Текст книги "Темное королевство (ЛП)"
Автор книги: Коул Джаггер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 21 страниц)
– Селеста вернулась.
Ноэль моргает, внезапно становясь тихим и неподвижным. Его брови глубоко изгибаются, когда его глаза встречаются с моими.
– Ты, блять, издеваешься надо мной.
Я качаю головой.
– Почему?
– Не будем об этом.
Он настороженно смотрит на меня, пока пьет.
– Я думаю, мы определенно поговорим об этом.
Я отворачиваюсь.
– Черт, – бормочу я себе под нос, отхлебывая половину оставшегося пива, и прохладный влажный воздух оседает на моем голом торсе. – Все будет хорошо. Я просто не ожидал, что так получится.
– Ну, ни хрена себе. – Его взгляд становится любопытным. – А если серьезно, то чего, блять, она хотела?
Я медленно выдыхаю, пытаясь успокоить себя.
Не получается. Но это сосредотачивает меня, и медленно, я чувствую, как ярость застывает, как обычно застывает холодная, смертоносная, стальная кромка лезвия.
– Она хотела накормить меня с ложечки всякой ерундой, вообще-то.
Ноэль вскидывает бровь, поднимая бокал и осушая его.
– Какого черта?
Я качаю головой.
– Понятия не имею.
Но я точно собираюсь это выяснить.
ГЛАВА 4
4
– Добрый вечер, мисс Ганьон.
Мне всегда нравилось, как звучит девичья фамилия моей матери. Она также хорошо подходит для анонимной регистрации в отеле.
Я улыбаюсь швейцару, который открывает мне парадный вход в отель Dorchester.
– Спасибо.
– Конечно, мисс.
Надев солнцезащитные очки и обмотав голову шарфом в стиле Одри Хепберн, я иду к частному лифту, который поднимет меня в мой номер. Пока мой желудок не заурчал, напоминая мне, что я почти не ела с тех пор, как... ну, я даже не знаю.
Последние несколько недель прошли как в тумане, особенно после смерти Амира.
Мой муж, который на самом деле никогда не был моим мужем.
Потому что на самом деле мы никогда не были женаты.
Я имею в виду, что было достаточно юридических документов, чтобы признать, что мы были в браке, для всех замыслов и намерений. Но на самом деле мы никогда не занимались браком. Не потому, что его отцу и моему было все равно – им было не все равно. И они оба хотели этого.
Но официальное соединение нас в священный брак было просто еще одной вещью после пятидесяти или около того контрактов, договора о неразглашении и различных других юридических документов, которые мы с Амиром подписали в течение той первой туманной, разбитой сердцем недели после моего отъезда из Аскота. И к тому времени, когда мы добрались до этой части – собственно, вступления в законный брак – Нэссер и мой отец ушли заниматься другими делами, оставив нас одних.
Чего мы так и не сделали.
Я все еще была опустошена после того, как мне показали правду об Адриане. Но даже со всей моей душевной болью и ненавистью к мальчику, который выпотрошил меня, я смогла хотя бы сказать Амиру, что уже состою в законном браке.
Амир, конечно, тоже не хотел проходить через это. По очевидным причинам и потому, что его тоже принуждал к этому отец. Поэтому, когда этот день настал, он заплатил мировому судье, чтобы тот подделал документы и не сказал ни слова.
Амир, возможно, и умер три недели назад.
Но мой муж жив и здоров.
Потому что независимо от того, испытываю я ненависть или нет, страдаю или нет, едкий дым нашего прошлого все еще щиплет мне глаза или нет, мужчина, за которого я тайно вышла замуж в восемнадцать лет, все еще мой муж. Просто последние четыре года я провела вдали от него. И не было ни одного дня, когда я думала о том, хочу ли я его никогда не встречать или хочу, чтобы он нашел меня.
Это был ад.
Но я полагаю, что могло быть и хуже. Мужчина, с которым мне пришлось играть роль жены, мог быть кем-то ужасным.
Или кем-то, кто был заинтересован в физической близости со мной.
Мы с Амиром не были особенно близки. Но в каком-то странном смысле мы были друзьями. Никто из нас не старался стать лучшими друзьями или что-то в этом роде. Но когда ты живешь с кем-то четыре года, ты не можешь не стать другом. Честно говоря, это было почти как пример идеальных соседей по комнате.
