Текст книги "Операция «Перелёт» (ЛП)"

Автор книги: Курт Джентри

Соавторы: Френсис Пауэрс
сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 23 страниц)

«ЗАЯВЛЕНИЕ ПО ДЕЛУ ФРЭНСИСА ГЭРИ ПАУЭРСА».

Розданное прессе прямо перед сенатскими слушаниями, моё «оправдание» занимало одиннадцать машинописных страниц. Начиналось оно так: «По возвращении из заключения в Советской России Фрэнсис Гэри Пауэрс прошёл самый обстоятельный опрос специалистами ЦРУ и других разведывательных служб, авиационными инженерами и другими экспертами, причастными к различным сторонам его задания и последовавшего пленения Советами. Затем дело было полностью рассмотрено комиссией под председательством судьи Э. Барретта Преттимена – на предмет того, выполнил ли Пауэрс условия своего найма и свой долг американца. Комиссия представила доклад директору Центральной разведки.

В связи с этим делом следует держать в уме несколько основных обстоятельств. Лётчиков программы U-2 отбирали по лётному мастерству, физической выносливости, душевной устойчивости и, разумеется, по надёжности. Их не отбирали и не готовили как агентов разведки, и само существо задания было далеко от привычной шпионской работы. Их дело было вести машину, и дело это было настолько тяжёлым, что по окончании задания физическая усталость становилась опасной при посадке».

Двух абзацев хватило ЦРУ, чтобы снять с себя ответственность и замазать то, что к возможному падению одного из U-2 в России мы были почти совсем не готовы.

А вот дальнейшее меня чрезвычайно заинтересовало.

«Контракты лётчиков предусматривали, что они выполняют работы, какие могут потребоваться, и следуют связанным с ними указаниям и инструктажам, полученным от начальства. Указания были таковы:

а. Если уйти невозможно и пленение неизбежно, лётчику следует сдаться без сопротивления и держаться с пленившими его сговорчиво.

б. Всё время в руках пленивших лётчик обязан вести себя достойно и сохранять уважительное отношение к своему начальству.

в. Лётчикам разъясняется, что они совершенно вольны говорить о своём задании всю правду, за исключением отдельных характеристик самолёта. Им рекомендуется выдавать себя за штатских, признавать прежнюю службу в ВВС, признавать нынешнюю работу на ЦРУ и не пытаться отрицать существо своего задания.

Итак, им было предписано идти навстречу пленившим их в известных пределах, самим судить о том, что стоит попытаться утаить, и не подвергать себя изнурительным враждебным допросам. Установлено, что г-н Пауэрс был проинструктирован в соответствии с этой линией и так и понимал полученные указания».

Настоящее же моё указание, полученное лишь после того, как я сам поднял этот вопрос, было куда короче: «Да рассказывайте им всё, они всё равно из вас это вытянут».

Из формулировок никак не следовало, что я этому совету не последовал и сделал куда больше, чем от меня требовалось.

«Что до отравленной иглы, – говорилось далее в заявлении, – следует подчеркнуть, что она предназначалась прежде всего на случай, если лётчик подвергнется пыткам или иным обстоятельствам, которые, по его собственному суждению, оправдывают уход из жизни. Указания покончить с собой не было, и от него этого не ждали – кроме только что описанных случаев; и я подчёркиваю, что даже брать иглу с собой в самолёт было необязательно: это оставалось на его усмотрение».

Я был рад, что это занесено в документ. И то, что шло дальше, меня тоже не огорчило.

«Действия г-на Пауэрса в прежних заданиях были рассмотрены, и ясно, что он был одним из лучших лётчиков всей программы U-2. Он был искусен и как лётчик, и как штурман и выказывал спокойствие в чрезвычайных обстоятельствах. Его данные с точки зрения надёжности изучены исчерпывающе; исчерпывающе рассмотрены и любые обстоятельства, которые мыслимо могли бы привести к давлению со стороны русских или к переходу на их сторону, – и не найдено никаких свидетельств в пользу предположения, что неудачу его полёта можно отнести на счёт советской разведывательной работы».

Тогда я этого не знал, но последнее утверждение можно было оспорить. Как будет видно дальше, существовали довольно поразительные косвенные свидетельства того, что мой полёт, возможно, был выдан ещё до того, как я оторвался от земли.

