Текст книги "Операция «Перелёт» (ЛП)"

Автор книги: Курт Джентри

Соавторы: Френсис Пауэрс
сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 23 страниц)

Об этом я и думал рано утром в среду, 27 апреля, укладывая сумку. Если в Будё придётся задержаться на день-другой, понадобятся бритвенный прибор, штатская одежда, документы и деньги. Заглянув в бумажник, я нашёл там немного немецких марок, турецких лир и около сотни долларов. Решив, что этого хватит, я бросил бумажник в дорожную сумку вместе с остальным.

С дозаправкой в Бахрейне дорога в Пакистан занимала часов семь. Барбара, собирая мне еду в полёт, спросила, вернусь ли я к вечеринке.

Я не сразу сообразил, к какой. Осенью 1959 года семейные перебрались из города обратно на базу, и наши вагончики образовали маленький посёлок на краю жилого городка. От близости вечеринки участились. Беда с выпивкой, к несчастью, не только не прошла, но стала хуже. Одну из недавних я пропустил – назавтра был ранний вылет. Барбара пошла всё равно, упала в танце и сломала ногу; нога до сих пор была в гипсе. И всё же она продолжала уверять, что с алкоголем у неё никаких сложностей.

Сложности были. Но я никогда прежде не сталкивался с этим у близких и не знал, как быть. В полёте я умел оставлять личное на земле и целиком уходить в дело, но, уезжая на несколько дней вот так, я за неё тревожился. И не только из-за того, сколько она пьёт, но и из-за того, что она способна натворить, оставшись одна.

Тут я вспомнил. Вечеринка была особая: начальник связи уезжал в Штаты, и ему готовили достойные проводы.

Я заглянул в календарь.

Операция GRAND SLAM, 1 мая 1960 года: рассекреченная карта ЦРУ. Сплошной линией показан пройденный маршрут, пунктиром – намеченное продолжение до Будё, которое пройти не удалось.

Если полёт состоится, как назначено, в четверг двадцать восьмого, я успевал с большим запасом.

Вечеринку назначили только на вечер воскресенья, 1 мая.

Из Турции в Пакистан нас летело больше двадцати человек на турбовинтовом транспортном «Локхид» С-130. Столько людей требовалось на каждый вылет. Кроме командира отряда, штурмана, офицера разведки, врача, старшего механика, механиков, фото– и радиоспециалистов, нужны были связисты, чтобы принять разрешение на полёт, которое шло из Вашингтона через Германию в Турцию, а оттуда шифром по радио в Пакистан.

Устроились в Пешаваре по-походному. Наш ангар стоял на отшибе от остальной базы; там мы и спали на раскладушках и сами варили еду из пайков.

Одно отступление от привычного порядка всё-таки было. Вместо того чтобы пригнать U-2 заранее и держать его в Пешаваре до вылета, мы попробовали новое. Главным образом ради режима, чтобы машина меньше мозолила глаза, её перегоняли в Пешавар накануне вечером, а если полёт не состоится – из-за погоды или по иной причине, – тем же порядком угоняли обратно в Инджирлик.

Машина была лучшая из наших, и это утешало. Если не считать долгого перерыва в пролётах да того, что лететь предстояло через всю Россию, ничем от прежних этот пролёт не отличался. Да и сама мысль о пролёте меня не тревожила. Из первого состава пилотов в Адане я один не перевёлся никуда и не уехал в Штаты. И оттого, что я пробыл там дольше всех, шпионских вылетов – пролётов, «подслушиваний» и «особых» заданий – у меня накопилось больше, чем у любого другого. По числу собственно пролётов мы шли вровень ещё с одним пилотом. Зато позже я мог претендовать на совершенно нежеланное отличие: последний пролёт сделал я.

И всё же оттого, что впервые предстояло пройти Россию насквозь, я испытывал и лишнее возбуждение, и некоторую тревогу. Впрочем, полное доверие к машине помогало.

Взлёт был назначен на шесть утра. В среду я лёг спать часа в четыре пополудни. В ангаре было жарко и шумно; как всегда, я ворочался и спал урывками. В два часа ночи меня разбудил кто-то из узла связи. Я умылся и одевался, когда пришла новая депеша: из-за плохой погоды вылет отложен на сутки.