Он по большей части держался сам по себе, и я тоже. Я была прикрытием, когда он тайно приглашал Магду. Или бывали случаи, когда мы с Амиром случайно оказывались на том же эксклюзивном курорте, что и Магдалена – разумеется, под чужим именем. Я просто оставалась в ее номере, а она и Амир жили в нашем.
Они оба всегда давали понять, что будут рады помочь мне тем же самым – если я захочу привести домой мужчину или полететь на Бали, чтобы закрутить роман, Амир будет моим помощником.
Но я никогда не желала этого.
Я отдала свое сердце и тело одному мужчине. И даже после того, как он все испортил и разорвал в клочья то, что у нас было, я больше никого не хотела.
Боже, я чертова идиотка.
– Мисс Ганьон?
Я моргаю, быстро выныривая из собственных мыслей, чтобы неловко улыбнуться портье.
– Простите. Я хотела спросить, обслуживаете ли вы номера.
– Конечно, мисс Ганьон. Наши фирменные люксы имеют круглосуточный доступ к удобствам. Мне прислать меню?
– Знаете что? Я просто возьму два блюда из того, что шеф-повар порекомендует сегодня вечером. И макароны с сыром, если можно.
– Очень хорошо, мисс Ганьон, – радушно улыбается женщина.
– О, и бутылку вашего лучшего французского Шардоне.
– Конечно. Я сейчас же распоряжусь, чтобы вам все прислали.
– Вино сначала, пожалуйста. И два бокала.
Когда позолоченный VIP-лифт поднимается на верхний этаж отеля, я выхожу и с помощью карточки-ключа открываю дверь огромного роскошного номера, в котором мы остановились.
Я имею в виду, что технически я сейчас обладаю состоянием более миллиарда долларов, и на мою жизнь покушались. Думаю, мне можно раскошелиться на роскошные номера и хорошее вино.
К тому же, безопасность и, что более важно, конфиденциальность, которые приходят с проживанием в номере, обычно занимаемом главами государств, совершенно необходимы, когда над моей головой нависла угроза.
Внутри я снимаю каблуки и поворачиваюсь, чтобы пройти по деревянному полу к окнам и полюбоваться потрясающим видом на Лондон.
Я так и не дохожу до них. Вместо этого я громко задыхаюсь, когда моя босая нога опускается на розовую шпильку высотой в полдюйма.
– Чертова Барби... – Я поморщилась, сдерживая боль, когда посмотрела вниз на коллекцию вещей куклы, которую я совершенно не заметила за диваном.
– Эй?
– Это всего лишь я! – шепотом кричу я через огромную гостиную в направлении спален.
Я слышу, как дверь в коридоре открывается и тихонько закрывается. Через минуту в комнату заходит знакомое лицо и единственный друг, который был у меня четыре года.
– Прости, Адель, я не хотела тебя напугать.
Адель улыбается, небрежно отмахиваясь от моего беспокойства, хотя она выглядит так, будто я только что напугала ее до смерти. Что вполне справедливо. Сегодня я не рассказала Адриану о том, что не только у меня над головой висит угроза.
– Далия уже спит? Я только что заказала нам еду в номер и взяла ей макароны с сыром на случай, если она еще не спит.
Облегчение заливает ее лицо, когда она проводит рукой по животу.
– О Боже, merci. Я не понимала, что умираю от голода, пока ты это не сказала.
Элегантно цветочный французский акцент Адель плывет по комнате.
– Она только что спустилась.
– Как ты думаешь, я могла бы...?
Она усмехается.
– Давай, давай. Она крепко спит.
Широко улыбаясь, я сжимаю плечо Адель, проходя мимо нее и спускаясь в холл. Я тихо открываю закрытую дверь спальни, чувствуя, как холодная жестокость этой ночи исчезает, когда я смотрю на свою трехлетнюю крестницу, уютно устроившуюся в одеяле.
Мягкий поворотный ночник в углу мягко отбрасывает на стены туманные розовые и голубые зайчики, давая мне достаточно света, чтобы не наступить на другие модные аксессуары Барби, когда я на цыпочках подхожу к кровати. Я наклоняюсь, откидываю в сторону ее прекрасные темные волосы, чтобы нежно поцеловать ее в лоб.
