Текст книги "Операция «Перелёт» (ЛП)"

Автор книги: Курт Джентри

Соавторы: Френсис Пауэрс
сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 23 страниц)

Annotation

Новое издание воспоминаний лётчика Фрэнсиса Гэри Пауэрса, впервые вышедших в 1970 году, – полный рассказ о событиях, ставших самым шумным шпионским делом холодной войны. Сбитый над Свердловском 1 мая 1960 года, Пауэрс прошёл через шестьдесят один день изнурительных допросов в КГБ, открытый процесс, приговор за шпионаж и начало десятилетнего срока. Почти два года спустя правительство США добилось его освобождения, обменяв на осуждённого советского разведчика Рудольфа Абеля. Это напряжённый и честный рассказ о человеке, которого многие соотечественники считали предателем и который в итоге стал героем холодной войны.

Фрэнсис Гэри Пауэрс

ПРЕДИСЛОВИЕ

ПРОЛОГ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвёртая

Глава пятая

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвёртая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

ЧАСТЬ ЧЕТВЁРТАЯ

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвёртая

ЧАСТЬ ПЯТАЯ

ЭПИЛОГ

Редакторы серии

Другие книги серии «Авиационная классика»

Авторские права

notes

1

2

Фрэнсис Гэри Пауэрс

в соавторстве с Куртом Джентри

ОПЕРАЦИЯ «ПЕРЕЛЁТ»

^{ВОСПОМИНАНИЯ ОБ ИНЦИДЕНТЕ С U-2}

Сью, подарившей этой истории счастливый конец

Памяти

Бастера Юджина Иденса,

погибшего в катастрофе U-2

на авиабазе ВВС Эдвардс, Калифорния,

в апреле 1965 года

ПРЕДИСЛОВИЕ

Первого мая 1960 года – в традиционный праздник Первомая – американский самолёт-разведчик U-2 прошёл высоко над Советским Союзом, фотографируя стратегические объекты. Это был двадцать четвёртый полёт U-2 над СССР с момента первого пролёта почти четырьмя годами ранее. Машину вёл тридцатилетний Фрэнсис Гэри Пауэрс. Бывший лётчик-истребитель ВВС США, Пауэрс был самым опытным пилотом U-2 в программе самолётов-разведчиков: около шестисот часов за штурвалом этой машины. Его считали и одним из самых уважаемых пилотов программы – за лётное мастерство и за порядочность.

Спокойное небо на высоте более семидесяти тысяч футов над СССР, недосягаемой для любого советского истребителя, внезапно раскололось: рядом с самолётом Пауэрса разорвалась зенитная ракета. Тяжело повреждённая машина потеряла управление. Воспользоваться катапультой Пауэрс не смог и с огромным трудом выбрался из падающего, вращающегося самолёта. Он благополучно приземлился, был вскоре схвачен и доставлен в Москву.

Гибель U-2, который пилотировал Пауэрс, оказала громадное влияние на ход холодной войны. В конце 1950-х годов Соединённые Штаты при президенте Дуайте Д. Эйзенхауэре и СССР при премьере Никите С. Хрущёве двигались к сближению. После успешной встречи лидеров двух сверхдержав в Женеве в июле 1955 года в холодной войне наметилась оттепель. В сентябре 1959 года Хрущёв побывал в Соединённых Штатах: осмотрел Конгресс и кукурузные поля Айовы, встретился со звёздами на съёмочной площадке в Голливуде. Он пригласил Эйзенхауэра с детьми и внуками посетить Советский Союз.

Это потепление между сверхдержавами оборвалось разом, едва сбили Пауэрса. Американская легенда о заблудившемся метеорологическом самолёте очень скоро обнаружила себя как беззастенчивая ложь. Хрущёв лично отправился в Нью-Йорк, чтобы осудить пролёты с трибуны Организации Объединённых Наций. Пауэрса судили и признали виновным в шпионаже. Эйзенхауэр, которого Центральное разведывательное управление в этом деле изрядно подвело, взял ответственность на себя. Давно готовившаяся встреча в верхах в Париже в середине мая обернулась провалом: Хрущёв потребовал от президента извинений.