Целый день мне было решительно нечем заняться.

В четверг я снова лёг рано и снова был поднят в два ночи. На этот раз я успел позавтракать и уже сидел «на шланге», когда пришло второе распоряжение: ещё сутки отсрочки.

В пятницу пополудни, незадолго до отбоя, сообщили, что и в субботу полёта не будет. Ночь за покером и день за книгой и бездельем сняли часть напряжения, накопленного двумя фальстартами. Но не всё. Потому что я узнал ещё и то, что полечу не на той машине, на какую надеялся.

Отступление от заведённого порядка обернулось не лучшим образом. Через определённое число часов налёта самолёт положено ставить на регламент. Мотаясь из Турции в Пакистан и обратно, машина, на которую я рассчитывал, свой ресурс до регламента выбрала.

Взамен в субботу вечером перегнали U-2 номер 360.

После вынужденной посадки на площадке планёрного клуба в Японии номер 360 отправили на локхидовский завод в Бербанке, Калифорния, чинить. А так как в Инджирлике нам как раз недоставало одного U-2 – другая наша машина тоже ушла к «Локхиду» на обслуживание, – 360-й прислали нам.

Это была «кляча»: как следует она не летала никогда. Вечно что-нибудь да не так. Не успевали устранить одну неисправность, вылезала другая. Нынешней её причудой был топливный бак, отдававший не всё горючее. Причём не всегда, а время от времени. Так что пилоту оставалось гадать.

В субботу я опять лёг рано, чтобы опять быть поднятым в два ночи. Вместе с запасным пилотом я плотно позавтракал – пара-тройка яиц, бекон, тосты. Больше есть мне было не суждено до самой Норвегии, часов тринадцать. Врач осмотрел меня и нашёл в полном порядке. На преддыхании к нам с запасным присоединился пилот, перегнавший 360-й накануне ночью, – мой хороший приятель, которого назовём Бобом.

Боб выполнял пролёт 9 апреля, где я был запасным, и присутствовал при том, как я наконец задал офицеру разведки тот самый вопрос, от которого мы столько времени уходили. В этом вылете он был дежурным по взлёту. Помимо прочего, ему предстояло отвечать на мой радиокод: один щелчок – иду по плану, три – возвращаюсь на базу.

В дополнительной постановке задачи нужды не было: карты я изучил, маршрут знал. Ветер немного изменился, и навигацию пришлось поправить; в остальном погода стояла хорошая. Из-за баковой болезни 360-го полковник Шелтон, впрочем, предложил: если перед самой Кандалакшей выяснится, что горючего в обрез, я могу срезать через Финляндию и Швецию и выиграть несколько минут. Что до запасных аэродромов, он сказал, что я могу сесть в Норвегии, Швеции или Финляндии – первое предпочтительнее, второе хуже, третье только в самом крайнем случае, – но прибавил: – Где угодно лучше, чем упасть в Советском Союзе.

Пока меня облачали, я вспомнил про дорожную сумку с бумажником и одеждой и попросил положить её в кабину.

– Серебряный доллар возьмёте? – спросил Шелтон.

Прежде я его не брал. Но этот полёт был другим. Да и полного доверия к машине у меня не было.

– Если что-нибудь случится, – спрашивал я до того у офицера разведки, – иглой можно воспользоваться как оружием?

Он не видел причин, почему бы и нет. Один укол – и смерть почти мгновенная. Как оружие штука вполне действенная.

– Ладно, – ответил я. Шелтон бросил мне доллар, и я сунул его в карман верхнего лётного комбинезона.

Времени поразмыслить об этом у меня с тех пор было более чем достаточно, но я до сих пор не знаю, почему на этот раз решил его взять.

Может, предчувствие?

Около 5:20 утра, с помощью Боба, я забрался в кабину, и сержант по личному снаряжению пристегнул меня.

Пекло немилосердно. Солнце взошло почти час назад.

Боб снял рубашку и держал её над кабиной, стараясь заслонить меня от лучей.