– Спокойной ночи, маленькая любовь.
Я на цыпочках выхожу, тихо закрываю дверь и возвращаюсь к Адель, как раз когда раздается стук в дверь номера.
Адель побелела. Я тоже, на короткое время, пока не вспомнила о своем разговоре внизу.
– Все в порядке, это просто обслуживание номеров.
Адель выдыхает с шумом.
– Я принесла нам вино.
Конечно, когда я смотрю в глазок, это посыльный отеля, держащий поднос с бутылкой Шардоне со льдом и двумя бокалами. Мужчина улыбается, когда я открываю дверь.
– Добрый вечер, мисс Ганьон. Куда мне...
– Я сама. Спасибо.
Взяв поднос, я закрываю дверь и несу его к дивану, где Адель закатывает глаза.
– Ты одна из самых богатых женщин в мире, и все еще не позволяешь кому-то другому открывать для тебя вино.
– Да, потому что у меня две руки, которые работают, и я не беспомощная идиотка.
Она смеется, качая головой, пока я вставляю штопор и ловко открываю вино сама.
Адель забавляет моя неспособность быть – или, скорее, моя незаинтересованность в том, чтобы быть одной из тех богатых людей, которые сами ничего не могут сделать. На самом деле это раздражало Амира, который вырос с мышлением, что если у тебя есть деньги, это значит, что ты буквально ничего не должен делать для себя в жизни.
Я имею в виду, что я тоже выросла в богатстве. Просто мне никогда не было комфортно наблюдать, как кто-то за зарплату выполняет простые задачи, которые я более чем способна сделать сама. В моих глазах это не роскошь и не власть. Это лишь проявление лени.
– Ну, если ты не хочешь наслаждаться этой вкуснятиной...
– О, просто налей вина, сучка.
Я хмыкаю, наливая в оба бокала, прежде чем передать один Адель.
– À ta santé. – За твое здоровье.
– За тебя.
Мы звеним бокалами, и я делаю глубокий глоток великолепного, маслянистого вина. Мы пьем в тишине минуту или две, хотя я могу сказать, что вопрос прожег дыру в ее лбу.
Не потому, что мне нравится заставлять ее волноваться. А потому, что я вернулась без ответа, на который мы оба надеялись, прежде чем я отправилась стучаться в дверь Адриана и умолять его о помощи.
Наконец, когда мой бокал почти опустел, я выдохнула, посмотрела вниз и медленно покачала головой.
– Это было...
Ужасно. Замечательно. Изнуряюще. Возбуждающе.
– Это было неправильно. Сделать ему сюрприз было плохой идеей. Я дам ему день или два, а потом посмотрю, смогу ли я организовать настоящую встречу...
– Селеста, – тихо говорит Адель.
Ее рука скользит по дивану и нежно сжимает мою. Когда я поднимаю взгляд, ее глаза полны сострадания.
– Как ты? Я имею в виду, после встречи с ним...
– Я в порядке.
Ложь. Ложь, которую я плохо прикрываю еще одним большим глотком вина.
Я медленно выдыхаю.
– И есть другие варианты, которые могут быть лучше, в любом случае.
Она молча кивает, глядя на меня.
– Ты знаешь, что ты не должна нам ничего из того, что ты сделала после...
– Я должна.
Я поворачиваюсь к ней, мое лицо переполнено эмоциями.
– Нет, Селеста...
– Да, я должна.
Потому что женщина моего возраста, сидящая рядом со мной, спасла мне жизнь три с половиной года назад. В буквальном смысле. И когда она слышит эту густоту и эмоции в моем тоне, я могу сказать по тому, как мерцают ее глаза, что она знает, о чем я говорю.
– Ты бы сделала то же самое для меня, – тихо говорит она, пока шрам на моем запястье покалывает.
– Конечно, сделала бы. Но так случилось, что именно ты сделала это для меня. И даже несмотря на это, дело не в том, что я тебе что-то должна. Ты мой лучший друг, и я люблю тебя, если ты забыла.
Она усмехается.
– А я еще люблю Далию, как будто она моя родная дочь.