Последовавшие разоблачения пролётов стали для Советского Союза одновременно триумфом и конфузом: один из прославленных американских самолётов-разведчиков был сбит, но почти четыре года – с 4 июля 1956 года – U-2 летали над советской территорией безнаказанно.

Двадцать три успешных пролёта имели жизненно важное значение для национальной безопасности США. Проникая сквозь «железный занавес», опустившийся над Советским Союзом и его восточноевропейскими сателлитами, U-2 давал точные разведывательные данные о советской программе стратегических бомбардировщиков, а затем и о программе межконтинентальных баллистических ракет. Кроме того, стратегические объекты, известные лишь по немецким картам начала 1940-х годов и по ещё более старым документам, удавалось засечь с высокой точностью.

В книге «Операция „Пролёт“» Фрэнсис Гэри Пауэрс дал не имеющее равных описание программы U-2, подготовки её пилотов и самих разведывательных полётов – над СССР, а также над Ближним Востоком и даже над некоторыми «дружественными» странами. Картины его зримы, а манера повествования захватывает.

Эта книга – весомый вклад в историю авиации.

Норман Полмар автор книги «Самолёт-шпион: рассекреченная история U-2»

ПРОЛОГ

Авиабаза Тёрнер, Олбани, Джорджия, январь 1956 года

На службе доску объявлений просматриваешь вполглаза, надеясь не встретить там своей фамилии, потому что она означает одно из двух: либо ты где-то напортачил и это всплыло, либо на тебя навесили дополнительные обязанности.

В тот день я вернулся на базу после обычного тренировочного полёта на реактивном истребителе F-84F; проходя мимо доски, заметил новый список. В нём значилось: «Пауэрс, Фрэнсис Гэри, лейтенант».

Мне надлежало явиться к майору в штаб авиакрыла на следующее утро к 08:00. Без объяснения причин.

Было и некоторое утешение: моя фамилия оказалась не единственной. В списке стояло ещё несколько пилотов.

Наутро мы собрались у кабинета майора за несколько минут до восьми. Сколько ни ломали голову, никакого необычного прегрешения вспомнить не смогли – во всяком случае такого, в котором были бы виновны все разом.

Майор сразу перешёл к делу. Некие люди хотели побеседовать с нами о возможном предложении работы.

– А почему именно мы?

Потому, ответил он, что мы отвечали определённым требованиям: отличная лётная квалификация; офицеры запаса с бессрочным контрактом; допуск к совершенно секретным сведениям; плюс налёт сверх положенного на одномоторных одноместных машинах.

Мы принялись задавать вопросы. Майор оборвал нас. Он сожалеет, но это всё, что он может сказать; разве что – если нам интересно – когда и куда явиться.

Позже, за кофе, мы пытались в этом разобраться, сойдясь лишь на одном: работа лётная. Всё прочее выглядело определённо странно.

ВВС не имели обыкновения устраивать своим офицерам собеседования на стороне.

Ещё загадочнее было то, что встречи предстояли каждому в отдельности, в разное время, не в служебные часы, а вечером, и не на базе, а в мотеле под Олбани – «Рэдиум-Спрингс-Инн» на Рэдиум-Спрингс-роуд. Мне назначили на 19:00: подойти к коттеджу № 1, постучать, назвать себя и спросить «мистера Уильяма Коллинза».

Коттедж № 1 стоял в конце ряда.

Я постучал, испытывая скорее любопытство, чем что-либо ещё.

Открывшему дверь мужчине было под сорок: среднего сложения, около пяти футов десяти дюймов ростом, черноволосый и – как и двое других, которых я разглядел в комнате за его спиной, – в штатском.

– Мне велено спросить мистера Уильяма Коллинза, – сказал я, чувствуя себя слегка глупо.

– Я Билл Коллинз, – ответил он. – А вы, должно быть… – Он умолк и выжидающе посмотрел на меня.

– Лейтенант Пауэрс.

Жестом пригласив меня войти, он представил остальных.

Мы обменялись рукопожатиями, и я сел на предложенный стул.