Взлёт был назначен на шесть утра. Я закончил предполётный осмотр и стал ждать. И ждал. Шесть часов миновало, а сигнала всё не было.

Кальсоны на мне давно промокли насквозь. Под шлемом пот тёк по лицу ручьями. Вытереть его было нечем.

Наконец вышел полковник Шелтон и объяснил задержку. Ждали разрешения из Белого дома.

Такое случилось впервые. Когда требовалось согласие президента, оно обычно приходило задолго до вылета.

Раз связи у меня не будет, в навигации приходилось всерьёз полагаться на секстант. Но все расчёты делались под взлёт в шесть утра, и теперь секстант становился бесполезен. К этой минуте я был уверен, что полёт отменят, и уже предвкушал, как выберусь из промокшего от пота костюма, когда в 6:20 пришёл сигнал: взлёт разрешён.

Боб продержал рубашку над кабиной целый час. Когда он опускал фонарь, я прокричал ему спасибо и заперся изнутри. Стремянку откатили, и запуск с взлётом прошли без задержки.

На предельных высотах за бортом было шестьдесят градусов мороза. Немного холода стало пробираться и внутрь. Костюм так и остался сырым и неприятным на весь полёт, но по крайней мере я больше не изнывал от жары.

Включив автопилот, я дозаполнил полётный лист. Номер машины – 360 – и номер задания – 4154 – были вписаны раньше. Теперь я добавил время взлёта: 01:26 по Гринвичу, 6:26 по местному, с пометкой «задержка на полчаса». И поставил дату: «1 мая 1960 года».

Глава пятая

После ответного одиночного щелчка Боба – одна тишина. Странное одиночество: ты знаешь, что связи больше нет.

Подходя к границе, я чувствовал, как нарастает напряжение. Так бывало в каждом пролёте. А перейдя границу, немного отпускаешь себя: почему-то кажется, что если чему и суждено случиться, то случится оно именно там.

Погода внизу оказалась хуже, чем обещали. С русской стороны облака подходили к самым горам сплошным покровом. Разведке это было безразлично – интересного в тех местах мало. А вот навигацию облегчить не могло. Без наблюдения земли нужен был секстант, но пользоваться им я не мог: все астрономические расчёты делались под взлёт в шесть утра. Оставалось идти по времени и курсу. Впрочем, секстантом можно было проверить, верно ли работает компас. Работал он верно.

Часа через полтора я увидел первый разрыв в облаках. Я был юго-восточнее Аральского моря. Шёл чуть правее курса и как раз доворачивал обратно, когда часть неизвестности разрешилась.

Далеко внизу тянулся инверсионный след одномоторного реактивного самолёта. Он шёл быстро, на сверхзвуке, параллельно моему курсу, только во встречном направлении.

Я следил за ним, пока он не исчез.

Минут через пять-десять я увидел ещё один след, снова параллельно моему курсу, но на этот раз в мою сторону. Надо полагать, тот же самый самолёт.

Я почувствовал облегчение. Теперь я не сомневался: они ведут меня локатором, наводят истребитель и передают ему мой курс. Но шёл он так низко, что никакой угрозы не представлял. С моей высоты пилот и увидеть-то меня почти не мог. Если это лучшее, на что они способны, беспокоиться не о чем.

Странно, но ещё до границы у меня было чувство, что они знают о моём приближении.

Любопытно, каково сейчас русским: знать, что я здесь, наверху, и не мочь ничего с этим поделать. Догадаться было нетрудно.

Четыре года U-2 летали над СССР. Бо́льшую часть этого времени, если не всё, советское правительство о нашей работе знало. И даже пожаловаться не могло: пожаловаться значило признать, что помешать нам оно не в силах. Я представлял себе их бессильную злость и ярость. И, представив, разом растерял благодушие.

Впереди, милях в тридцати к востоку от Аральского моря, лежал космодром Тюратам – стартовая площадка большинства важных советских пусков, и ракетных, и космических.

Мы бывали в этом районе не впервые, да и главной целью нынешнего полёта он не был. Но раз уж я оказывался поблизости, его включили в маршрут. Из-за высоких грозовых облаков саму стартовую позицию я не разглядел, зато видел изрядную часть окрестностей. Я включил фотоаппараты. Кое-что добыть удалось, хотя и не всё.

