждый заключённый мог получать из дому одну посылку в семнадцать фунтов в месяц. Получив деньги и узнав, что мне нужно, посольство должно было закупать всё и следить, чтобы я это получил. Толком не зная, что разрешено, а что нет, мы составили список самого нужного: американские сигареты, бритвенные принадлежности, растворимый кофе, сахар, сгущённое молоко (лить на овсянку, которую иногда давали на завтрак), журналы, книги и ещё книги. Спросив у переводчика, что понадобится из одежды – он посоветовал крепкие ботинки, рабочую одежду, тёплое пальто, зимнее бельё, меховую шапку-ушанку, – Барбара обещала всё это купить до отъезда из Москвы. Она собиралась пробыть здесь до пятницы в надежде увидеть Хрущёва, когда он вернётся.

Мать Барбары деликатно вышла, чтобы оставить нас вдвоём. Настолько вдвоём, насколько это возможно при переводчике и двух охранниках.

Из осторожных фраз мне удалось сложить кое-какую картину. «Правительством США» – под чем, я полагаю, она разумела управление – было устроено так, что она будет получать из моего жалованья пятьсот долларов в месяц, а остальное ляжет в банк до моего возвращения. Мои «наниматели» оплатили ей и дорогу в Россию и приставили к ней двух юристов, членов коллегии адвокатов Вирджинии. Главной их задачей, как я понял из её слов, было расспросить меня для управления, но свидания им не дали.

Отец же договорился с «Лайфом», чтобы тот оплатил его и материнскую поездку. Похоже, это и вызвало разлад между женой и родителями. Управление предлагало оплатить дорогу и им, но отец отказался, желая остаться человеком свободным. Барбара с горечью сказала, что вот она – несвободна. Без разрешения ей нельзя говорить с прессой. Куда бы она ни шла, за ней ходят следом.

Время вышло, сказал переводчик.

Когда Барбару увели, переводчик вернулся и сказал: – Тут один американец хотел бы вас видеть.

Я месяцами мечтал именно об этих словах, но, услышав их наяву, вздрогнул.

– Американец? Кто?

Я подумал, что, может быть, кто-нибудь из посольства.

– Американский турист, которому разрешили вас навестить. Желаете его видеть?

– Разумеется.

Пока я ждал, мне пришла ещё одна мысль: а вдруг управлению удалось кого-то сюда протолкнуть.

Одежда в нём безошибочно выдавала американца, но лицо было незнакомое. Человек средних лет, краснолицый, он казался очень взвинченным. Тряся мне руку, он назвал своё имя и прибавил: – Может быть, вы обо мне слышали?