Говорил, судя по всему, от лица всей группы Коллинз.

– Полагаю, вам не терпится узнать, к чему всё это?

Я признал, что так и есть.

– Боюсь, рассказать я могу немного, во всяком случае пока. Скажу вот что. Вас и ещё нескольких пилотов отобрали в организацию, которой поручено особое задание. Дело рискованное, но патриотическое. Если решите к нам присоединиться, вы сделаете для своей страны нечто важное. Платить будут больше, чем вы получаете сейчас.

– Вот, пожалуй, и всё, что я могу сказать сегодня. Мы хотели бы, чтобы вы переспали с этой мыслью. И если интерес не пропадёт, позвоните мне завтра сюда, в мотель; тогда договоримся о новой встрече.

Несмотря на скудость сведений, всё сказанное Коллинзом сильно задело во мне тягу к приключениям. Ни намёка на то, что это будет за работа и на кого придётся работать, но походило на что-то вроде «Летающих тигров» – отряда, который Ченнолт сколотил в Китае перед Второй мировой. Мне это определённо было интересно, о чём я Коллинзу и сказал.

– Нет, – возразил он, – не решайте сейчас. Подумайте ночь. Да, и ещё одно. Вы уедете за границу на восемнадцать месяцев и не сможете взять с собой семью.

Я был женат всего девять месяцев, и брак не заладился. Я вовсе не был уверен, что он переживёт долгую разлуку.

Детей у нас с Барбарой не было. Это неважно. А вот будущее нашего брака было важно, и рисковать им, как мне казалось, мы не могли.

Я сказал Коллинзу, что из-за этого последнего условия вынужден отказаться.

Коллинз ответил, что сожалеет, но, если я передумаю, я знаю, как его найти. Уже на пороге он добавил, что обсудить предложение с женой я могу, а вот больше – ни с кем, и он будет за это признателен.

Дома я рассказал Барбаре о таинственном собеседовании и о своём решении. Сказал и о том, насколько заманчивым мне показалось предложение, хотя я и понятия не имел, на кого буду работать и чем заниматься. К моему удивлению, она разделила мой пыл – правда, по причинам менее авантюрным и более житейским.

Лишние деньги нам не помешают, заметила она. И я не мог не согласиться. Хотя она работала и вместе мы получали около семисот долларов в месяц, жили мы, как и большинство семей военных, не по средствам. Незадолго до того мы внесли первый взнос за новую машину; остаток ещё предстояло выплатить.

Пока меня не будет, предложила она, можно перебраться к матери, сохранив место секретаря в Центре снабжения морской пехоты. А поскольку жизнь за границей почти всегда дешевле, чем в Штатах, а платить мне будут больше, мы, пожалуй, скопим и на машину, и, глядишь, на первый взнос за дом.

– И восемнадцать месяцев – это не вечность.

Барбара, когда хотела, умела быть весьма убедительной. А меня и без того тянуло согласиться.

Вопреки предостережению Коллинза, наутро за кофе только об этом и говорили. Несколько пилотов уже отказались – из-за разлуки с семьёй. Остальные, включая меня, не определились, но сгорали от любопытства.

Догадки о характере работы были столь же разнообразны, сколь и нелепы. Но это оставались догадки. Коллинз дал нам ровно столько, чтобы раззадорить любопытство. Не больше.

В тот же день я позвонил и договорился о новой встрече – на вечер.

По дороге в мотель я размышлял об этих беседах. Хотя главной причиной столь необычной обстановки была, по-видимому, секретность, я не сомневался: психологический эффект Коллинз с товарищами тоже учли. Вечер, непривычное место, всё в стороне от обыденной рутины – это будоражило.

Но загадок с меня было довольно. В этот вечер я твёрдо решил получить внятные ответы.

Коллинз их дал. Даже больше, чем я рассчитывал, и без всяких расспросов.

Он начал с того, что он и двое остальных – сотрудники Центрального разведывательного управления. Если меня примут, работать я буду по контракту с этим ведомством.