Облака снова сомкнулись и держались сплошняком, пока часа через три полёта не начали редеть; я разглядел клочок земли и город. Радиокомпасом поймал местную станцию. Насчёт неё разведка предупреждала, что данные могут быть неточны: позывной, частота или и то и другое. Позывной оказался неверен, частота верна. Я снова чуть отклонился от курса и снова довернул.

Милях в пятидесяти южнее Челябинска облака кончились. Слева открылся прекрасный вид на Урал. Некогда рубеж между Европой и Азией, горами эти горы были невысокими. Вершины ещё лежали в снегу, а по обе стороны земля зеленела. В России стояла весна. И день был чудесный; вернувшись на курс и оставив облака позади, я немного отошёл.

Как и следовало ожидать, именно тут 360-й повёл себя непредсказуемо. Автопилот забарахлил и стал задирать нос машины. Чтобы это унять, приходилось его выключать, заново триммировать самолёт и несколько минут вести его вручную. Включённый снова, автопилот работал минут десять-пятнадцать, а потом опять уводил управление тангажом в крайнее положение «на кабрирование». Долго машина такого не выдержала бы. Я повторил всё сначала. С тем же итогом. На этот раз я оставил автопилот выключенным.

Значит, если идти дальше, вести самолёт весь остаток пути придётся руками.

Случай был из тех, когда задание прекращают, и надо было решать: разворачиваться или продолжать. Часом раньше решение вышло бы само собой – я бы вернулся. Но я забрался в глубь России больше чем на тысячу триста миль, худшая погода осталась позади, а впереди видимость была отличная.

Я решил идти дальше и сделать то, за чем послан.

Работы и без того хватало: вести навигацию, считать фактическое и расчётное время выхода в точки, включать тумблеры где положено, не спускать глаз с приборов, чтобы сверху не залезть за предел по числу Маха, а снизу не свалиться, – да ещё и колебания скорости били по расходу горючего. А теперь, когда самолёт надо было вести руками, не хватало ещё пары рук.

Заметив огромную нефтебазу, я отметил её на карте. Увидев большой комплекс построек – то ли военных, то ли заводских, – тоже записал, приписав «крупный объект», чтобы не забыть на разборе.

Впереди был Свердловск. Прежний Екатеринбург, где в 1918 году большевики расстреляли царя Николая II с семьёй. Когда-то захолустное селение в стороне от русской жизни, за последние годы город с округой разросся так же баснословно, как Южная Калифорния. Теперь это был крупный промышленный узел, и интерес к нему был особый; я щёлкнул нужными тумблерами.

До того ни один U-2 над этим районом не проходил.

За Свердловском маршрут вёл меня на северо-запад, к Кирову, а оттуда на север – на Архангельск, Кандалакшу, Мурманск и, наконец, на норвежское Будё.

Милях в тридцати-сорока юго-восточнее Свердловска я довернул влево на девяносто градусов, вышел на курс и лёг на следующую съёмочную линию, которая проходила над юго-западной окраиной города.

Шёл ровно четвёртый час полёта.

Заметив аэродром, которого не было на карте, я его отметил. Маршрут вёл прямо над ним.

После разворота полагалось записать время, высоту, скорость, температуру газов за турбиной и показания двигательных приборов. Я как раз их записывал, когда вдруг раздался глухой удар, машину толкнуло вперёд, и кабину и небо залила огромная оранжевая вспышка.

Время нас нагнало.

Вжатый в кресло, я сказал: «Господи, вот теперь мне конец!»

Оранжевое зарево, казалось, длилось минуты, хотя погасло, вероятно, за секунды. И всё же я успел сообразить, что взрыв был снаружи и, судя по толчку, где-то позади машины.

Левой рукой я машинально взялся за рычаг газа, правой держал штурвал и проверил приборы. Все показания в норме. Двигатель работает. Правое крыло пошло вниз. Я довернул штурвал – крыло вернулось. Хорошо. Тут очень медленно начал опускаться нос. Чтобы поднять его, штурвал берут на себя. Я взял – нос продолжал опускаться. Либо перебило тягу управления, либо не стало хвоста. Тогда я понял, что машина мне больше не подчиняется.

