Текст книги "Операция «Перелёт» (ЛП)"

Автор книги: Курт Джентри

Соавторы: Френсис Пауэрс
сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 23 страниц)

Но дом нам полюбился – а с соседями нам особенно повезло: они стали нашими добрыми друзьями.

17 августа 1960 года русские подарили мне на тридцать первый день рождения суд. На тридцать пятый, в 1964 году, калифорнийский суд разрешил мне удочерить Клодию Ди, семилетнюю дочь Сью от первого брака. Лучшего подарка ко дню рождения у меня не было никогда.

А 5 июня 1965 года мы отпраздновали рождение сына, Фрэнсиса Гэри Пауэрса-второго.

Слава – к счастью для меня – вещь недолговечная. Люди сперва забывают лицо, потом имя. Просьбы об интервью ещё изредка приходили, но благодаря отделу по связям с обществом в «Локхиде» я умел от них отбиться. Забыть обо всём случившемся не удавалось никогда, но мы со Сью сумели построить новую жизнь, не связанную с прошлым.

И всё же кое-что порой напоминало о нём.

Два таких напоминания в 1964 году стоит помянуть: одно очень огорчительное, другое – нет.

Я очень уважал Джеймса Б. Донована, нью-йоркского адвоката, устроившего мой обмен на Абеля. Я не только был обязан ему освобождением – меня чрезвычайно поразило и то, что вскоре после этого он добился освобождения девяти тысяч семисот – да, 9700 – кубинцев и американцев из Кубы Кастро. После моего возвращения виделись мы мало. Я послал ему вирджинский окорок сладкого копчения: за коктейлями в самолёте, вёзшем меня домой после освобождения, мы в шутку условились, что вирджинский окорок и будет «гонораром» за его труды. Обменивались мы и рождественскими открытками. А больше я ничего о нём не слышал до самого выхода его книги о деле Абеля в 1964 году.

Описывая наш разговор в самолёте, Донован замечает: «Пауэрс, подумалось мне, человек особого склада. Дома его бранили и за то, как он держался, когда его сбили, и потом, на московском суде. И всё же, если рассудить милосердно, представьте, что вам понадобилось нанять американца, который поведёт шаткий шпионский планёр через самое сердце враждебной России на высоте семидесяти пяти тысяч футов [неверно] из Турции в Норвегию. Пауэрс был из тех, кто за приличную плату на это пойдёт и, пролетая над Минском, преспокойно потянется за бутербродом с колбасой. Мы все разные, и не совсем справедливо ждать от кого-то одного всех добродетелей сразу».

Мне это могло не понравиться – и, конечно, не понравилось, – но если Донован именно так меня и увидел, попрекать его этими словами я не могу. А вот изрядным числом ошибок в его рассказе – могу. Две из них задели меня очень сильно, и обе касались того самого обратного перелёта.

«Я прошёл в кабину, – пишет Донован, – познакомился с полковником, который вёл самолёт, и услышал американские радиосообщения об обмене на Глиникском мосту… Полковник и его экипаж пожали мне руку и были более чем приветливы. Я заметил, что Пауэрса они сторонятся».

Позвать меня в кабину и спросить, не хочу ли я повести самолёт, – это как-то не походило на желание меня сторониться. Впрочем, ради справедливости: Донован к тому времени уже лёг спать и, возможно, о случившемся не знал; но он не мог не заметить, что мы дружески перебрасывались словом и в другие часы полёта.

Картина, которую он рисовал, мне не понравилась. И это было ещё не всё.

Пересказывая наш разговор, он приводит мои слова: «Я стал думать о политике и о мировых делах больше, чем когда-либо прежде. Например, мне попросту непонятно, почему мы не признаём красный Китай и не пускаем его в Организацию Объединённых Наций». К чему Донован прибавляет: «Мне показалось, что случай не самый подходящий, чтобы это обсуждать».

Намёк был очевиден. Пауэрс вернулся, повторяя коммунистическую пропаганду.

Я помню этот разговор несколько иначе, и думаю, что Мёрфи и другие, кто при нём был, меня поддержат.