О Центральном разведывательном управлении я не знал ничего, кроме того, что это сверхсекретная государственная служба, которую чаще всего называют по первым буквам – ЦРУ.

Впечатление это на меня произвело, но виду я старался не подавать.

Что до ВВС, продолжал Коллинз, то, если по окончании контракта я захочу вернуться, всё будет устроено так, чтобы я ничего не потерял – ни выслуги в звании, ни стажа к пенсии. Короче говоря, я вернусь в том же звании, что и мои однокашники, а время в ЦРУ зачтётся как служба.

Теперь конкретика. Во-первых, меня переучат на совершенно новую машину —

Для лётчика, влюблённого в полёты, – а я был именно таким, – мало на свете слов волнительнее. Но Коллинз нашёл ещё.

– на самолёт, который поднимется выше, чем поднимался хоть какой-нибудь самолёт до него.

Тут меня было уже не удержать.

На время подготовки в Соединённых Штатах мне положили полторы тысячи долларов в месяц. По прибытии за границу сумма возрастала до двух с половиной тысяч.

Я так опешил, что не нашёлся с ответом. Даже с боевыми надбавками это было куда больше всего, на что я мог рассчитывать в ВВС; почти столько же получал командир пассажирского лайнера!

Коллинз, похоже, прочёл мои мысли – что я прикидываю, какая же работа требует такой оплаты.

– Как только закончите подготовку, вас отправят за границу. Отчасти ваша работа будет состоять в разведывательных полётах вдоль границ России: чувствительнейшая аппаратура на борту будет перехватывать сигналы радиолокаторов и радиостанций.

– Но это лишь часть, – продолжал он. – Главная ваша задача – летать над Россией.

Ошеломлённый, я слушал, как он рассказывает: во время этих «пролётов» специальные фотоаппараты будут снимать русские оборонительные рубежи, стартовые позиции ракет, дислокацию войск…

Трудно передать, что я почувствовал в ту минуту. Я принадлежал к тем – а таких, полагаю, было немало, – кто считал холодную войну самой настоящей войной, с настоящими целями, и кто видел, что после патовой ничьей в Корее свободный мир эту войну проигрывает, отдавая коммунизму страну за страной.

Известие о том, что правительство Соединённых Штатов задумало столь смелую и дерзкую разведывательную операцию, изрядно вернуло мне веру в его бдительность.

Я был поражён. И безмерно горд – не только тем, что меня выбрали для такого дела, но ещё больше самой своей страной: у неё хватило духу и решимости сделать то, что она считала необходимым и правильным.

Коллинз говорил дальше. Огромные пространства России оставались тёмным пятном. После Второй мировой за Уралом выросли исполинские промышленные и военные комплексы – целые города, которых не видел ни один чужой глаз. Кроме скудных сведений, поступавших изнутри Советского Союза, узнать, что Россия готовит в военном отношении, на что она способна и к чему нам надо быть готовыми, если начнётся война, было неоткуда. Ко времени Пёрл-Харбора мы хотя бы примерно представляли себе военную мощь Японии. С Россией всё обстояло иначе. После того как Советы отвергли предложенный президентом Эйзенхауэром в 1955 году план «Открытого неба», и была задумана операция «Перелёт» – чтобы восполнить этот пробел.

– Что вы об этом думаете теперь? – спросил он.

– Я в деле. Ни за что на свете такого не упущу. Я всю жизнь мечтал о чём-нибудь подобном!

И это не было преувеличением. Попроси меня об этом просто как лётчика ВВС, на добровольных началах, мой пыл и готовность не убавились бы ни на йоту.

– Возьмите ещё ночь на размышление, – предложил Коллинз.

– Незачем, я решил.

– Мы хотим, чтобы вы были уверены. Если завтра будете думать так же – позвоните. Тогда и поговорим.

Очевидное он мог бы и не добавлять, но добавил: на этот раз наш разговор нельзя обсуждать ни с кем, даже с женой.

Спал я в ту ночь мало. Рано утром я позвонил ему с ответом.

Третья и последняя наша встреча в мотеле прошла вполне по-деловому. Как всегда, говорил в основном Коллинз.

