Текст книги "Темное королевство (ЛП)"
Автор книги: Коул Джаггер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 21 страниц)
Это она.
Впервые за четыре долбаных года я лицом к лицу встречаюсь с Селестой Марко.
И время остановилось.
Я думал об этом моменте. Я представлял его в своей голове тысячей разных вариантов. В некоторых из этих сценариев я отталкиваю ее или рычу ей в лицо за то, что она ударила меня ножом в сердце. В других вариантах я хватаю ее, не отпускаю и прижимаюсь губами к ее, до тех пор, пока все, что она знает, это мой рот.
Моя боль.
Моя месть в плотской форме.
Но теперь, когда мы действительно здесь, стоим прямо друг перед другом? Теперь, когда она в моих руках, в буквальном смысле, впервые за четыре долбаных года?
Я не знаю, что мне сделать – задушить или поцеловать ее.
Время останавливается вокруг нас. Мои стальные голубые глаза вглядываются в ее изумрудные. Мои губы кривятся, все еще не зная, усмехнуться ли мне или прижаться к ее губам.
– Ты...
– Адриан. – Ее голос срывается, она кричит, ее глаза расширяются от страха. Ее пальцы крепко вцепились в мою мокрую рубашку, отчаянно цепляясь за меня, как за спасательный плот в штормовом море.
– Какого хрена ты здесь делаешь...
– Мне нужна твоя помощь.
Она сглатывает, ее лицо бледнеет, а глаза становятся невероятно широкими, когда она прижимается ко мне.
– Кто-то пытается убить меня, и мне нужна твоя помощь.
ГЛАВА 2
2
Мои собственные ноги привели меня сюда – мои собственные решения, мой собственный выбор, мои собственные побуждения. И все же, теперь, когда я действительно стою перед ним, мне вдруг стало непонятно, как так получилось, что я нахожусь здесь.
Насколько это реально.
Потому что внезапно и неожиданно, спустя столько лет, я стою перед ним.
Человеком, который украл мое сердце и разбил его. Человеком, который воспламенил его и потом смеялся над пеплом.
Человеком, который сейчас смотрит на меня со злобным укором, яростно прожигая меня взглядом.
И все же Адриан Кросс – независимо от того, есть между нами ненависть или нет, а также от нашей истории – единственный человек на Земле, который, как я знаю, может уберечь меня.
Потому что стены смыкаются, и у меня мало времени.
Его пронзительные, штормовые голубые глаза впиваются в меня, поглощая меня с той же силой, которую я знала тогда. Теперь они старше. Жестче. Холоднее. И буря в них злее, чем когда-либо, когда я была его, а он – мой.
Кажется недостаточным сказать что-то вроде: за четыре года многое изменилось. Это недостаточно серьезное заявление. Оно не придает этому моменту достаточной серьезности. К тому же, это может быть правдой лишь наполовину. Потому что, стоя здесь и глядя в глаза Адриана Кросса впервые с того дня, когда наша сказка рухнула вокруг нас, кажется, что ничего не изменилось.
Но все определенно изменилось. И даже если я не видела его в течение всех прошедших лет, я точно знаю, кем стал Адриан Кросс.
Думаю, я всегда знала, что быть такой версией себя – это у него в крови. Раньше он был мальчиком с жирными пятнами на джинсах. Теперь он в чистом темном костюме, задумчивый, пульсирующий силой и мужественностью, он до мозга и костей кингпин.
Мужчина, о котором я думала почти каждый день.
Ненавидя.
Скучая.
Пытаюсь выбросить из своей головы.
– Ты.
Он произносит это слово с хрипотцой, его лицо осунулось и покрылось морщинами не по годам, когда он смотрит мне в глаза. Его сильные руки все еще сжимают мои плечи после нашего совместного падения, и мои пальцы инстинктивно сжимаются на его промокшей рубашке, пока дождь льет на нас.
– Адриан...
– Какого хрена ты здесь делаешь?
Эти слова ударили меня как пощечина, так сильно, что я даже вздрогнула. Не то чтобы я никогда не проигрывала в голове, как все будет, если мы с ним снова окажемся лицом к лицу. В некоторых из этих фантазий я с готовностью падаю в его объятия, жажду его губ и отчаянно хочу стереть из памяти последние четыре года.
В других я бью его изо всех сил за то, что он разрушил все, что у нас было. За то, что взял то, на что у меня ушли годы, чтобы набраться смелости, а потом раздавил своими ногами, как будто это ничто.
Или за то, что просто никогда не преследовал меня.
Какого хрена ты здесь делаешь?
Этот сценарий я никогда не обыгрывала. Потому что это был тот сценарий, который я никогда не хотела представлять.
Я знаю, что Адриан ненавидит меня, даже если я провела четыре года, живя в фантастическом мире, в котором его нет, чтобы не дать себе утонуть.
Я моргаю, глядя на него, пока дождь стекает по моему лицу. Я вдруг понимаю, что он, возможно, даже не знает – или ему чертовски все равно, – что моя ярость на него совпадает с его яростью на меня.