Донован занимал нас подробностями своих переговоров с одним чином из КГБ. В какой-то миг тот сказал ему: «Вам следовало бы выучить русский». Донован ответил: «У нас в стране русский учат только оптимисты. Пессимисты учат китайский». Чин из КГБ, по его словам, шутки не понял.

А мы поняли и одобрительно рассмеялись. Тогда Донован спросил меня, заговаривали ли со мной русские о красном Китае. Я ответил, что в разговорах эту тему они не поднимали; но, читая «Дейли уоркер» и слушая радионовости в переводе сокамерника, я слышал, как они порой сетовали на несправедливость того, что Китай не пускают в ООН. Впрочем, прибавил я, мы с сокамерником сошлись на том, что этого-то русские, вероятно, и хотят меньше всего на свете.

В том же милосердном духе, какой Донован проявил ко мне, скажу лишь, что его воспоминания о нашем разговоре туманны.

Позже пришло письмо. Ведя переговоры о продаже книги Голливуду, он готов был предложить мне две с половиной тысячи долларов за право пользоваться моим именем и моей историей. Разрешения, писал он, и не требуется, но он лично выхлопотал это для меня. А для пущей приманки он, может быть, сумеет устроить и так, чтобы я сыграл в фильме самого себя, если пожелаю.

Меня подмывало ответить, что раз корыстолюбец Пауэрс отказался от суммы в шестьдесят раз большей, решив не писать свою книгу, то цену моему тщеславию он назначает довольно высокую.

Но я не ответил.

Я был и остаюсь благодарен ему за то, что он сделал для моего освобождения. Но и истину хочу восстановить.

Первая моя встреча с бывшим директором ЦРУ Алленом Даллесом казалась предопределённой – из тех, что назначены судьбой. Вторая, хоть и не была неожиданностью, застала меня врасплох.

Пауэрс со Сью, дочерью Клодией и сыном Гэри, начало 1970-х годов.

В марте 1964 года клуб руководителей «Локхида» устроил обед в отеле «Беверли-Хилтон». Главным гостем был Даллес. Мы со Сью пришли послушать нашего бывшего начальника. В зал мы вошли сразу за четой Джонсонов, которые вели чету Даллесов. Заметив меня, миссис Джонсон сказала: «О, господин Даллес, вы, кажется, знакомы с Фрэнсисом Гэри Пауэрсом».

Это имя он вряд ли мог забыть.

Поздоровался он со мной весьма сердечно, а я с ним. Я никогда не считал Даллеса виновным в той роли, какую мне отвели: решение это, по-моему, было принято уже при его преемнике.

Ответив на слова, которыми его представили, Даллес отступил от заготовленной речи: «Хочу сказать и вот что, прежде чем начать: я рад, что оказался здесь, ещё по одной причине. Мне хотелось бы сказать всем вам – как я говорил уже не раз, когда представлялся случай, – что один из вас, Фрэнсис Гэри Пауэрс, которого время от времени попрекали, на мой взгляд несправедливо, заслужил благодарность своей страны. Он исполнил свой долг в весьма опасном задании и исполнил его хорошо; и я думаю, что знаю об этом больше, чем иные его хулители и судьи, и рад сказать ему это сегодня».

Речь Даллеса записывали на плёнку. Позже «Келли» Джонсон велел расшифровать его слова и прислал мне список.

В апреле 1965 года меня попросили приехать в Вашингтон, чтобы вручить Звезду разведки.

Первым моим побуждением было, честно и грубо говоря, посоветовать им засунуть её куда подальше.

Но мы всё же поехали – по нескольким причинам. До рождения Гэри оставалось меньше двух месяцев, и это была последняя на долгое время возможность навестить родню. После церемонии должен был состояться обед в Норманди-Фармс, штат Мэриленд, где собирались друзья первых лет программы U-2, многих из которых, включая Бисселла, я не видел годами.