Мне следовало съездить в Вашингтон на инструктаж и кое-какие проверки. На следующей неделе будет отдан обычный приказ по ВВС, откомандировывающий меня туда на несколько дней. Он и прикроет моё отсутствие на базе, и обеспечит оплату проезда. Настоящие же указания – куда явиться в Вашингтоне и когда – устно передаст тот самый майор, с которого всё началось. Ехать в штатском. Номер в гостинице забронируют. Записаться там я должен под именем «Палмер, Фрэнсис Г.» – фамилия вымышленная, имя и инициал настоящие. Удостоверение на это имя, где я значился гражданским служащим министерства ВВС, выдадут перед поездкой.

И снова Коллинз предупредил мой вопрос. Жёны от природы любопытны, а потому я мог сказать своей, что у меня будет ещё несколько месяцев, чтобы закончить дела и устроить всё необходимое. Мог назвать и размер жалованья, сказать, что буду работать на правительство – но ни при каких обстоятельствах не упоминать Центральное разведывательное управление – и что дело моё будет состоять в разведывательных полётах вдоль границ России. Ровно столько, чтобы она чувствовала себя посвящённой и понимала, насколько важна полная секретность. Не больше. Что до остальных – родителей, друзей – легенду для них мне дадут позже. А пока молчать.

Коллинз сообщил также, что сам выйдет на связь, когда понадобится. Если же мне зачем-нибудь потребуется найти его – есть телефонный номер, который следует запомнить. Там ответят в любой час дня и ночи.

За время наших встреч я несколько раз назвал Центральное разведывательное управление «ЦРУ». И каждый раз Коллинз слегка морщился. Сам он и остальные говорили только «правительство» или, чаще всего, «управление». Почти незаметно для себя я перенял ту же привычку.

Я усваивал науку.

Вот так, полагаю, и делаются шпионы.

^{ЧАСТЬ ПЕРВАЯ}

УПРАВЛЕНИЕ

Глава первая

Я никогда не считал себя шпионом, хотя в известном смысле такой взгляд, пожалуй, наивен: операции «Перелёт» суждено было изменить многие привычные определения шпионажа, перекинув мост от эпохи глубоко законспирированного агента «плаща и кинжала» к эпохе целиком электронного спутника-шпиона в небесах.

Мальчишкой я примерял на себя самые разные роли, но, любопытное дело, роли шпиона среди них не было. Оглядываясь назад, я, однако, вижу почти неизбежность в цепочке событий, приведших меня к двери того мотеля.

Я родился 17 августа 1929 года в Бердине, штат Кентукки, в самом сердце угольного края Аппалачей, вторым из шести детей Оливера и Иды Пауэрс. Остальные пятеро были девочками. Единственному же мальчику по стопам отца пойти не полагалось. Сколько себя помню, мне предстояло стать врачом – не по собственному выбору, а потому, что так решил отец.

Пауэрс-школьник, лет тринадцати.

Доводы его были просты: врачи зарабатывают, и семьи их нужды почти не знают. Проведя большую часть жизни в шахте, он знал только самую суровую сторону жизни.

Решимость эту закрепил случай, едва не стоивший ему жизни, когда я был ребёнком. Он работал тормозным на «моторе» – электровозе, тягавшем сцепки угольных вагонеток, – и в его состав врезался другой мотор; ударом отца прижало к своду выработки. Когда шахтёры наконец его вызволили, оказалось, что у него тяжело повреждено бедро. Но ни хромота, ни возвращавшаяся боль из шахты его не выгнали: другой работы не было. Одной из первых моих обязанностей мальчишкой, в Хармоне, штат Вирджиния, было каждое утро подниматься к шахте и узнавать, будет ли сегодня работа. Годы стояли депрессионные, и чаще всего её не было. Иногда по ночам я слышал, как родители говорят не о том, где взять следующий доллар, а где взять следующие пять центов. Случались дни, когда не хватало и на буханку хлеба.

К счастью, ни мне, ни сёстрам не довелось мучиться завистью. У наших друзей и соседей было немногим больше. Край был бедный.