– Да, я знаю, – бормочет она, ее голос задыхается от тех же эмоций, которые застревают в моем горле.
Я бросаю взгляд по коридору в сторону спальни, где она спит: Далия, девочка, которая играла такую же важную вымышленную роль в очень публичной жизни, как и я последние четыре года.
Я играла роль заботливой жены.
Она играла мою дочь.
Ты родила от него гребаного ребенка.
Мои губы сжались, когда яд, содержащийся в словах Адриана, кислотой прожег мой желудок.
Когда все только произошло – когда я ушла из дома и была втянута в эту ложь, играя жену Амира, – Нэссер хотел, чтобы мы с его сыном скрепили наш союз детьми. Это развеяло бы все сомнения в законности нашего брака.
Вот только я не могу.
Иметь детей, то есть – я даже не знала об этом до того, как частный семейный врач Эль-Сайед осмотрел меня, чтобы подготовить к плану Нэссера относительно внуков. Очевидно, у меня неправильная форма матки, из-за которой вероятность зачатия настолько астрономически мала, что может быть даже равна нулю процентов.
Через две недели меня познакомили с Адель.
В то время она была похожа на сильную, властную, свободную женщину, которая сидит сейчас рядом со мной. Когда мы впервые встретились, Адель была экономкой Нэссера в его роскошном особняке в Париже.
Его экономкой.
Его жертва.
Его пленницей.
Она провела год, фактически запертая в этом доме, даже когда он жил в другом месте. А когда он был в Париже, он превращал ее жизнь в ад.
Нэссер Эль-Сайед был садистским куском дерьма. Но Адель сильнее, чего, я думаю, не осознает даже она сама. Она выдержала год, в течение которого Нэссер избивал ее, пытал и подвергал сексуальному насилию.
Потом она поняла, что беременна от него.
Нэссер собирался заставить ее прервать беременность и, возможно, убить ее. Пока он не увидел возможность. И вдруг проклятие Адель и мое проклятие стало благословением для нас обоих, и ее назвали Далия.
Девочка, рожденная в результате ужасных событий и травм, стала светом нашей жизни. Публично она была моей дочерью. С зелеными глазами ее матери, которые были так похожи на мои, и темными волосами отца, которые подходили к волосам Амира, это было просто.
Но единственное требование, которое мне удалось поставить за последние четыре года, – это то, что Адель будет моей няней на полный рабочий день. Куда бы ни пошла Далия, она была рядом. К счастью, она никогда не была рядом с Нэссером.
Это было самое малое, что я могла сделать, особенно после того, как она спасла меня в момент окончательной темноты.
Итак, в течение последних четырех лет это была моя семья: Адель, Далия и я.
Мы вместе выживали.
Когда все случилось с Нэссером, а затем с Амиром, я схватила двух единственных дорогих мне людей – их, и мы убежали. Теперь мы здесь, с планом А в дымящихся обломках у моих ног.
– О других возможных вариантах, – осторожно говорит Адель, ее бровь сморщилась от беспокойства. – Могу ли я спросить?
– Возможно, ты не захочешь.
Она сглатывает, ее губы кривятся.
– Ты и твоя сестра...?
– Нет. Нет.
Грустная, горькая улыбка приподнимает одну сторону моего рта.
Сложные отношения – это не совсем то, что касается нас с Матильдой. Как и мы никогда не были близки, хотя это один из самых точных способов описать отношения между моей сестрой и мной. И это было еще до того, как я провела четыре года в плену, без единого контакта.
Да, порой сердце разрывается от мысли, что я никогда не видела двух своих племянниц – Наоми, ровесницу Далии, и восьмимесячную Кору – особенно сейчас, когда моя сестра развелась, после того как ее муж-ублюдок сбежал с другой женщиной.
Казалось после того как наш отец вычеркнул ее из своей жизни и из своего завещания после развода, мы должны были сблизиться.
Но семья – сложная штука. И в каком-то смысле, возможно, это хорошо, что сейчас мы с Матильдой достаточно сильно отдалились друг от друга.
Это значит, что она, Наоми и Кора в безопасности – или, по крайней мере, в большей безопасности – от угрозы, нависшей надо мной. И конечно, хотя мы не разговаривали уже более четырех лет, это не помешало мне нанять частную охрану, чтобы скрытно наблюдать за ней и ее девочками, пока они блаженно живут своей жизнью.