Не знаю толком, почему, отказав однажды, вручить награду решили именно в 1965 году. Маккоун к тому времени подал в отставку, а назначенный Джонсоном вице-адмирал в отставке Уильям Ф. Рэборн-младший должен был чуть больше чем через неделю принять присягу как директор Центральной разведки. Может быть, сочли, что это недоделанное дело, которое надо убрать с дороги до прихода нового директора. Так или иначе, церемония была внушительная, но для меня её обесценило не только всё ей предшествовавшее, но и то, что грамота была составлена так, чтобы хвалить меня за «мужественные действия» и «доблесть» до 1960 года. Видимо, полагали, что вирджинский деревенщина такой тонкости не уловит – как не заметит и того, что, рассматривая приложенную к медали грамоту, я увижу на ней дату прежней церемонии, 20 апреля 1963 года.

Слухи о тайной церемонии просочились в печать. В одной подробности сообщения, впрочем, были неверны: вместо апрельского числа там стояло 1 мая 1965 года – пятая годовщина моего полёта.

Уж это-то, я совершенно уверен, управлению хотелось отмечать меньше всего.

Из моего рассказа, вероятно, и так видно, что я терпелив – необычайно терпелив – и был таким всегда. Иные сочтут это достоинством, я же считаю недостатком. Но такой уж я есть, и, как ни старался, переделать себя не сумел.

На время я отложил мысли о книге. Работа, семья, друзья и без того занимали всё моё время. Да и добрая часть воспоминаний была не из приятных. Переживать их заново мне не хотелось.

И никому, даже наедине с самыми потаёнными мыслями, не хочется признавать, что его использовали.

Между тем книги об истории с U-2 продолжали выходить, и среди них – «Искусство разведки» Аллена Даллеса, «Харпер энд Роу», 1963, где рассказано, как была разоблачена русская бомбардировочная мистификация; и «Анатомия шпионажа» Рональда Сета, «Э. П. Даттон», 1963, где полёты U-2 рассмотрены на широком поле всей добычи разведывательных сведений.

В своей главе об истории с U-2 Сет сделал то, чего не сделали очень многие: он изучил показания на суде. И заключил: «В самом деле, на всём протяжении процесса [Пауэрс] держался с достоинством и твёрдостью, каких у иного другого могло бы и не найтись. Пауэрсу худо служили решительно все: и президент, и другие, кому следовало бы понимать больше; и негодные разведывательные сведения, заставившие его поверить в свою неуязвимость; и попытки перед самым судом обвинить русских в том, что ему промыли мозги или опоили его».

Особенно любопытна была книга Лаймана Б. Киркпатрика «Настоящее ЦРУ», «Макмиллан», 1968, – тем, что в ней приоткрывалось, что творилось во внутренних покоях управления, когда там поняли, что до Будё я не долетел. По словам Киркпатрика, бывшего исполнительного директора Центрального разведывательного управления, это вызвало «один из самых бурных переполохов, какие я видел за всю свою службу в федеральном правительстве».

Рассказ Киркпатрика не вовсе лишён укоров в том, как велось это дело. С удивительной сдержанностью он замечает: «Довольно очевидно, что тот отдел ЦРУ, который отвечал за легенду прикрытия, продумал дело не слишком тщательно». И продолжает: «Насколько мне известно, никто ещё не придумал способа быстро уничтожить туго свёрнутый рулон в несколько сот футов плёнки. Даже если бы Фрэнсису Пауэрсу удалось нажать „кнопку уничтожения“, разнёсшую бы самолёт и фотоаппарат, вероятность того, что при тщательных поисках русские нашли бы рулоны плёнки, всё равно оставалась бы весьма высокой».

И всё же в это ошибочное предположение – что самолёт был бы стёрт в порошок, а все улики шпионажа уничтожены – верили, по-видимому, на самом верху, вплоть до самого президента.

Во время сокрушительного заявления Хрущёва Киркпатрик был в Калифорнии. Прижатый репортёрами, он ответил единственное: «Без комментариев». Он пишет: «Позже я с удовольствием узнал, что один из дикторов, разбирая этот случай, назвал моё заявление единственным разумным из всего, что сказало тогда правительство». С этим я склонен согласиться. С точки зрения строго корыстной, допросы дались бы мне легче, если бы разговоров было поменьше.