Оттого что я рос единственным мальчиком среди пяти девочек, я сделался порядочным одиночкой. Главным моим занятием было чтение. История, исторические романы – другие времена, другие края – завораживали меня. Одно из самых горьких разочарований детства я пережил, прочитав об открытии Антарктиды адмиралом Бэрдом. Выходило, что неоткрытых миров больше не осталось, что все великие открытия уже сделаны.

Почти всё время, свободное от книг, я проводил на воздухе. Вместе с другими мальчишками я купался в местных речках и ручьях, ловил рыбу, понемногу охотился – на кроликов, белок, птицу, – но больше всего любил уйти один и бродить по Камберлендским горам. Лучше же всего было сесть на край высокого утёса на склоне и глядеть поверх долин. Оттуда мир виделся в такой перспективе, какой в повседневности мне было не найти.

Зелёный, холмистый, богатый лесом – прекрасный это был край, пограничье Вирджинии и Кентукки. Вернее, был бы, если бы не шахты. Их присутствие отравляло всё: воду в ручьях, надежду в жизни шахтёров. Они уродовали землю и старили раньше срока таких людей, как мои отец и мать.

Но даже с вершины горы никаких иных горизонтов для себя я не различал. Послушный сын, я принял отцовское решение, что стану врачом, хотя эта перспектива не занимала меня нисколько.

Была у отца и вторая мечта – самому выбраться из шахты. Он пробовал не раз, даже завербовался рядовым в армию на три года за двадцать один доллар в месяц. Но всякий раз возвращался под землю.

Та же непоседливость сидела и во мне. В отрочестве её подстегнули два случая.

Лет в четырнадцать мы с отцом ненадолго поехали по Западной Вирджинии и проезжали мимо аэродрома под Принстоном. Там шёл праздник, и большой щит зазывал прокатиться на самолёте за два с половиной доллара. Я упросил отца отпустить меня в воздух. В конце концов он сдался. Шла война, шахты работали на полную, и с деньгами стало не так туго.

Самолёт, показавшийся мне тогда невероятно большим, был «Пайпер-Каб». Лётчица с высоты моих четырнадцати лет выглядела старухой, хотя ей было, наверное, около двадцати. Мой восторг был так очевиден, что она продержала меня в воздухе вдвое дольше положенного. Отец вспоминает, что, когда мы приземлились, я сказал ему: «Пап, я оставил там своё сердце». Сам я этих слов не помню, но, скорее всего, так и было: точнее мои чувства не выразишь. В этом было что-то совсем особенное. Как лазать по горам, только лучше.

Впрочем, как ни понравилось мне это, к каким-то решениям о будущем оно не привело: будущее было решено за меня.

В 1945 году, когда я учился в предпоследнем классе, отец устроился на оборонный завод в Детройте и перевёз туда семью. Это был совсем другой мир, не Аппалачи. Патриотическая лихорадка тех дней оказалась заразительной: все вокруг что-то делали для страны. Все, кроме меня. Хотя я и был уверен, что отец никогда не даст согласия, я твёрдо решил на будущий год, окончив школу, уйти во флот.

Но в 1945 году война кончилась, и мы вернулись в Камберленды, где я и доучился последний класс – в Гранди, штат Вирджиния.

Я был горько разочарован тем, что Вторая мировая прошла мимо меня.

Чувство это только окрепло, когда осенью я поступил в колледж. Миллиган-колледж под Джонсон-Сити на востоке Теннесси, как и все тогдашние учебные заведения, был набит вернувшимися с войны ветеранами, и у каждого имелись в запасе рассказы о фронтовых подвигах. Я им завидовал. Похоже, я родился слишком поздно для всего важного.

Учиться в колледже мне, по правде, не хотелось; я просто уступал отцовскому намерению сделать из меня врача. Курс подготовки к медицинскому я одолел, но еле-еле: душа к нему не лежала. К тому же дома бедны были почти все. В колледже дело обстояло иначе. У других имелись машины, новая одежда, деньги на карманные расходы. Всё, что зарабатывал я, – официантом, посудомойщиком, натирая и надраивая полы, словом, на обычной студенческой подёнщине, – уходило на жизнь. Мне шёл двадцатый год, и хотелось встать на собственные ноги, оборвать родительские завязки, стать самостоятельным.