Стук в дверь снова застает нас обоих врасплох, прежде чем я успеваю перевести дыхание.
– Просто ужин, – ободряюще улыбаюсь я Адель, встаю и иду к двери.
На этот раз я позволяю женщине с тележкой, нагруженной накрытой посудой, принести все на стол у окна. Когда она уходит, мы с Адель садимся с вином и приступаем к тому, чем нас удивил шеф-повар – жареному бранзино с луком-пореем и сливочным пюре из цветной капусты.
На мгновение я могу притвориться, что вихря, ревущего снаружи, нет. Я могу притвориться, что звенящих колокольчиков тревоги и красных лампочек, вспыхивающих в моей голове, нет. На мгновение я могу вздохнуть.
У меня есть Адель и Далия. И мы в безопасности.
Пока что.
Но вот момент проходит, ветер снова начинает завывать, и холодная дрожь ужаса снова пробирается по моему позвоночнику. И меня вдруг почти переполняет горечь от мысли, почему я вообще думала, что Адриан поможет мне.
Потому что он не поможет.
Адриан Кросс, с которым я столкнулась сегодня вечером, – это не тот парень, в которого я влюбилась. И даже не тот, кто разорвал мое сердце в клочья. Тот, от кого я бежала, чтобы спастись.
Адриан Кросс, которого я встретила сегодня, – это дьявол в костюме от Сэвил Роу. Полный ненависти. Полный злобы.
И совершенно очевидно, что ему наплевать на то, что я нуждаюсь в помощи.
Мне придется обратиться в другое место, чтобы защитить себя и двух людей, которых я люблю.
И что-то подсказывает мне, что Адриану это понравится меньше всего.
ГЛАВА 5
5
Я наслаждаюсь, да, наслаждаюсь, испуганными взглядами и тихим шепотом, которые распространяются по офису, как лесной пожар, когда я направляюсь в его кабинет.
Даже те, кто не сразу понимает, кто я, вскоре заражаются чумой страха, которая распространяется вокруг меня. Но я сдерживаю самодовольную улыбку, видя, как обычно самоуверенные дневные трейдеры и финансисты уходят в свои личные кабинеты или прячутся за стенами кабинетов.
Я даже мельком замечаю испуганного Сэма Вестерли – Вестерли из «Мурбрук и Вестерли» на стене этого самого здания – который скрывается в одном из элегантных конференц-залов хедж-фонда.
Они знают меня. Они боятся меня. Но, черт возьми, они также уважают меня.
Или, по крайней мере, они уважают огромные суммы денег, которые я влил в это место.
Хиггинс, то есть мой профессор в Lords, и его хедж-фонд – не единственное место, куда я вложил деньги семьи Кросс. Как я уже говорил, когда встречаются золотой мир элиты и темный мир преступности – это деньги. И даже такие привилегированные, богачи, как Сэм Уэстерли и ему подобные, быстро избавляются от любых моральных или социальных оговорок в отношении таких людей, как я, когда я кладу им на стол такие деньги.
Но сегодня я здесь не для того, чтобы увидеть старого доброго Сэма. Или его не менее испуганного партнера, Милтона Мурбрука.
Передо мной открывается дверь в личный кабинет их самого молодого и самого одаренного старшего трейдера. Озадаченное, но знакомое лицо встречает меня кривой улыбкой, когда я останавливаюсь перед ним.
– Немного драматично, не находишь, Адриан?
Оливер Принц смотрит на меня, отступая в сторону, и кивком головы жестикулирует, чтобы я вошел в его кабинет. Он закрывает за мной дверь с тяжелым щелчком и вздыхает, прислонившись к ней и сложив руки на груди.
– Если ты пытаешься добиться моего изгнания из финансового сообщества или прямого увольнения с этой гребаной работы, то ты делаешь фантастическую работу.
Я ухмыляюсь.
– Оливер, пожалуйста. Я здесь просто для того, чтобы увидеться с моим любимым трейдером и поинтересоваться, как обстоят дела с моим инвестиционным фондом.
Он проводит пальцами по своим темно-русым волосам. Затем вскидывает бровь и смотрит на меня, проходя мимо, чтобы сесть за свой стеклянный стол у панорамного окна в угловом офисе.