Киркпатрик заключает: «Создание и применение U-2 было замечательным достижением, и то, что его звёздная роль над Россией окончилась 1 мая 1960 года, не должно затмевать заслуг людей, которые сделали его возможным… Фрэнсис Пауэрс и другие, кто летал на этой машине, тоже вполне заслуживают признания за мужество и умение. Пауэрс держался с достоинством и на допросах, и на суде и не открыл русским ничего такого, чего они не знали бы и без него. По возвращении в Соединённые Штаты в 1962 году, после обмена на Рудольфа Абеля, комиссия под председательством федерального судьи Э. Б. Преттимана до мелочей разобрала его поведение в плену и нашла, что он держался согласно полученным указаниям. ЦРУ его наградило».

Между иными фразами этого абзаца можно уместить целую книгу.

Но самое неожиданное сочинение вышло в 1965 году: «Творя мир. Годы в Белом доме, 1956–1961», «Даблдей», автор – бывший президент Дуайт Д. Эйзенхауэр.

В главе «Встреча в верхах, которой не было» Эйзенхауэр описывает, как получил известие 1 мая. Для ясности заметим: бригадный генерал Эндрю Дж. Гудпастер был секретарём аппарата Белого дома и служил связующим звеном между президентом и ЦРУ. Вот этот поразительный отрывок:

«Днём 1 мая 1960 года мне позвонил генерал Гудпастер: „Один из наших разведывательных самолётов, – сказал он, – вылетевший по плану с базы в Адане, Турция, запаздывает и, возможно, потерян“. Я тотчас понял, что это один из наших U-2 и что он, вероятно, был над Россией. Рано утром следующего дня он вошёл ко мне в кабинет, и на лице его дурные вести были вырезаны, как на гравюре. Он сразу перешёл к делу: „Господин президент, из ЦРУ мне сообщили, что разведывательный самолёт U-2, о котором я говорил вчера, всё ещё не найден. Лётчик доложил о погасании двигателя примерно в трёхстах милях в глубине России, и больше от него ничего не слышали. При том запасе горючего, какой у него был, нет ни малейшей возможности, что он ещё в воздухе“».

Двигатель у меня не гас ни разу, и на базу я ничего не передавал. И в ЦРУ это, конечно же, знали.

Теперь стало ясно, почему именно эта версия так широко разошлась. По-видимому, в неё поверил даже президент.

Остаётся возможность, что в книге просто ошибка. Беда воспоминаний глав государств в том, что их часто пишет не один человек. Память у всех разная, время затуманивает подробности. Но именно в этом случае мне говорили, что одному человеку из управления дали отпуск, чтобы он помог подготовить материал для главы об истории с U-2. И если это всё-таки прошло мимо него, тем удивительнее.

Может статься, генерал Гудпастер неверно понял сообщение; а может быть, кто-то в управлении, не желая принимать суровую правду, предположил, что дело могло обстоять именно так. Если так, то и президенту это следовало подать именно как догадку, и только. А поданное как достоверные разведывательные сведения, да ещё с прибавкой «лётчик доложил» для правдоподобия, это уже тяжкое злоупотребление доверием.

В рассказе Эйзенхауэра есть немало признаков того, что о ходе операции «Перелёт» его извещали не обо всём.

«Ещё одной важной особенностью самолёта была его хрупкость, – пишет Эйзенхауэр. – Отсюда шло предположение (на котором настаивали и ЦРУ, и Объединённый комитет начальников штабов), что в случае беды машина попросту рассыплется. Если что-нибудь пойдёт не так, говорили они, Советам никак не удастся заполучить ни целого оборудования, ни – к несчастью – живого лётчика. Предположение было жестокое, но меня уверяли, что молодые лётчики идут на эти задания с открытыми глазами и что движут ими высокий патриотизм, лихая удаль и некоторые выгоды.»