Юношеский бунт мой случился не разом, а по частям. Первая пришлась на лето между школой и колледжем: понимая, что отцовских сбережений не хватит, я взялся за единственную работу с приличным заработком. Она же была единственным, чем, по клятве отца, его сын не займётся никогда: работа в шахте.

В школе я играл левым гардом в футбольной команде. В Миллигане занялся лёгкой атлетикой: стометровка, двести двадцать ярдов, прыжки в длину, эстафеты 440 и 880 ярдов. Пещер в округе хватало, и я увлёкся спелеологией. Жажду приключений это не утоляло, а только распаляло.

Миллиган был церковным колледжем и по части развлечений уступал большинству других.

А на медицинской подготовке их не было и подавно – во всяком случае для меня. Чтобы стать врачом, нужен особый склад человека. Каким бы он ни был, у меня его не оказалось. На третьем курсе, к великому неудовольствию отца, я бросил подготовку к медицинскому, оставив в качестве профильных два предмета, которые меня и вправду занимали, – биологию и химию.

Летом, дома, я нанимался на всякие стройки: помогал возводить мост через реку; укладывал железнодорожный путь; бил тоннель в горе между Вирджинией и Кентукки; ставил эстакаду-типпл – устройство, которое сортирует, промывает и грузит уголь. Ни одна из этих работ не годилась мне в профессию. Всё чаще я подумывал уйти на службу – хотя бы до тех пор, пока не решу, чего хочу по-настоящему. С того первого полёта в воздух я больше не поднимался, но восторга того не забыл. На последнем курсе я подал в лётные курсанты ВВС, прошёл испытания, выдержал их и был принят. Оставалось только подписать бумаги, что я и намеревался сделать сразу после выпуска.

Наконец-то, казалось, я вырвусь.

Тем временем отец совершил собственный, куда более важный прорыв. Несколькими годами раньше он вошёл в долю в сапожной мастерской, а со временем выкупил и долю компаньона. Пока отец был в шахте, мастерскую держала открытой мать, собирая заказы к его возвращению со смены. В конце концов починка обуви стала для него основным занятием – и он вырвался-таки из шахты.

А вот того, что его единственный сын тоже хочет перемен, он принимать отказывался.

В ту пору моя семья жила в Паунде, штат Вирджиния, – или в Зе-Паунде, как говорят местные. Века назад река здесь образовала излучину в виде подковы. Индейцы сообразили, что стоит перегородить горловину изгородью – и получится природный загон, по-английски pound, для лошадей. Первые белые поселенцы обратили те же триста акров в пашню. Мой дед владел там небольшой фермой с начала века. Перебравшись на кусок его земли, родители смогли выращивать собственные овощи, добавляя их к заработку сапожной мастерской.

Кроме семьи, в Паунде меня ничто не держало. Понимая это, отец напомнил, что дома меня не было целых четыре года, и убеждал, что ради матери я обязан пожить дома хотя бы несколько месяцев.

И снова я оказался послушным сыном, хотя далось мне это уже труднее. Скрепя сердце я упустил случай попасть в лётные курсанты.

В июне 1950 года я получил в Миллигане диплом бакалавра наук; северокорейцы вторглись в Южную Корею; и, пока многие мои однокурсники записывались добровольцами или были призваны, я устроился спасателем на бассейн в соседнем Дженкинсе.

Началась война, и даже отцу стало ясно, что рано или поздно служить мне придётся. Слегка сменив тактику, он принялся уговаривать меня дождаться призыва: тогда в армии пришлось бы отслужить всего два года, тогда как самый короткий контракт в ВВС был четырёхлетним.

Но я хотел летать. В октябре того же года, через два месяца после двадцать первого дня рождения, я наконец вырвался – завербовался в ВВС США на четыре года.