Нос всё уходил вниз, и вдруг самолёт тряхнуло так, что меня замотало по всей кабине. Я решил, что отлетели оба крыла. То, что осталось от машины, завертелось – только вверх ногами: нос смотрел в небо, хвост к земле. Перед глазами было одно вертящееся, вертящееся синее небо. Я включил аварийный кислород. Ещё раньше – я и не заметил когда – костюм раздулся, а значит, кабина разгерметизировалась. Теперь он сдавливал меня, а перегрузка – g – выбрасывала меня вперёд, из кресла, к носу.

Пусковая установка зенитно-ракетного комплекса С-75 «Двина» – того самого, что сбил U-2.

Я потянулся к тумблерам подрыва, откинул предохранительные крышки, положил на них руку – и передумал: сперва надо посмотреть, сумею ли я устроиться так, чтобы воспользоваться катапультой. Даже в обычных условиях зазор при катапультировании невелик. А в том положении, в какое меня выбросило, металлические направляющие фонаря над головой срезали бы мне обе ноги. Я попробовал подтянуть ноги – не вышло. Рванув одну ногу обеими руками, я сумел вставить пятку в стремя кресла. Потом так же вторую. Но меня по-прежнему выбрасывало вперёд, из кресла, и вернуть корпус назад я не мог. Глянув на направляющие, я прикинул: катапультируйся я так – ноги отрежет дюйма на три выше колена.

Отрезать их мне не хотелось, но если другого пути наружу нет…

До сих пор страха я не чувствовал. Теперь я понял, что стою у края паники. «Остановись и подумай». Слова эти всплыли сами. Один мой приятель, у которого тоже не заладилось с прыжком, рассказывал, как заставил себя перестать барахтаться и просто продумать выход. Я попробовал – и вдруг увидел очевидное. Катапульта не единственный способ покинуть машину. Можно вылезти! Так вцепился в одно решение, что забыл про другое.

Потянувшись вверх – недалеко, потому что выбросило меня и вперёд, и вверх, и держал меня один привязной ремень, – я отпер и сбросил фонарь. Его унесло прочь.

Самолёт всё вертелся. Я взглянул на высотомер. Стрелка прошла тридцать четыре тысячи футов и раскручивалась очень быстро. Я снова подумал о тумблерах подрыва, но решил сперва расстегнуть привязной ремень, а уж потом включать устройство. Семьдесят секунд – срок недлинный.

Центробежная сила тут же выбросила меня из кабины наполовину, и так резко, что я задел зеркало заднего вида и снёс его. Я видел, как оно улетело. Больше я не видел ничего: лицевой щиток почти сразу покрылся инеем. Что-то держало меня привязанным к самолёту, а что – я разглядеть не мог. Потом вспомнил: кислородные шланги, я забыл их отсоединить.

Машина всё вертелась. Я попытался влезть обратно и включить подрыв, но не смог: перегрузка g была слишком велика. Я потянулся вниз, стараясь нашарить тумблеры. Я знал, что они рядом, дюймах в шести от левой руки, не больше, но просунуть руку под козырёк не удавалось. Ничего не видя, я не представлял, с какой скоростью падаю и как близко земля…

И тут я подумал: сейчас надо просто спасать себя. Брыкаясь и извиваясь, я, должно быть, оборвал кислородные шланги, потому что вдруг оказался свободен – тело просто падало, паря совершенно свободно. Ощущение было приятное, даже пьянящее. Лучше, чем лежать на воде в бассейне, помню, подумал я.

Я, должно быть, был в шоке.

^{ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ}

СССР

Глава первая

Я как раз думал, что пора дёрнуть кольцо, когда меня резко рвануло вверх. Парашют раскрылся сам.

Мысли вдруг сделались острыми и ясными. Парашют был поставлен на раскрытие на пятнадцати тысячах футов – значит, я где-то ниже. А ниже пятнадцати тысяч аварийный кислород из ранца под сиденьем мне уже не нужен, и можно снять лицевой щиток.

Меня сразу поразила тишина. Всё было холодным, тихим, безмятежным.