Уверенность, что самолёт слишком хрупок, чтобы уцелеть, у нас, как уже говорилось, была сильна в начале программы. Но к 1957 году, когда полёты участились, мы знали лучше. Не верили мы к тому времени и в то, что при беде на большой высоте машина рассыплется. Эту мысль развеяла трагическая гибель лётчика-испытателя «Локхида» Роберта Л. Сикера в апреле 1957 года. После катастрофы, в которой погиб Сикер, самолёт остался почти целым. Он был так искорёжен, что ремонту не подлежал, но все части были на месте.

Дальше Эйзенхауэр пишет: «Разумеется, была причина для глубокой тревоги и печали о вероятной гибели лётчика, но не для немедленного беспокойства об оборудовании. Меня уверяли, что упавший самолёт будет уничтожен либо в воздухе, либо при ударе о землю, так что улик шпионажа не останется. В него были встроены устройства самоуничтожения».

Если Эйзенхауэру говорили так, его обманули. Вези мы даже вдесятеро больше двух с половиной фунтов взрывчатки, никакой уверенности, что весь самолёт со всем содержимым будет уничтожен, не было бы. Да и единственное это устройство не было «самоуничтожающимся»: включить его должен был лётчик.

Изумление Эйзенхауэра после заявления Хрущёва было, несомненно, непритворным: «В тот день, в пятницу 6 мая [в субботу 7 мая], господин Хрущёв, вновь выступая перед Верховным Советом, объявил то, чему я не мог поверить. Невредимый лётчик нашего разведывательного самолёта, а с ним и почти вся его уцелевшая аппаратура находились в руках Советов».

Всё говорит за то, что, хотя у президента и спрашивали разрешения на «пакеты» полётов, никто не потрудился доложить ему, как многое переменилось. Например, нигде в его рассказе не помянуто, что мы тревожились из-за советских зенитных ракет – и тревожились давно, – и что мы понимали: русские решат задачу наведения ракет, это лишь вопрос времени.

Опять-таки это лишь моё личное мнение – возможно, ошибочное, ибо всех обстоятельств я не знаю, – но я склонен думать, что, поскольку разрешения на полёты добивались с таким трудом, президенту попросту не сообщали о множестве связанных с ними опасностей: чтобы он, чего доброго, не задумался о том, не прекратить ли всю программу пролётов вовсе.

Из его рассказа у меня складывается и другое впечатление – хоть оно и подразумевается лишь косвенно: Эйзенхауэр считал, что лётчикам приказано убить себя, лишь бы не сдаться в плен.

Но мне трудно поверить, чтобы президент Соединённых Штатов одобрил дело в духе камикадзе.

Единственный вопрос, на который я надеялся найти в его книге ответ, ответа не получил. Почему именно этот полёт был назначен так близко к встрече в верхах?

Но кое-какие следы есть. И они, похоже, подтверждают прежнюю мою догадку: полёт 1 мая 1960 года был нужен не только ради сведений, которые мы могли добыть, – хотя это, бесспорно, было важно, – но и затем, чтобы Эйзенхауэру было чем поторговаться за столом переговоров.

Эйзенхауэр признаёт: «Едва ли не с самого начала мы знали, что Советам о полётах известно…» Зная это, он не мог не понимать, что и этот полёт вряд ли останется незамеченным. Так что моя догадка – что Эйзенхауэр хотел, чтобы Хрущёв знал, что полёты продолжаются, и надеялся сделать из этого рычаг, чтобы в Париже снова выдвинуть план «открытого неба», – была, пожалуй, не такой уж дикой. В России я об этом не знал, но во вступительном слове на несостоявшейся встрече в верхах он сказал:

«Я приехал в Париж, чтобы добиться с Советским Союзом таких соглашений, которые устранили бы надобность во всякого рода шпионаже, включая пролёты. Я не вижу причин использовать этот случай для срыва совещания.