Что до исчерпывающего изучения моей подноготной, о нём я узнал ещё на опросах – от одного из тех, кто вёл это расследование. «Держу пари, мы знаем о вас больше, чем вы сами, – заметил он и прибавил: – Поразительно, до чего вы вышли чистым. Я этим делом занимаюсь давно, и такого Джека Армстронга, стопроцентного американского юноши, ещё не видел». Полагаю, это был комплимент.

Дальше в заявлении довольно подробно излагались обстоятельства моего полёта 1 мая 1960 года, и в заключение говорилось: «Что до попыток Пауэрса привести в действие тумблеры подрыва, следует отметить, что из-за ограничений по весу заряд не превышал двух с половиной фунтов, а назначением подрывного устройства было вывести из строя прецизионный фотоаппарат и прочую аппаратуру, а не уничтожить их вместе с плёнкой».

Тут было туманнее, чем мне хотелось бы. Поскольку именно на этом строилось столько попрёков, я надеялся, что управление скажет прямо: даже щёлкни я тумблерами, сам самолёт уничтожен не был бы.

Далее в заявлении говорилось, что единственный сделанный мне укол был, вероятно, не «сывороткой правды», а общей прививкой; что, несмотря на многократные просьбы связаться с американским посольством или с семьёй, меня держали без связи с внешним миром и допрашивали около ста дней. Пересказывая мои слова, документ отмечал: «Он утверждает, что допросы не были жестокими в смысле физического насилия или суровых враждебных приёмов и что в некоторых случаях ему удавалось не отвечать на определённые вопросы. Так, его дознавателей интересовали имена участников проекта, и он говорит, что старался предугадать, какие имена и без того станут известны, и называл именно их – например, имя своего командира и некоторых других сотрудников на базе в Адане, Турция, которые, вероятно, и так были бы известны русским. Однако у него спрашивали и имена других лётчиков, и он говорит, что отказался их назвать на том основании, что это его друзья и товарищи и что, назови он их, они лишились бы работы, – а потому он этого сделать не может. По его словам, такую позицию приняли. Отсюда он делает вывод, что сообщённые им сведения были такими, какие, по всей вероятности, и без того стали бы известны его тюремщикам».

Вот это меня и задело. Весь упор был сделан на те немногие вопросы, отвечать на которые я отказался. А куда важнее было то, что на множество вопросов я отвечал – и отвечал неверно. Двери, которые я захлопывал простым «не знаю»; тупики, куда я их заводил, когда казалось, что они подбираются слишком близко к правде.

Если не считать единственного примера с именами лётчиков, ничто не указывало на то, что я хоть что-то утаил от русских.

Почему нельзя было назвать утаённое, я понимал. Скажи они, например, что я солгал о высоте U-2, – русские могли бы вернуться ко всему этому и, по проводкам локаторов этого и других полётов, установить настоящую высоту, а тем самым, чего доброго, когда-нибудь погубить другого лётчика. То же и с числом пролётов и их целями, и с моей подготовкой по атомному оружию, и с «особыми» заданиями, и так далее.

Но ничего не было бы выдано простой фразой: «По мнению специалистов, проводивших опрос, Пауэрс утаил сведения, имеющие жизненно важное значение для безопасности Соединённых Штатов». Только это, и ничего сверх, – и всё стало бы иначе.

Меня не занимало, объявят ли меня героем. Я сделал лишь то, что считал правильным. Но и то, на что наводили эти туманные, уклончивые формулировки, мне не нравилось. Как «оправдание» оно вышло смазанным и двусмысленным.