После начальной подготовки на авиабазе Лэкленд под Сан-Антонио, штат Техас, меня отправили на авиабазу Лоури в Денвере, штат Колорадо, в школу аэрофотослужбы. По её окончании я получил назначение в Уэстовер, штат Массачусетс, где работал лаборантом фотолаборатории.

Ещё в Лоури я вторично подал в лётные курсанты. Разрешение наконец пришло, и в ноябре 1951 года я отправился на учёбу в Гринвилл, штат Миссисипи.

Курсантская школа была суровой – намеренно суровой. Но благодаря плотной работе я вылетел самостоятельно всего после двадцати часов налёта. Самолётом был Т-6 – большая машина в 550 лошадиных сил, наследие тридцатых, когда она числилась истребителем первой линии. Последние десять часов инструктор почти не касался управления. И всё же сознание того, что его нет, что заднее сиденье пусто и я совсем один, стало настоящим потрясением – а следом накатила громадная уверенность в себе: помощь мне и правда не нужна, машина полностью в моих руках. Одна из подлинных радостей полёта, чувство, которое не пропадает, а лишь настаивается с годами, – это удовлетворение от полной ответственности, от того, что зависишь только от себя.

Но задолго до того, как я это осознал, – ещё на пробеге после первого самостоятельного вылета – я знал: летать я буду всю жизнь.

За шестью месяцами начальной лётной подготовки последовали ещё шесть месяцев повышенной – на авиабазе Уильямс в Аризоне, где я освоил Т-33 и F-80. Выпустившись из курсантов в декабре 1952 года – с серебряными крылышками над левым нагрудным карманом и новенькими блестящими нашивками второго лейтенанта на плечах, – я был направлен на авиабазу Люк под Финиксом, в школу воздушной стрельбы на F-84G, с предписанием в Корею.

На середине обучения меня свалил аппендицит. Из-за пропущенного в госпитале времени меня перевели в следующий поток. К моему выпуску подписание перемирия было делом дней.

И снова мне казалось, что я упустил случай повоевать, показать себя.

Когда предложили выбрать место службы – мирная Корея, Мэн или Джорджия, – я выбрал последнее и в июле 1953 года прибыл в 468-ю стратегическую истребительную эскадрилью 508-го стратегического истребительного авиакрыла на авиабазу Тёрнер под Олбани, штат Джорджия.

Затем были школа выживания в Хейзлхерсте, штат Джорджия, и школа выживания повышенной ступени на авиабазе Стед под Рино, штат Невада. Кроме обычной науки выживания – как продержаться с минимумом припасов в безлюдной местности, как прыгать с парашютом (пока с пятидесятифутовой вышки), – были и добавочные уроки, извлечённые из опыта Корейской войны: на случай плена. Нам рассказали о методах «промывания мозгов» и велели составить список вопросов, по которым нас можно было бы наверняка опознать, если, к примеру, нас захватят, а потом дело дойдёт до обмена пленными. Это были личные мелочи, которых противнику знать неоткуда: девичья фамилия матери, дни рождения родных, на какой позиции я играл в школьной футбольной команде, как звали тренера. Тогда, когда никакой войны не предвиделось, казалось маловероятным, что многое из этого мне пригодится. А кое-что из того, чему меня учили, я надеялся не применить никогда. В октябре 1953 года меня особым приказом направили на сверхсекретную базу Сандия в Нью-Мексико – на «курс применения DD50». За обманчиво скромным названием стояло вполне определённое обучение: как подвешивать и сбрасывать атомные бомбы с истребителя. Курс, включавший лекции о том, как атомная бомба устроена и как она подрывается, поневоле давал не только представление о размахе нашей ядерной готовности, но и весьма отчётливую картину оперативных планов США на случай войны.

Пауэрс – лётчик-истребитель ВВС США, начало 1950-х годов.

И не просто картину. По определённому сигналу тревоги мне надлежало явиться в назначенное место, где меня уже ждал бы заправленный самолёт с ядерным грузом на борту. В порядке подготовки мне выдали навигационные карты, чтобы я затвердил наизусть свой маршрут. И меня подробно ознакомили с моей персональной целью – по ту сторону железного занавеса.