В школе выживания ВВС учили: как только раскрылся парашют, первым делом посмотри вверх и убедись, что купол наполнился правильно. Делать этого мне не хотелось: парашют был один, и узнавать, что с ним неладно, я не спешил. Но всё же посмотрел. Оранжевые и белые полотнища распустились красиво. Вот только на фоне необъятного неба купол казался совсем маленьким.

Ощущения падения не было. Словно я вишу в небе и не двигаюсь вовсе.

Мимо пролетел кусок самолёта, кувыркаясь и трепеща, как лист. Я решил, что это одно из крыльев. Впрочем, ни размера, ни расстояния определить я не мог: это мог быть и маленький обломок вблизи, и большой поодаль.

Взглянув вниз, я понял, что нахожусь ещё высоко – тысячах на десяти футов.

Внизу лежали пологие холмы, лес, озеро, дороги, постройки и что-то похожее на деревню.

Красивый край. Совсем как у нас. Как иные места в Вирджинии.

Как будто, пожелав, я мог сделать это правдой.

Странное дело. При других обстоятельствах вышло бы даже забавно. Страна огромная, как Советский Союз, с необъятными и почти безлюдными пространствами – а мне угораздило спускаться над обжитым местом.

Вспомнив про карту в кармане, где были отмечены запасные маршруты обратно в Пакистан и Турцию, я снял перчатки, вынул её, тщательно изорвал в мелкие клочья и пустил по ветру. Одной уликой меньше.

Вспомнил я и про серебряный доллар и достал его. Тут-то я и понял, что монета в качестве футляра – затея не такая уж удачная. Какой ещё сувенир на память о пленении американского лётчика-капиталиста лучше новенького блестящего доллара США? Его отберут в первую очередь. Вывинтив ушко, я вытряхнул отравленную иглу и сунул её в карман, где её, может быть, и не найдут, а монету выбросил.

Помню, я подумал: пожалуй, это первый доллар, который я выбросил нарочно.

Помню и другое: интересно, что подумает какой-нибудь русский крестьянин, наткнувшись на него годы спустя, – американский доллар посреди сибирского поля!

Голова, кажется, работала совершенно ясно, только ни на одной мысли не задерживалась. Она перескакивала с одного на другое.

Иногда меня начинало раскачивать, но по большей части я снижался ровно, без болтанки и почти без ощущения падения.

Я снова подумал об игле – не пустить ли её в дело. Вспомнив гибель С-118 и то, как местные едва не линчевали одного из экипажа, я на минуту всерьёз об этом задумался. И всё же надежда уйти меня не оставляла.

Лес был справа. Я пробовал управлять стропами, чтобы снести себя к деревьям: доберусь до них – будет хоть какая-то возможность скрыться. Но ветер гулял. Меня сносило то к лесу, то обратно к озеру. Это тревожило: я знал, что, запутавшись в стропах и со всем своим снаряжением, плыть я не смогу.

Оставалось несколько сотен футов. Я заметил маленький автомобиль, катившийся по грунтовой дороге. Он, похоже, шёл за мной следом. Я видел, как он остановился у деревни и из него вышли двое.

Заметил я и почти прямо под собой вспаханное поле, трактор и двух человек. Один сидел на тракторе, другой стоял рядом и собирал хворост.

До леса мне было уже не дотянуть. Озеро я тоже миновал. Зато явилась новая забота: провода.

И вдруг земля рванулась мне навстречу. Провода я прошёл футах в двадцати пяти, приземлившись примерно на таком же расстоянии от трактора, ударился сильно, а тяжёлый ранец повалил меня, и я приложился головой о землю.

Пока один из мужиков гасил купол, другой помог мне встать. Вскоре подоспела и пара из автомобиля; вместе они помогли снять подвесную систему и шлем. Голова болела, в ушах звенело от быстрого спуска.

До деревни было меньше сотни ярдов. Там, должно быть, была школа: к нам вдруг побежали два-три десятка ребятишек, а следом почти столько же взрослых.

Уйти теперь было немыслимо. Пистолет ещё оставался при мне, но нож крепился к подвесной системе, которую с меня сняли.