Оливеру всего двадцать четыре года – намного моложе, чем большинство людей, которые работают под его началом в этой компании. Но у него ум как у машины. И хотя он родом из богатых и привилегированных семей, именно его талант безупречно работать на рынках привел его туда, где он сейчас находится.
Для всего остального мира Оливер Принц – золотой мальчик. Трейдер с магическим чутьем и деловой хваткой, которая может соперничать с любой другой. Его репутация безупречна, а доходы от инвестиций – одни из лучших в отрасли.
Лучшие менеджеры хедж-фондов и финансовые группы падают к его ногам. Не только потому, что он может принести им много денег, или потому, что он очень умен, или потому, что он происходит из той же голубой крови, что и они, но потому, что золотой мальчик просто чертовски обаятелен и хорош.
Я уже говорил, что в нашей группе есть и короли, и злодеи. Некоторые находятся в серой средней зоне, как Ноэль или Ларс. Другие, как я или Кристофф, твердо стоят на территории злодеев.
Но есть еще и Оливер, который стоит в одном ряду с Томасом, если говорить о королях.
И все же, я вижу его насквозь.
По-моему, у него всегда был ум короля. Бога. Императора. Когда я смотрю на Оливера Принца, я не вижу золотого мальчика. Сквозь маску я вижу тьму и голод, в которых не уверен даже он сам.
Я вижу силу, которой люди должны бояться, если однажды он решит, что ему надоело быть золотым мальчиком.
Сегодня, однако, он все еще остается золотым мальчиком – если не считать явного раздражения из-за меня – поскольку он барабанит пальцами по своему столу. Я небрежно прогуливаюсь по комнате к его барной тележке и наливаю себе крепкий шотландский виски. Я поворачиваюсь и вопросительно поднимаю бровь, но он качает головой.
– Немного рановато в моем мире.
– Не в моем.
Я ухмыляюсь, подношу бокал к губам и легко опускаюсь в кресло напротив него. Я закидываю одну ногу на колено, откидываясь назад, пока кручу скотч в хрустальном стакане.
Оливер смотрит на меня со смесью раздражения и веселья. Возможно, он злится, что я решил зайти сюда со всей своей криминальной энергией военачальника. И в то же время его это слегка забавляет. Он не хочет этого показывать, но я знаю, что он сдерживает ухмылку, осознавая, что в течение следующего месяца о нем будут говорить в офисе после неожиданного визита его друга.
– Телефоны существуют, Кросс.
– У телефонов нет тридцатилетнего шотландского виски, хранящегося в офисе.
– Это говорит человек, у которого, я уверен, в кабинете стоит виски вдвое старше этого.
Я легко пожимаю плечами.
– Но это же на другом конце города, Оливер.
– Именно, Адриан.
Он откинулся в кресле, проводя кончиками пальцев по своей чисто выбритой челюсти.
– Как бы весело это ни было, и как бы я ни наслаждался нашим разговором, – ворчит он. – Сегодня я довольно занят. Так почему бы нам не покончить с ерундой и играми, а ты расскажешь мне, почему ты здесь без приглашения или предупреждения.
– Помимо виски?
Он усмехается, качая головой.
– Помимо виски.
Я медленно киваю.
– Ну... что ты знаешь о Нэссере Эль-Сайеде?
В комнате становится тихо. Оливер поднимает бровь.
Я прекрасно понимаю, что он знает, что значит для меня это имя. Возможно, я не раскрываю всю душу своим друзьям из Королей и злодеев. Но я поделился достаточно, чтобы они знали это имя, а также знали, что никогда, никогда не должны произносить его в моем присутствии.
Оливер прочистил горло.
– К чему ты клонишь, Адриан?
– Здесь нет никаких злых умыслов. И ничего коварного, уверяю тебя. Мне просто любопытно узнать о нем.
– Для чего? Для деловых целей?
– Возможно.
– Адриан, я не уверен, сколько раз мне нужно повторять тебе, что сегодня у меня нет времени на всякую чушь.
– Я не морочу тебе голову, Оливер, – ворчу я. – Скажи мне, что ты знаешь о нем.