Я читал дальше – доклад подходил к своему итоговому суждению:

«Все обстоятельства задания г-на Пауэрса, снижения его самолёта, его пленения и последующих действий были подвергнуты тщательному изучению. Во-первых, Пауэрса много дней подряд опрашивала группа опытных дознавателей, одной из задач которых было оценить его правдивость. Они единодушно высказали мнение, что Пауэрс говорит правду. Во-вторых, должностные лица правительства провели тщательное изучение происхождения, жизненного пути, образования, поведения и характера Пауэрса. В эту работу были вовлечены врачи, специалисты по психиатрии и психологии, кадровые работники, его прежние сослуживцы по ВВС и по проекту U-2. Все они держались мнения, что Пауэрс по своей природе и по своим привычкам человек правдивый. В-третьих, Пауэрс предстал перед комиссией по расследованию и давал показания долго – и по существу, и под перекрёстными вопросами. Комиссия сошлась на том, что он выглядел правдивым, откровенным, прямым, без каких-либо признаков попыток уйти от вопросов или что-то приукрасить. По суждению комиссии, он держался с полнейшей открытостью. В-четвёртых, когда при опросе перед комиссией возникло сомнение в точности одного из его показаний, он с некоторой горячностью сам вызвался пройти проверку на полиграфе, хотя и не любит эту процедуру».

Слова «хотел бы» были явным преувеличением.

«Эта проверка впоследствии была должным образом проведена специалистом, и в ней он был опрошен по всем фактическим обстоятельствам, которые комиссия сочла для расследования решающими. По донесению оператора полиграфа, никаких признаков отклонения от истины в ходе проверки он не выказал. В-пятых, изучение снимка обломков самолёта и прочих сведений о машине, по мнению проводивших его специалистов, не выявило ничего, что противоречило бы рассказу Пауэрса о происшедшем. Комиссия приняла во внимание показания русских свидетелей на процессе в Москве, касавшиеся снижения и пленения Пауэрса, а также технических сторон дела.

Эти показания согласуются с рассказом Пауэрса. Пауэрс сумел указать место близ небольшой деревни, где, по его мнению, он приземлился. Оно сошлось с прежними его показаниями о приметах местности, направлениях и расстояниях, а также с полученными ранее и не известными Пауэрсу независимыми сведениями о том, что некоторые из задержавших его людей жили в этой самой деревне. Имелись и кое-какие сведения из закрытых источников. Часть их подтверждала слова Пауэрса, часть местами с ними расходилась, но расходившееся отчасти противоречило само себе и допускало разные толкования. На части этих сведений и строились многочисленные догадки вскоре после 1 мая, а затем и газетные сообщения о том, что самолёт Пауэрса постепенно снизился с предельной высоты и был сбит русским истребителем на средней. При внимательном разборе выяснилось, что сведения, на которых строились эти сообщения, были ошибочны либо допускали разные толкования. Комиссия пришла к выводу, что не может принять сомнительное толкование, расходящееся со всеми прочими известными обстоятельствами, и потому отвергла эти газетные сообщения как не основанные на фактах».

Наконец-то с подложной версией было покончено. Но не было и намёка на то, кто эту выдумку пустил. И зачем.

Последний абзац заявления гласил:

«Итак, на основании всех имеющихся сведений комиссия по расследованию, рассмотревшая дело г-на Пауэрса, и директор Центральной разведки, внимательно изучивший её доклад и обсудивший его с комиссией, приходят к выводу, что г-н Пауэрс выполнил условия своего найма и полученные им указания в связи с заданием, а равно и свой долг американца в тех обстоятельствах, в каких он оказался. Следует отметить, что сведущие аэродинамики и авиационные инженеры внимательно изучили описание пережитого Пауэрсом и на основании научного разбора заключили, что самолёт U-2, повреждённый так, как он описывает, вёл бы себя при снижении примерно так, как он рассказал. Соответственно причитающаяся г-ну Пауэрсу по условиям контракта сумма будет ему выплачена».

«ЦРУ СНЯЛО С ПАУЭРСА ВСЕ ОБВИНЕНИЯ», – напишут заголовки.

А я сомневался.

Глава третья

— Планы переменились, – взволнованно сообщил мне один из сотрудников. – Перед сенатом вы поедете в Белый дом. У вас встреча с президентом.

Я и без того нервничал, а теперь вдвойне. Газеты много писали о том, как президент Кеннеди встречал двух лётчиков с RB-47, а Пауэрса «обошёл вниманием». Такая встреча, понимал я, могла бы сильно унять эту хулу. Значило это и то, что генеральный прокурор, по-видимому, всё понял. Что меня и вправду отдадут под суд, было, по-моему, крайне маловероятно. И всё же то, что об этом вообще думали, меня тревожило.