Если это так, то он даже не представляет, насколько это несправедливо. После того, что я сделала.
Ради него.
Но я пришла к Адриану Кроссу не для того, чтобы тыкать пальцем.
Я пришла к нему, потому что моя жизнь под угрозой.
– Мне нужна твоя помощь.
Он глубоко нахмурил брови, его глаза сузились.
– Адриан, пожалуйста. Кто-то пытается убить меня, и мне нужна твоя помощь.
Усаженная деревьями улица с элегантными таунхаусами и кирпичными стенами, покрытыми ползучим плющом, безмолвна, если не считать дождя, хлещущего по нам. На секунду, когда мы смотрим друг другу в глаза, время словно замирает, а моя фантазия о том, что все испарится и время вернется на четыре года назад, становится явью.
А потом его глаза и губы опасно сужаются. Я дрожу, когда его руки внезапно и жестко исчезают с моих плеч, а его тело отстраняется от моего.
– Ищи убежища в другом месте.
Тот вопрос: «какого хрена ты здесь делаешь?», было пощечиной. Этот – как нож в спину, яд и ненависть в его голосе вонзаются в меня.
Я моргаю, мое сердце разрывается, когда он гневно смотрит мне в глаза.
– Найди это гребаное спасение в другом месте, Селеста.
Он поворачивается, и воздух высасывается из моих легких, когда он начинает уходить. Но внезапно моя недоверчивость и боль превращаются в ярость.
Нет.
– Ты не можешь сердиться! – Восклицаю я в его удаляющуюся спину.
Я задыхаюсь, когда он поворачивается ко мне, его лицо пылает темным гневом.
– Прости?
На этот раз я не вздрагиваю. Я не отступаю назад. Я усмехаюсь, выпячивая подбородок, позволяя мгновенной радости, которую я почувствовала, увидев его снова, улетучиться, пока не останется только гнев, который я испытывала в течение четырех лет.
– Ты... – Я закрываю глаза и вдыхаю.
Нет. Сейчас не время для этого.
Мои глаза снова открываются, умоляя его.
– Адриан...
– Отвали.
– Адриан, пожалуйста!
– Тебе нужна помощь, Селеста? – Он ядовито рычит. – Иди поговори со своим гребаным мужем.
– Ты мой...
Мир расплывается, и мое сердце замирает, когда его пальцы обхватывают мое горло. Сила, с которой он ударил меня спиной о мокрую, увитую плющом стену, выбила воздух из моих легких, и мое лицо побелело, когда чистая ненависть в его глазах вонзилась в меня, как лезвие.
– Я ничто для тебя, Селеста.
Его пальцы сжимаются сильнее, а глаза впиваются в меня.
– И ты для меня ничего не значишь.
Правда всегда причиняет боль. Но только когда ты слышишь эти слова вслух, холодно и жестоко сказанные тебе в лицо, ты понимаешь, насколько это может быть похоже на смерть.
Мое сердце бьется и скручивается в груди. Я сглатываю, чувствуя, как сжимается ком, чтобы прорваться сквозь его хватку на мне.
– Амир...
– Ты ошибочно принимаешь мой гнев за то, что мне не похуй, – рычит Адриан, нависая надо мной. В его великолепных глазах мерцает холодная синева, как блеск лезвия перед тем, как оно рассечет тебя.
– Но ни на секунду не думай, что злить меня не опасно для твоего гребаного здоровья. И поверь мне, упоминание твоего гребаного мужа – это самый быстрый способ узнать, насколько смертельно опасным может быть мой гнев.
Слова причиняют такую боль, что, клянусь, он вонзил нож мне в сердце прямо здесь, на улице. Я могу поклясться, что это моя собственная кровь вытекает из меня, хотя я знаю, что это просто дождь намочил мою одежду.
Мой муж.
Он имеет в виду Амира. Он просто не знает, как ошибается.
Было бы поэтично, хотя и неправильно, сказать, что браки не заключаются из-за угроз или боли. Конечно, заключаются. Мой брак с Амиром был одним из таких.
Только это был не брак.
Это был контракт. Заключенный кровью, скрепленный моей душой и похороненный в пепле того, что я когда-то имела, чтобы спасти того самого человека, который сейчас стоит передо мной и держит руку на моем горле.
Человека, ради спасения которого я отправилась в образную тюрьму, хотя он только что разбил меня вдребезги.
На секунду я вернулась в кабинет моего отца четыре года назад. В ту ночь, когда умер Генри Кросс. В ночь, когда умерло и мое сердце.
В ту ночь, когда мой отец превратил мой мир в ад, показав мне правду. Когда он пригрозил убить человека, который смотрит на меня сейчас с такой ненавистью, если я не подпишу дьявольскую сделку. Если я не выйду замуж за человека, которого не знала.
Амир Эль-Сайед – двадцатилетний сын саудовского миллиардера. Мой отец и отец Амира, Нэссер Эль-Сайед, заключали огромное, взаимовыгодное деловое соглашение.
Но у Нэссера была проблема.