Все спрашивали меня разом. По-русски я не говорил и потому не понимал их и не мог ответить. Держались они участливо, но и с любопытством. А когда я не отвечал – я не знал даже, как сказать «спасибо», – было видно, что это их озадачивает.

Один из них поднял два пальца, показал на меня, потом в небо. Подняв глаза, я увидел вдалеке и очень высоко одинокий красно-белый парашют. Второго парашюта на моей машине не было. Разглядеть, есть ли под куполом человек, я не мог и решил, что это как-то связано со взрывом: если по мне стреляли ракетой, возможно, так они спускают её первую ступень. Я покачал головой: я один.

Я продолжал молчать и видел, как недоумение сменяется подозрением. Двое взяли меня под руки и подвели к машине. Один, заметив пистолет поверх костюма, потянулся и забрал его. Я не стал ему мешать. Народу к тому времени набралось больше полусотни.

Машина была маленькая. Уложив парашют и ранец в багажник, мне показали на переднее сиденье рядом с водителем. Человек с пистолетом сел справа от меня. Ещё трое или четверо набились назад.

Проезжая деревню, я знаками показал, что хочу пить. Уже часов шесть-семь я ничего не пил, не ел и не курил. К тому же, будучи уверен, что везут меня в милицию, я хотел оттянуть это как можно дольше.

Мне пришло в голову, что, знай я русский, я мог бы выдать себя за советского лётчика и забрать у них машину. Далеко я бы, наверное, не ушёл – раз известно, что самолёт упал и лётчик выпрыгнул, будут и поисковые группы, и заслоны, – но всё же это было бы лучше нынешнего.

Остановившись у какого-то дома, один из них вошёл и вынес стакан воды. Я с благодарностью выпил, но во рту так и осталось сухо. Я подозревал, что я в лёгком шоке. Меня страшно трясло от напряжения, я смертельно устал. Лётчики на редкость чутки к работе собственного сердца. Моё колотилось – далеко за девяносто ударов в минуту.

Оценить я мог только на глазок. Надеть ремешок поверх высотного костюма трудно, и в полёт я часов не брал. И времени я тоже мог только гадать. Взрыв случился на четвёртом часу полёта. С тех пор прошло почти полчаса.

В Будё меня хватиться ещё не могли.

Один из них предложил мне папиросу. Я взял, заметив на пачке знакомую собаку. «Лайка», – сказал он. Я кивнул: понял. Марку назвали в честь пассажирки «Спутника-2». Сигарета была с фильтром и на вкус очень походила на американские.

В кармане лётного комбинезона у меня лежала пачка «Кента». Я её там и оставил.

Тот, кто отобрал у меня пистолет, вынул его из кобуры и разглядывал. В одно и то же мгновение мы увидели одно и то же: на стволе буквы USA. Я понадеялся, что смысл их ему неведом. Но он пальцем вывел эти буквы по пыли на приборной доске и спросил по-русски то, что могло значить только одно: вы американец?

В багажнике лежал мой ранец. А в нём, кроме прочих легко узнаваемых вещей, – полотнище с американским флагом и надписью «Я американец…» на четырнадцати языках, включая русский. Отпираться было бессмысленно. Я кивнул, и разговор вокруг разом оживился. К счастью, враждебным он не казался. Скорее они поздравляли друг друга с такой знатной добычей.

Дорога была грязная – то ли от весенней распутицы, то ли от недавних дождей, – и нас подбрасывало и заносило на колеях. Мне надо было думать ясно и решить, как вести себя дальше.

Беда была в том, что я оказался совершенно не готов. Я полагал, что, как только станет известно о моём исчезновении, объявят какую-нибудь легенду. К несчастью, нам, лётчикам, никто так и не удосужился сказать, какую именно.

Я решил, что на допросе скажу так: вёл метеорологический самолёт из Пакистана в Турцию, отказал компас, и я, по всей видимости, случайно ушёл не в ту сторону. Что мне поверят, я сомневался – я был больше чем в тысяче трёхстах милях в глубине России, – но другого у меня не было.