Мы ждали лимузинов, чтобы ехать на Пенсильвания-авеню, 1600, когда пришло новое известие. Один из сотрудников сообщил мне: «Звонили из Белого дома. Встреча отменена».

Почему? Он не знал; объяснений не было.

До моего выступления в сенате оставалась пара часов, и раздумывать было некогда. Чтобы заглушить обиду, я сказал себе: может, её просто отложили до конца слушаний. Но сам в это не верил. Что-то произошло.

Лучше бы они об этом и не заговаривали.

Председатель комитета по вооружённым силам Ричард Б. Расселл из Джорджии предусмотрительно передал управлению список вопросов, которые задаст мне вначале, чтобы я освоился. Потом меня попросят рассказать в точности, что случилось в полёте 1 мая. А дальше – как выйдет: члены комитета вольны спрашивать о чём угодно.

Директор ЦРУ Маккоун дал свои показания за закрытыми дверями тем же утром, и тогда же председатели комитетов по вооружённым силам палаты представителей и сената совместно обнародовали моё «оправдание» от ЦРУ, подготовив тем самым почву для моих показаний.

По дороге к старому зданию сената я просмотрел список. Из каких мест Вирджинии вы родом? Где учились в начальной школе и в средней? Где учились в колледже? Я и правда был застенчив: одна мысль о выступлении перед большой толпой пугала меня. Эта маленькая подготовка пришлась очень кстати, и я был благодарен Расселлу за такую предупредительность.

Из машины в здание мы прошли незамеченными. Но, когда мы шли по коридору к залу заседаний сената, один из телевизионных репортёров меня узнал. Через несколько секунд на меня навели камеры и вопросы посыпались со всех сторон.

Я подумал: это же мой первый раз на телевидении! Но, не успев испугаться, вспомнил: нет, не первый. Была Москва. Ты уже должен быть закалённым артистом.

Пауэрс сейчас никаких заявлений не делает, твердил мой сопровождающий, стараясь провести меня мимо. А поговорю ли я с ними после слушаний? Я обещал.

В зале заседаний сената было человек четыреста. Считая председателя Расселла, присутствовало четырнадцать сенаторов: Гарри Флуд Бэрд, Вирджиния; Джон Стеннис, Миссисипи; Стюарт Саймингтон, Миссури; Генри М. Джексон, Вашингтон; Сэм Дж. Эрвин-младший, Северная Каролина; Стром Термонд, Южная Каролина; Роберт К. Бэрд, Западная Вирджиния; Леверетт Солтонстолл, Массачусетс; Маргарет Чейз Смит, Мэн; Фрэнсис Кейс, Южная Дакота; Прескотт Буш, Коннектикут; Дж. Гленн Билл, Мэриленд; и Барри Голдуотер, Аризона.

Когда я сел за стол лицом к ним, кто-то сунул мне модель U-2, и я держал её, пока щёлкали вспышки. Ровно в два председатель открыл заседание.

Председатель Расселл начал: «С камерами покончено. Прошу приставов проследить, чтобы это правило соблюдалось и чтобы съёмок больше не было. Если для этого понадобятся ещё полицейские, мы их вызовем.

Комитет по вооружённым силам через Центральное разведывательное управление пригласил г-на Фрэнсиса Гэри Пауэрса выступить сегодня на открытом заседании.

Прежде чем мы выслушаем г-на Пауэрса, председательствующий хотел бы сделать очень краткое заявление об обстоятельствах этого слушания.

Председательствующий полагает, что можно с полным правом сказать: этот комитет и его подкомитеты старались рассматривать вопросы, касающиеся Центрального разведывательного управления, да и все вопросы национальной безопасности, без всякой показной шумихи.

А потому кому-то может показаться, что нынешнее слушание в этом зале и при таких обстоятельствах для работы комитета не совсем обычно.

Однако в данном случае необходимость исправить некоторые ошибочные представления и дать г-ну Пауэрсу возможность рассказать о пережитом всё, что позволяют требования секретности, ясно показывают: слушание такого рода и в такое время отвечает не только национальным интересам, но и справедливости по отношению к г-ну Пауэрсу…

Господин Пауэрс, после того как вы прошли через публичный процесс в Москве, вам нечего робеть перед собранием ваших сограждан и избранных ими представителей. Надеюсь, вы будете чувствовать себя настолько свободно, насколько это возможно.