Если из-за позиции Советского Союза окажется невозможным взяться здесь, в Париже, за эту задачу и за другие насущные вопросы, грозящие миру во всём мире, я намерен в ближайшее время представить Организации Объединённых Наций предложение создать воздушное наблюдение ООН для обнаружения приготовлений к нападению. Этот план я и собирался вынести на нынешнее совещание. Такое наблюдение велось бы над территориями всех государств, готовых принять подобный досмотр. Со своей стороны Соединённые Штаты готовы не только принять воздушное наблюдение Организации Объединённых Наций, но и сделать всё, что в их силах, для скорейшего устройства и успешной работы такого международного наблюдения».^[1]

Если Эйзенхауэр и хотел, чтобы Хрущёв узнал о полёте, то надо признать: что бы там ни вышло дальше, этого он добился наверняка.

Кое-какие загадки остаются. Одна из них – зачем Эйзенхауэр разрешил этот полёт.

Есть и другая, в некотором смысле ещё занятнее: был ли полёт U-2 1 мая 1960 года «выдан»?

ЦРУ говорит, что нет. Но и тут есть следы. Доказательными их никак не назовёшь, однако три отдельных – и с виду не связанных – случая наводят на мысль, что это могло быть так. Привожу их здесь единственно как повод для догадок.

В июле 1960 года «исчезли» Уильям Гамильтон Мартин и Бернон Фергюсон Митчелл, два шифровальщика, служившие в Агентстве национальной безопасности. 6 сентября 1960 года они объявились в Москве на пресс-конференции, где выложили множество сведений, будто бы узнанных ими на службе в этом секретном ведомстве. В частности, они утверждали, что АНБ читает шифры сорока с лишним государств, в том числе многих дружественных Соединённым Штатам, вплоть до перехвата переписки различных правительств со своими делегациями в Организации Объединённых Наций.

Русские сообщили мне об их бегстве через день или два после этого – незадолго до перевода из Лубянки во Владимир. Но тогда я не знал, уловка ли это моих тюремщиков, чтобы вытянуть из меня какое-нибудь признание, или бегство и пресс-конференция вправду были.

Подробности дела я узнал лишь по возвращении в Соединённые Штаты: Мартин и Митчелл, оба, как утверждалось, мужеложцы, поступили на службу в Агентство национальной безопасности в начале 1957 года; в феврале 1958-го по причинам, ведомым лишь им самим, они вступили в коммунистическую партию и стали передавать русским секретные сведения.

Полностью эти сведения не обнародовала ни одна из сторон. Но что оба знали о пролётах U-2, сомнений быть не может. Явно действуя по указке Москвы, но выдавая себя за встревоженных государственных служащих, они явились к члену палаты представителей Уэйну Хейсу, демократу от Огайо, чтобы заявить протест против пролётов, – очевидно, в надежде, что он поднимет в конгрессе шум и полёты прекратят. (То, что Советы решились ради этого подставить под удар двух столь удачно устроенных агентов, показывает, до чего отчаянно им хотелось остановить пролёты.)

Агентству национальной безопасности о пролётах было отлично известно: как впоследствии стало явным, АНБ участвовало в обработке и изучении электронных данных, добытых полётами U-2.

Оба к тому времени, когда назначили моё последнее задание, ещё служили в АНБ. Узнали ли они о нём по службе и передали ли своему связному-коммунисту – вопрос, который так и остаётся без ответа. Среди тех, с кем я говорил по возвращении в Соединённые Штаты, был человек из управления, работавший в отделе связи в Адане. Должность у него была начальственная; он знал, что делается. Из любопытства я спросил его о задержке с разрешением президента на этот самый полёт.

Это, сказал он мне, лишь одно из двух, чем этот полёт отличался от прежних. Другое – ошибка, какой быть не должно было вовсе, – вышло из-за того, что оборвалась связь между Германией и Турцией.

Приказы о пролётах шли из Соединённых Штатов в Германию, а из Германии в Турцию – шифром по радио. Из Турции их тем же порядком передавали экипажу в Пакистан. В ночь перед полётом связист, несколько суток кряду не отходивший от аппарата в ожидании президентского разрешения, лёг на несколько часов поспать, оставив за себя помощника. В его отсутствие радиосвязь между Германией и Турцией прервалась. И когда разрешение наконец пришло, человек в Германии передал его в Адану по открытому телефону – то, что запрещено при любых обстоятельствах наотрез. А помощник передал его дальше, в Пешавар.