К возможности падения нас не готовили вовсе. По-русски я не говорил, обратиться было не к кому. За четыре года работы на управление я лишь однажды получил указание, как быть в случае плена. Да и то оно было вытянуто моими же расспросами и состояло из единственной фразы офицера разведки: «Да рассказывайте им всё, они всё равно из вас это вытянут».

Чёрта с два я собирался так поступать. Я не знал, как и удастся ли мне это вообще, но кое-что я твёрдо решил не отдавать им ни за какую цену.

Проехав с полчаса, мы добрались до другой деревни, побольше первой, с мощёными улицами. Позже я узнал, что упал на землю большого совхоза. Вторая деревня была его центром, а здание, куда меня привели, – сельским Советом. Мы остановились у крыльца, один из мужчин вошёл и вывел человека в форме, которого я принял за милиционера. Поставив меня у машины, он бегло обыскал, нашёл и забрал папиросы и зажигалку, но иглы не заметил.

Меня отвели в одну из комнат и знаками велели раздеться. На этот раз обыск был тщательнее – осмотрели даже швы одежды.

Закончив, высотный костюм они оставили себе, а верхний комбинезон вернули. Надевая его, я как бы невзначай провёл рукой по карману снаружи. И нащупал её. Иглу они снова проглядели.

Несколько человек в комнате были в военной форме. Пока один записывал показания задержавших меня, другой пробовал допрашивать меня по-немецки. Я покачал головой. По-английски, по-видимому, не говорил никто.

Приехал врач – к моему удивлению, женщина лет тридцати. Она послушала сердце, проверила пульс; заметив ссадины на правой ноге, смазала их антисептиком. Когда я показал, что болит голова, она дала мне две маленькие таблетки, с виду и на вкус – аспирин.

Может, мне почудилось. Может, я так отчаянно искал хоть какой-то добрый знак, что сам его придумал. Но я был уверен: взгляд её был сочувственным, будто она понимала моё положение и жалела, что не может помочь.

Поодиночке и малыми группами стали приходить люди, неся куски аппаратуры и обломки самолёта. На иных я различал английские надписи – названия фирм, инструкции по обслуживанию, заводские номера.

Внутри у меня всё сжалось. Один нёс катушку семидесятимиллиметровой плёнки.

Та малая доля правдоподобия, что ещё оставалась у моей легенды, в ту минуту испарилась.

Входя, некоторые доставали книжечки и с гордостью показывали их начальству. Их разглядывали и сравнивали. Это была лишь догадка, но я решил, что это партбилеты, а меньшие номера, вероятно, означают, что владелец состоит в партии дольше прочих.

За всем этим обо мне, казалось, почти забыли.

Но я понимал, что выдаю желаемое за действительное. Ещё много звонили по телефону. Чтобы догадаться, о чём, языка знать не требовалось.

Часа через два меня вывели из здания и посадили в военную машину, похожую на наш джип, только чуть больше. Впереди сидели военный водитель и штатский. Меня посадили посредине заднего сиденья, между офицером и солдатом. У солдата на коленях лежало автоматическое оружие с огромным магазином – может, карабин, но больше похоже на автомат. Палец он держал на спусковом крючке. Следом шла вторая машина. Выехав на дорогу, к нам пристроилась и третья.

Иди мой полёт своим чередом, я был бы сейчас часах в двух от Норвегии.

Везли нас в Свердловск. По флагам, транспарантам и толпам на улицах было ясно, что город что-то празднует. Только тут я вспомнил число и то, что Первое мая – коммунистический праздник.

Здание, у которого мы остановились, – трёхэтажное, со строгим каменным фасадом, – было, несомненно, казённым; таким же его узнали бы и в Соединённых Штатах, и в России. Меня провели в людную комнату на втором этаже. И тут ошибиться было нельзя. Решёток на окнах не было, часть людей была в военной форме, часть в штатском, но властности и уверенности в себе у них было куда больше, чем у всех, кого я встречал прежде. Это была какая-то полиция, по всей видимости КГБ. Тогда я не знал о КГБ ничего, кроме трёх букв да того, что это какая-то русская тайная полиция. Позже я узнал о нём куда больше, чем хотел бы. Полное название – Комитет государственной безопасности; нынешний потомок ЧК, НКВД и МВД.