От сенатора Бэрда я знаю, что вы вирджинец. Из каких мест Вирджинии вы родом?»

После первых вопросов председатель Расселл попросил меня своими словами рассказать в точности, что произошло 1 мая. Я рассказал: преддыхание, последняя сверка карт, последние указания полковника Шелтона, задержка со взлётом – умолчав, что она вышла оттого, что ждали разрешения Белого дома. Потом я описал сам полёт: инверсионные следы внизу и понимание, что меня ведут локатором, беда с автопилотом, маршрут – и снова умолчал о кое-чём: как я брал радиопривязки, что U-2 впервые проходил над Свердловском. Со мной был Лоуренс Хьюстон, главный юрисконсульт Центрального разведывательного управления, но никакого предварительного наставления от управления, что говорить и чего не говорить, я не получил. Видимо, к тому времени считалось, что я и сам знаю, что щекотливо, а что нет. Мне оставалось гадать, надеясь, что кое-что из этого раньше изложил Маккоун.

Прерываемый лишь редкими уточнениями Расселла, я довольно подробно описал оранжевую вспышку и всё, что было дальше, вплоть до последней неудачной попытки включить тумблеры подрыва. По лицам сенаторов понять, верят они мне или нет, было нельзя. Я знал одно: я говорю правду.

Дальше я рассказал о спуске и пленении, о поездке в Свердловск, о том, как несли мои карты и всякие обломки, о допросах, о своём решении признать, что я служу в ЦРУ, о перелёте в Москву, о Лубянке и о допросах там. Сообразив, что говорю уже очень долго, я остановился и заметил, что у них, вероятно, много вопросов.

У Расселла их было несколько. Со временем у меня выходило неопределённо. Разве у меня не было наручных часов? Нет, ответил я и объяснил, что надеть их поверх высотного костюма трудно и я их не носил. Случалось ли мне переживать погасание двигателя? Да, и тут никакого сходства нет.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ РАССЕЛЛ. Бывало ли когда-нибудь ещё, чтобы вы находились в самолёте и по вам била зенитная ракета, или взрывчатка, или снаряд какого бы то ни было рода?

ПАУЭРС. Насколько мне известно, нет.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ РАССЕЛЛ. Вы никогда не видели, как рвётся зенитная ракета?

Я ответил, что нет, хотя видел это в кинохронике, и добавил: «Я уверен, что в машину ничего не попало. Попади в неё что-нибудь, я, конечно, это почувствовал бы».

У меня был двадцать один месяц, чтобы обдумать этот вопрос, и я был убеждён – как и «Келли» Джонсон, и другие, – что машину вывела из строя ударная волна близкого разрыва. Будь это прямое попадание, я сильно сомневаюсь, что давал бы сейчас показания в сенате.

Пока я говорил, один из сенатских курьеров подал мне белый конверт. Я сунул его в карман и тут же о нём забыл.

Пауэрс даёт показания сенатскому комитету по вооружённым силам, 6 марта 1962 года.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ РАССЕЛЛ. Мне хотелось бы, господин Пауэрс, чтобы вы прояснили дело с иглой. Обязаны ли вы были покончить с собой, если вас возьмут в плен?

ПАУЭРС. О нет. Я не помню в точности, кто в то утро дал мне иглу, но мне сказали: «Возьмите, если хотите». И сказали: «Если что-нибудь случится, вас могут пытать. Может быть, вам удастся спрятать её при себе, и, если увидите, что пыток не выдержите, – быть может, вы захотите ею воспользоваться». Потому я иглу и взял. Но мог и не брать. Брать её мне не приказывали.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ РАССЕЛЛ. Есть ли у вас те указания, которые вы получили в то утро и которые обычно получали перед…

Расселл резко умолк, сообразив, что чуть не помянул о других моих пролётах.

Он имел в виду те три пункта из «оправдания» ЦРУ – о том, как следовало вести себя в случае пленения. По его просьбе я зачитал их для протокола.