Связист узнал об этом лишь наутро, придя на службу. Он клялся, что, будь он на месте, когда пришло сообщение, он ни за что не отправил бы его дальше: слишком велика была опасность, что разговор подслушали.

Так что не исключено, что русские знали о моём вылете едва ли не раньше меня самого.

Не один сочинитель уже утверждал, будто полёт выдало само ЦРУ – в рамках некоего громадного заговора с целью сорвать встречу в верхах. Чтобы сказанное выше не подлило масла в эту дикую выдумку, замечу: лучшее – и самое убедительное – свидетельство против неё самое простое: полная неготовность управления к тому, что самолёт может упасть, и последовавший затем «небывалый переполох».

Третье «свидетельство» ставит куда больше вопросов, чем даёт ответов. И всё же оно по-своему самое любопытное. Речь о том, что выдана могла быть высота полёта U-2.

Когда высоту U-2 называют «тайной», слово это требует оговорок. Кроме тех, кто сам был занят полётами U-2, доступ к этим сведениям по роду службы имели и другие: авиадиспетчеры и по меньшей мере часть радиолокационных расчётов на базах, где стояли U-2.

В 1957 году U-2 разместили на новом месте – в Ацуги, Япония.

В сентябре того года семнадцатилетний рядовой морской пехоты был назначен в 1-ю эскадрилью управления авиацией морской пехоты (MACS-1), стоявшую в Ацуги. MACS-1 была радиолокационной частью, в чьи обязанности входило высматривать приближающиеся иностранные самолёты. Среди её техники был высотомерный радиолокатор. Рядовой, обученный оператор локатора, имел к этой технике доступ.

В Японии он пробыл до ноября 1958 года, после чего был возвращён в Соединённые Штаты и назначен в 9-ю эскадрилью управления авиацией морской пехоты (MACS-9) на авиабазе морской пехоты Эль-Торо, Калифорния. Эль-Торо не был базой U-2, но U-2 часто пролетали над этой частью Южной Калифорнии. В Эль-Торо у него был доступ не только к локаторам и к радио– и локационным шифрам, но и к новой высотомерной аппаратуре MPS-16.

В сентябре 1959 года он добился увольнения из морской пехоты Соединённых Штатов «по семейным обстоятельствам».

В следующем месяце он бежал в Советский Союз.

31 октября он явился в американское посольство в Москве и заявил о намерении отказаться от гражданства США. По словам Ричарда Э. Снайдера, второго секретаря и старшего консульского работника, и Джона А. Маквикара, помощника Снайдера, тоже при этом присутствовавшего, в разговоре он упомянул, что уже вызвался рассказать русским всё, что знает о морской пехоте и о своей воинской специальности – работе на локаторе. Он намекнул также, что, быть может, знает кое-что «особо любопытное».

Звали его Ли Харви Освальд.

Через полгода мой U-2 был сбит.

О знакомстве Освальда с высотомерной аппаратурой MPS-16 и с радио– и локационными шифрами (последние после его бегства сменили) говорится в показаниях Джона Э. Донована, бывшего первого лейтенанта, служившего в той же локационной части в Эль-Торо, что и Освальд, – том 8, страница 298 «Слушаний комиссии Уоррена». По словам Донована, Освальд «имел доступ к расположению всех баз на западном побережье, ко всем радиочастотам всех эскадрилий, ко всем тактическим позывным, к относительной численности всех эскадрилий, к числу и типу самолётов в эскадрилье, к тому, кто ими командует, к опознавательному коду для входа в зону опознавания ПВО и выхода из неё. Он знал дальность наших локаторов. Он знал дальность нашей радиосвязи. И он знал дальность локаторов и радиосвязи соседних частей».

Разговор Освальда со Снайдером помянут по меньшей мере трижды в «Докладе комиссии Уоррена об убийстве президента Кеннеди» (страницы указаны по изданию «Нью-Йорк таймс», выпущенному «Макгроу-Хилл» в октябре 1964 года):

Страница 618: «Освальд сказал ему, что уже вызвался сообщить советскому должностному лицу всё, чему научился, будучи оператором локатора в морской пехоте».