Он хмурится на меня. Но прочищает горло, барабаня пальцами по подлокотнику своего кожаного кресла.
– Ладно, к черту. Давай сыграем в эту игру. Нэссер Эль-Сайед: пятьдесят шесть лет. Связан браком, не помню как именно, с королевской семьей Саудовской Аравии. – Он пожимает плечами. – Богат нефтью сверх того, что мы с тобой можем постичь, его лазейки есть практически в каждом темном бассейне и теневом правительстве между Северной Африкой и Китаем.
Когда я просто киваю, Оливер вздыхает и продолжает.
– Он чертовски коррумпирован. Но большинство этих крупных нефтяников такие. Консервативно религиозные, но в основном только для показухи и чтобы играть свою роль.
Он хмурится на меня.
– Я не уверен, к чему ты хочешь меня подвести. Адриан. Мы оба знаем, что ты прекрасно осведомлена о том, кто и что такое Нэссер Эль-Сайед.
Я киваю, медленно потягивая свой скотч.
– Он мертв?
Оливер хрипло спрашивает.
– Прости?
– Он мертв?
– Нет.
– Ты уверен?
– Я, блять, надеюсь, что уверен, – огрызнулся он. – Морхаус и Вестерли – крупные инвесторы по крайней мере в четверти его компаний.
Он криво улыбается.
– Скажем так, они приносят нам много денег. Это просто бизнес, Адриан.
Я пожимаю плечами.
– Мне все равно. Значит, он жив.
– Адриан, если бы его не было, ты бы об этом услышал. Весь финансовый мир ощутил бы эффект от того, что Нэссер Эль-Сайед накрылся. Поверь мне, есть правительства, которые, вполне возможно, рухнули бы, если бы он внезапно умер.
Я скрежещу зубами.
– А его сын, Амир?
Оливер не говорит ни слова.
– Оливер, я задаю тебе вопрос.
– Да, но вопрос, на который я не желаю отвечать.
– И почему же?
Он хмурится на меня.
– Потому что мы друзья, Кросс. Если ты забыл.
– Не забыл. И именно как твой друг я прошу тебя рассказать мне об Амире.
Он тяжело вздыхает и смотрит в сторону, снова барабаня пальцами по подлокотнику.
– Я не знаю, что ты хочешь от меня услышать, Адриан. Он сын своего отца.
– И следующий в очереди на наследование империи Эль-Сайедов.
Оливер пожимает плечами.
– Так действуют все эти парни. Я имею в виду, что Ближний Восток – очень патриархальное общество. Я не хочу обобщать. Но особенно в высших кругах, а люди, которые управляют нефтяными месторождениями? Да, они очень патриархальны. И да, насколько мне известно, поскольку у Нэссера нет других детей, его империя перешла бы в руки Амира.
– Который жив.
Мой друг нахмурил брови.
– Послушай, Адриан, это частные, невероятно влиятельные и богатые люди. И они не призраки. Ни одна из смертей этих людей не прошла бы незамеченной. Вообще-то, было бы почти невозможно скрыть эту новость, особенно учитывая, насколько они велики в мире финансов.
Черт. Она почти заставила меня поверить ей.
Я молча киваю, допивая виски и аккуратно ставя стакан на угол его стола. Я делаю вдох и встаю.
– Спасибо, Оливер, – говорю я отрывистым, холодным тоном, поворачиваясь, чтобы уйти.
Оливер тоже встает, останавливая меня.
– Адриан, какого хрена это все значит?
Я игнорирую – или, по крайней мере, пытаюсь игнорировать – кипящую ярость в моем теле, когда я смотрю ему в спину.
– Ни о чем. Просто расставляю точки над и.
Я снова начинаю поворачиваться к двери.
– Так вот в чем была причина той ночи, когда ты набросился на Криса?
Я напрягаюсь, одна рука лежит на ручке двери его кабинета. Но я ничего не говорю.
– Адриан.
– Ты занят, Оливер. Увидимся в пятницу.
– Это из-за Селесты?
Как бы близко мы ни находились, даже Оливер, кажется, побледнел и напрягся от моего взгляда, когда я бросил ответный взгляд в его сторону.
– Я спрашиваю как твой друг, Кросс, – тихо говорит он.