Затем Расселл расспросил меня о красно-белом парашюте, который я видел. Раньше, когда об этом зашла речь на опросах, один из разведчиков управления сказал мне, что есть данные: пытаясь достать меня, русские сбили и один из своих самолётов. Источника мне не назвали – сказали лишь, что от своих людей в России они узнали о похоронах лётчика-истребителя, который, предположительно, вёл ту машину.

Это сходилось с моими догадками.

Однако тема была щекотливая – она затрагивала нашу агентуру в самой России, – да и знал я об этом с чужих слов, а потому комитету я об этом не сказал. Я заметил лишь, что второй парашют к моему снаряжению отношения не имел.

Дальше речь пошла о том, как со мной обращались после пленения.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ РАССЕЛЛ. Угрожали ли вам когда-нибудь, пока вас допрашивали?

ПАУЭРС. Прямых угроз не было, но они не давали мне забыть, что это преступление карается смертью. Всякий раз, поминая, они говорили: от семи до пятнадцати лет или смертная казнь, – и забыть об этом не давали.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ РАССЕЛЛ. Выказывали ли вы когда-нибудь нежелание отвечать на их вопросы или отвечали сразу?

ПАУЭРС. На несколько вопросов я отвечать отказался. На многие отвечал с неохотой.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ РАССЕЛЛ. Простите?

ПАУЭРС. На многие отвечал с неохотой; на иные – такие, в которых я и вовсе не видел для них никакого интереса; словом, отвечать я не хотел ни на что.

Я оказался в западне – и не мною поставленной. Мне хотелось сказать больше, но я не мог. Я понятия не имел, сколько рассказал комитету Маккоун. Оставалось надеяться, что он ясно дал понять: важные сведения были утаены.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ РАССЕЛЛ. Это ведь не совсем отвечало вашему указанию идти навстречу пленившим вас, не так ли?

ПАУЭРС. Ну, с таким содействием не стоит перебарщивать…

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ РАССЕЛЛ. В печати вас цитировали так, будто на суде вы заявили, что совершили страшную ошибку, полетев над Россией, извинились перед русским народом и обещали больше так не делать. Это неверная цитата – или вы такое заявление на суде сделали?

ПАУЭРС. Нет, цитата верная. Я сделал это заявление по совету своего защитника, а ещё потому, что сказать «сожалею» было легко: то, что я под этим разумел, и то, что я хотел, чтобы они под этим разумели, было совсем не одно и то же. Больше всего я сожалел, что задание сорвалось; сожалел, что оказался там; и что это вызвало у нас в Штатах столько дурной огласки. Но кое-чего из этого в том заявлении я, конечно, сказать не мог.

Затем Расселл довольно долго расспрашивал меня о заключении, о еде, о том, не считал ли я сокамерника подсадным, о том, как со мной вообще обращались.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ РАССЕЛЛ. Не могу не сказать, что русские обошлись с вами куда мягче, чем я мог бы ожидать по отношению к человеку, взятому при таких обстоятельствах.

ПАУЭРС. Меня это тоже удивило. Я ждал обращения куда худшего.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ РАССЕЛЛ. Я склонен думать, что вам пришлось полегче, чем пришлось бы русскому шпиону у нас при тех же обстоятельствах.

ПАУЭРС. Право, не знаю.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ РАССЕЛЛ. Тут многое зависело бы от того, где ему случилось бы приземлиться. В тех краях, откуда я родом, ему пришлось бы, несомненно, туго.

Затем Расселл передал слово другим сенаторам. Первым выступил седовласый сенатор Солтонстолл из Массачусетса, всем своим видом – внушительный житель Новой Англии.

СЕНАТОР СОЛТОНСТОЛЛ. Господин председатель, господин Пауэрс, у меня, пожалуй, всего один-два вопроса. Я с интересом выслушал ваш рассказ. Я выслушал и то, что нам сообщил г-н Маккоун, что он изложил из несекретного, и выслушал председателя. Вопрос мой таков: верно ли я понял, что, спускаясь на парашюте, вы выбросили свои указания и выбросили карту?

ПАУЭРС. Нет, письменных указаний при мне не было, а карта была, и я изорвал её на очень мелкие клочки и пустил по ветру, пока спускался.

СЕНАТОР СОЛТОНСТОЛЛ. Значит, указания у вас были, так сказать, в голове?