Страница 665: «Освальд заявил Снайдеру, что добровольно сказал советским должностным лицам, что откроет им все имеющиеся у него сведения о корпусе морской пехоты и о своей специальности в нём – работе на локаторе».

Страница 369: «Он заявил, что вызвался сообщить советским должностным лицам любые известные ему сведения о действиях корпуса морской пехоты, и намекнул, что, быть может, знает кое-что особо любопытное».

За полгода, прошедшие после встречи в посольстве 31 октября 1959 года, над СССР было всего два пролёта. Тот, что состоялся 9 апреля 1960 года, прошёл без происшествий. Следующий, 1 мая 1960 года, – нет.

Здесь след обрывается – если не считать одной дразнящей зацепки, обнаруженной при работе над этой книгой.

Среди документов комиссии Уоррена в Национальном архиве в Вашингтоне есть документ под номером 931 от 13 мая 1964 года с грифом ЦРУ по государственной тайне: «Секретно»

В ответ на запрос Марк Г. Экхофф, начальник отдела законодательных, судебных и дипломатических документов Национального архива, письмом от 13 октября 1969 года сообщил: «Документ комиссии № 931 по-прежнему засекречен и для работы не выдаётся».

Документ № 931 озаглавлен: «Доступ Освальда к сведениям о U-2».

Бывший президент мог писать об истории с U-2; отставные начальники управления – Даллес, Киркпатрик – могли писать об этом, как и другие, вовсе к программе не причастные. Не мог только тот, кого это касалось напрямую.

В августе 1967 года я снова попросил разрешения написать книгу о пережитом.

На этот раз я надеялся больше. Рэборна сменил Ричард Хелмс, человек, поднявшийся в ЦРУ со ступеньки на ступеньку и, несомненно, смысливший в разведке больше всякого директора со времён Даллеса. Было и другое: похоже, что Хелмса занимала прежде всего разведка, а не политика.

Мне сказали, что запрос передадут «самому» в «наиболее подходящую минуту».

«Сейчас об этом заговаривать не время», – сказали мне по телефону недели через две.

Не подошла минута и в следующий раз, когда они позвонили. За это время северокорейцы захватили «корабль-шпион» «Пуэбло», и правительству, как мне объяснили, меньше всего нужна была новая огласка.

С захватом «Пуэбло» к истории U-2 снова пробудился интерес. Хотя эти два случая различались по крайней мере в одном важном отношении – «Пуэбло» находился вне территориальных вод Северной Кореи, а я забрался в самое сердце России, – сходство напрашивалось само собой. А кое в чём сходство было и не столь очевидное, ибо касалось той части истории с U-2, которую так и не сделали известной. Мне подумалось: сколько же ещё таких «Пуэбло» должно случиться, прежде чем мы усвоим простые уроки, которые следовало извлечь ещё из истории с U-2?

Это и было одной из причин, побудивших меня взяться за книгу. Были и другие. Работа моя не была безопасной; случись со мной что-нибудь – и рассказ, скорее всего, не был бы рассказан никогда. И ещё одно, не последнее по важности: через несколько лет мои дети станут читать об истории с U-2 в школе. Мне хотелось, чтобы они знали правду.

Осенью 1968 года со мной связался Джон Доддс, главный редактор издательства «Холт, Райнхарт энд Уинстон». Доддс знал о прежних переговорах о книге и очень хотел напечатать мой рассказ, если я готов его написать. Я был более чем готов.

Мы со Сью слетали в Нью-Йорк и поговорили с ним. Вернувшись в Калифорнию, я известил управление о предложении «Холта» и в последний раз попросил разрешения напечатать свой рассказ.

Прождав несколько недель, я потерял наконец терпение. Раз уж они помогли приклеить Фрэнсису Гэри Пауэрсу ярлык корыстолюбца, я решил сыграть эту роль. Я написал им с издёвкой, что книгу писать буду и что, поскольку я рассматриваю предложения, а они так рвались книгу задушить, я с радостью рассмотрю и их лучшее предложение.