Он встает и выходит из-за стола, и идет в мою сторону, пока не останавливается прямо передо мной.
– Кстати, Кристофф в порядке. Я имею в виду, ты должен позвонить ему. Но он в порядке.
Когда я не отвечаю, он вздыхает.
– Ты можешь сказать мне, в чем дело, Адриан.
– Просто связываю концы с концами. Вот и все.
Он кивает, пока я кручу ручку на двери его кабинета.
– В следующий раз, Кросс, окажи мне или хотя бы моей карьере услугу и позвони заранее?
– Можешь сказать им, что я пришел лично поздравить тебя с тем, как хорошо ты инвестируешь мои деньги.
Он ухмыляется.
– Ты должен поздравить меня с тем, как чертовски хорошо я инвестирую твои деньги, потому что я, черт возьми, так и делаю.
Гнев на то, что я только что услышал, все еще пульсирует в моей груди. Но я натягиваю на лицо фальшивую улыбку, когда встречаю взгляд друга.
– Спасибо, Оливер.
Я ворвался обратно через офис «Мурбрук и Вестерли», оставляя за собой тот же след из черной энергии и затихшего страха, с которым я вошел.
Вернувшись вниз, Кейд бросает на меня взгляд, открывая дверь и пропуская меня на заднее сиденье Бентли, а затем следует за мной внутрь.
Кейд Блэк раньше был лучшим советником и лейтенантом моего дяди. Теперь он мой второй помощник и ценный сотрудник. Его моральные принципы совпадают с цветом его фамилии, что, безусловно, может быть полезным. Я, может быть, закаленный, холодный ублюдок. Но даже у меня есть пределы.
У Кейда их нет.
Он закрывает заднюю дверь Бентли, погружая нас обоих в тишину тонированных стекол.
– Ну как?
Я мрачно качаю головой.
– Ничего. Они оба вполне живы и по-прежнему инвестируют всем много денег.
Я не упоминал Кейду о Селесте и о том, что именно она послужила толчком для нашего сегодняшнего визита в офис Оливера. Он просто думает, что я пытаюсь прояснить слухи, которые до меня дошли об отце и сыне Эль-Сайед.
– И это значит...?
– Ничего, – ворчу я. – Это значит, что ничего не изменится.
Мы отъезжаем, и я поворачиваюсь, чтобы посмотреть в окно, пока машина пробирается сквозь убийственный лондонский поток.
То, что Амир и его отец живы, на самом деле ничего для меня не значит. Это значит, что Селеста, даже спустя четыре гребаных года, все еще способна впиться в меня своими когтями. Это значит, что она все еще может добраться до меня. Отравить меня.
Ложью. Своим дерьмом.
Я не знаю, в чем ее гребаная цель. Но что бы это ни было, я не собираюсь в это вмешиваться.
Не буду.
Не в этот раз.
Меня мучает искушение запереться в подвале своего таунхауса и бить кулаком по тренировочному мешку или по человеку, если я найду желающую или нежелающую жертву – снова и снова, снова и снова, пока костяшки не сломаются, а кожа не порвется и не пойдет кровь.
Я хочу причинить боль. Я хочу выпустить яд Селесты, пока она не превратила мою кровь в ядовито-черную.
Но я не делаю этого. Я даже не иду домой. Вместо этого мы едем в The Ten Bells.
Этот паб в Восточном Лондоне когда-то был местом силы семьи Кросс, когда мой дед Джереми был главным. Мой дядя Джонатан предпочитал более пышную и элегантную обстановку для своего трона, выбрав вместо него башню из стекла и стали недалеко от того места, где сейчас находится офис Оливера.
Но мне больше нравится здесь. Мне больше нравятся быть в тени. А может быть, мне просто нравится связь Старого Света с дедом, которого я едва знал.
Когда мы подъезжаем к пабу, The Ten Bells еще не открылся. Я хмуро смотрю на матово-черный Range Rover, припаркованный снаружи. Хотя я не сразу узнаю номерной знак или даже саму машину, в ней есть что-то знакомое.
Кейд заметил то же самое, потому что я уловил его взгляд, брошенный на меня краем глаза. Когда я поворачиваюсь, то вижу, как шрам, проходящий по левой стороне его лица, напрягается, когда он хмурится.
– Я проверю...