ПАУЭРС. Да.

СЕНАТОР СОЛТОНСТОЛЛ. А был ли у вас портфель или что-нибудь ещё, где лежало прочее – ваша особая еда и всё то, что они потом осматривали?

ПАУЭРС. Да, у меня был так называемый ранец под сиденьем. В нём были складная спасательная лодка, немного еды, вода, спички и ещё кое-что нужное, чтобы, скажем, продержаться на подножном корму или выжить в безлюдной местности.

СЕНАТОР СОЛТОНСТОЛЛ. Иными словами, ничего, кроме аварийного запаса?

ПАУЭРС. Да. Были ещё матерчатые карты – для ухода от преследования.

Я ждал следующего вопроса, а то, что прозвучало, застало меня совершенно врасплох.

СЕНАТОР СОЛТОНСТОЛЛ. Господин Пауэрс, я скажу лишь вот что: выслушав г-на Маккоуна и выслушав вас, я воздаю вам должное как мужественному, достойному молодому американцу, который выполнил свои указания и сделал всё, что мог, в крайне трудных обстоятельствах.

Я сумел выговорить «Большое спасибо», но голос сорвался. Его слова глубоко меня тронули. Если не считать сказанного с глазу на глаз Алленом Даллесом, это была первая похвала, которую я услышал после возвращения.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ РАССЕЛЛ. Сенатор Бэрд?

СЕНАТОР БЭРД. Председатель весьма умело осветил дело, и вопросов у меня нет. Но я хочу присоединиться к сенатору Солтонстоллу и сказать, что этот свидетель, г-н Пауэрс, выступил превосходно. Он был откровенен; и меня очень радует, что г-н Маккоун показал перед комитетом, что, насколько ему известно, вы не совершили ничего, что противоречило бы полученным вами указаниям или интересам нашей страны.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ РАССЕЛЛ. Сенатор Смит?

СЕНАТОР СМИТ. Господин председатель, мои вопросы уже прозвучали, благодарю вас.

Затем сенатор Стеннис расспросил меня о Гриневе, моём защитнике: «Он оказал вам ценную услугу, не так ли?»

ПАУЭРС. Право, не знаю. Я никогда не доверял ему больше, чем всем остальным.

СЕНАТОР СТЕННИС. Я хочу сказать: он сообщал вам сведения, разговаривал с вами, – и вы считаете, что на суде вам было легче, чем было бы без его помощи. Так ли это?

ПАУЭРС. Право, не знаю.

СЕНАТОР СТЕННИС. Вы, я полагаю, уже поняли, что в то время, когда всё это случилось, у нас тут поднялась некоторая шумиха – не слишком большая, но всё же, – и не во всём для вас благоприятная. Вы об этом знали?

ПАУЭРС. Я слышал об этом с тех пор, как…

СЕНАТОР СТЕННИС. Это лишь предисловие к тому, что я хочу сказать: я с удовлетворением узнал, что вы были полностью оправданы теми людьми, которые лучше всех умеют судить о ваших действиях и об истинных обстоятельствах, – вашим начальством и теми, кто вас нанял. Мало того, они установили, что вы исполнили все свои обязательства перед страной, – и нам здесь, а думаю, и всему американскому народу отрадно об этом узнать и знать, что это правда. Уверен, вам от этого очень хорошо на душе.

ПАУЭРС. Всё то время, что я там пробыл, я помнил одно: «Я американец».

СЕНАТОР СТЕННИС. Вы американец.

ПАУЭРС. Верно.

СЕНАТОР СТЕННИС. И гордитесь этим?

ПАУЭРС. Верно.

Зал разразился рукоплесканиями, которые длились несколько минут. Они с лихвой перекрыли те аплодисменты, какими в Москве встретили мой десятилетний приговор.

Задав несколько вопросов об обломках самолёта, сенатор Кейс перешёл ко времени вылета. Я надеялся, что сенаторы сами прольют на это свет: мне, как и всем прочим, было любопытно, почему разрешение дали так близко к встрече в верхах. Но, кроме того, что я объяснил, что именно погода определила день вылета, ближе к ответу мы не подошли.

Сенатор Саймингтон, который однажды побывал в Инджирлике, но которому отказали в сведениях об отряде 10–10, поскольку у него не было «служебной необходимости их знать» (отказ, весьма впечатливший его тем, как поставлена у нас секретность), задал целый ряд технических вопросов о взрыве. Что, по-моему, его вызвало? – спросил бывший министр военно-воздушных сил. Я заметил, что русские «много-много раз напирали на то, что достали меня первой же ракетой, но напирали так усердно, что я склонен этому не верить».

На опросах мне говорили, что, по сведениям наших источников в России, всего по мне было выпущено четырнадцать ракет. Правда это или нет, я не знал. Но подозревал, что ракета была не одна.

СЕНАТОР САЙМИНГТОН. Возможно ли, что в вас попали дважды – сперва на большой высоте, скажем, близким разрывом, а потом ещё раз на меньшей?

ПАУЭРС. Нет.

Я произнёс это «нет» со всей возможной твёрдостью.

СЕНАТОР САЙМИНГТОН. Вы сделали всё, что могли, чтобы уничтожить самолёт, но из-за перегрузок, которые вы тогда испытывали, вы просто не сумели дотянуться до органов управления. Так ли это?

ПАУЭРС. Да, именно так.

СЕНАТОР САЙМИНГТОН. Господин председатель, я хотел бы присоединиться к вам и к другим членам комитета и отдать должное г-ну Пауэрсу за то, как он держался в этой злосчастной истории. Больше вопросов у меня нет.

СЕНАТОР БУШ. Господин председатель, вопросов у меня нет, но я тоже хотел бы сказать, что, выслушав сегодня доклады г-на Маккоуна и удивительный рассказ г-на Пауэрса, я убеждён: он вёл себя образцово и в согласии с высочайшими понятиями о служении своей стране; и я поздравляю его и с тем, как он держался в плену, и с благополучным возвращением в Соединённые Штаты.

Затем сенатор Джексон спросил меня, пытались ли русские обратить меня в коммунизм. Я ответил, что прямых попыток как таковых не было, но все известия доходили до меня только из коммунистических источников. Он попросил меня описать и моё освобождение, что я и сделал, заметив, что лишь перейдя черту, я узнал, что это был обмен и что в нём участвует Абель.

СЕНАТОР ДЖЕКСОН. Господин председатель, в заключение хочу сказать, что присоединяюсь к прозвучавшим здесь словам. По-моему, из того, что мы услышали утром и сейчас, совершенно ясно: г-н Пауэрс выполнил условия своего договора.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ РАССЕЛЛ. Сенатор Билл?

СЕНАТОР БИЛЛ. Господин председатель, вопросов у меня нет. Но я хочу присоединиться к вам и ко всему комитету и отдать должное г-ну Пауэрсу за то, как разумно он себя держал. Я был на утренних слушаниях и убеждён, что он был с нами вполне откровенен; я его поздравляю.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ РАССЕЛЛ. Сенатор Термонд?

СЕНАТОР ТЕРМОНД. Вопросов нет, господин председатель.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ РАССЕЛЛ. Сенатор Голдуотер?

СЕНАТОР ГОЛДУОТЕР. Вопросов у меня нет.

После нескольких вопросов о советском правосудии и об отсутствии в России суда присяжных председатель Расселл спросил: «Есть ли ещё вопросы у кого-нибудь из членов комитета?» Вопросов не было.

Из четырнадцати присутствовавших сенаторов семеро – Солтонстолл, Бэрд из Вирджинии, Стеннис, Саймингтон, Буш, Джексон и Билл – заявили для протокола, что, по их убеждению, я исполнил свои обязательства и по договору с ЦРУ, и как американец. Председатель Расселл, хотя никакого заявления и не сделал, дал понять своё согласие самим складом вопросов. (После слушаний он сказал репортёрам, что согласен: условия договора я выполнил.) Каковы бы ни были личные мнения остальных сенаторов – Смит из Мэна, Термонда, Эрвина, Бэрда из Западной Вирджинии, Кейса и Голдуотера, – высказывать их вслух они не стали. Однако позже, вскрыв конверт, поданный мне во время слушаний, я нашёл в нём сенатский бланк. Карандашом на нём было написано: «Вы хорошо послужили своей стране. Спасибо. Барри Голдуотер».