По сути, у него была та же проблема, что и у Жана: его отпрыск был влюблен в неправильного человека. Как Жан не мог смириться с тем, что его дочь была с сыном его шофера, так и Нэссер не мог смириться с тем, что его собственный сын влюбился в одну из слуг.
А Адрианом Амира была итальянка по имени Магдалена, уборщица в роскошном поместье семьи Нэссера на озере Комо. Как и мы с Адрианом, они поженились тайно. И отец Амира, как и мой, знал только о самих отношениях, но не о браке.
Проблема заключалась в том, что в мире Нэссера, в религиозно-консервативных странах Ближнего Востока, таких как Саудовская Аравия и Катар, наличие сына, признающегося в любви к простолюдинке – служанке, – было не просто плохо для бизнеса.
Это было неприемлемо.
Поэтому они придумали сделку. И сделка заключалась во мне. Я буду фиктивной женой Амира, чтобы умиротворить и успокоить других консервативно настроенных бизнесменов, с которыми работал Нэссер.
И я согласилась на это, хотя это разорвало мое сердце в клочья. Потому что мысль о том, что мой отец может сделать с человеком, которого я любила, если я откажусь, была слишком невыносима.
Поэтому я сдалась и вышла замуж за человека, которого не знала, которого никогда не полюблю и который никогда не полюбит меня, чтобы чернила могли высохнуть на деловой сделке наших отцов.
Это было четыре года назад.
Все изменилось месяц назад, когда Нэссер погиб в результате несчастного случая на своей яхте. Амир – в отличие от своего отца – почувствовал, что ему не нужно ублажать тех бизнесменов с их идеями старшего поколения.
Поэтому, когда империя Эль-Сайеда перешла под его контроль, мы с Амиром приняли обоюдное решение расторгнуть наш контракт. Он мог идти своей дорогой с деньгами и империей своего отца, свободно жить с Магдой той жизнью, которой хотел. А я, не желая ничего, кроме свободы, найду ее... где-нибудь.
Менее чем через две недели Амир и Магда тоже были мертвы.
Когда они были на отдыхе в Риме, в их лимузин врезался мусоровоз, вдавив его в стену здания.
Ужасная, чудовищная авария. Или, по крайней мере, несчастный случай, пока водителя грузовика не поймали, скрывающегося с места происшествия, не застрелили в перестрелке с итальянской полицией, и не выяснилось, что на самом деле он вовсе не работал водителем мусоровоза.
Итак, он был нанят в качестве убийцы теневой группой под названием Синдикат призраков.
Я хотела внушить себе, что этот несчастный случай, вернее, убийство, не имеет ко мне никакого отношения. Это просто теневая политика больших денег, в которой замешаны Амир и огромные богатства и империя его покойного отца. Я пыталась убедить себя, что после расторжения нашего брака я благополучно покинула этот мир.
Когда мы решили расторгнуть наш фиктивный брак, я прямо сказала Амиру, что не хочу и не нуждаюсь ни в одном пенни из его состояния. Он настаивал на том, чтобы обеспечить меня на всю жизнь, но я была непреклонна.
Как выяснилось, я получила вовсе не копейку.
Я получила все копейки.
Через два дня после убийства Амира я оказалась в конференц-зале элегантной юридической фирмы в Париже с небольшой армией адвокатов его семьи, которые объясняли мне, что такое пункт о передаче наследства.
Краткая версия? Амир уважал мои пожелания не давать мне никаких денег. Или он пытался это сделать. Но все упустили из виду, что у Нэссера было дополнение к его собственному завещанию о передаче по наследству, которое представляет собой нечто похожее на пункт о ближайших родственниках.
Жена Нэссера была давно мертва. У него не было ни братьев, ни сестер, ни других родственников, а его единственный сын недавно умер. И поскольку основная часть документов, передающих финансы Нэссера его сыну, все еще находилась в процессе оформления, когда Амир внезапно умер, для всей империи Эль-Сайеда оставался только один выход.
Я.
Адвокаты клялись и божились, что все это будет храниться в тайне. Но даже обычные деньги говорят, а такие деньги кричат.
Вскоре после этого начались нападения.
Сначала они выглядели как несчастные случаи – фургон потерял управление в пробке и врезался в столик открытого кафе, из которого я только что встала. Часть оборудования со стройки, мимо которой я проходила, рухнула на землю в пяти футах от меня.
Потом стало еще хуже. И в какой-то момент уже просто нужно перестать использовать выражение “несчастный случай”. Потому что несчастные случаи не планируются, а эти были спланированы. А это значит, что за мной кто-то охотится, из-за поместья, которым я теперь владею, хотя я не хочу иметь с ним ничего общего.
И единственный человек, которого я знаю, который может мне помочь, это мужчина напротив меня.
Которого я ненавижу.
Который, кажется, также ненавидит меня.
Из-за которого я до сих пор, после всего, не могу понять, что мне лучше – бежать от него или бежать к нему.
Я делаю медленный, дрожащий вдох.
– Вообще-то, он мертв. Амир, я имею в виду. Прошло уже несколько недель.
– Как печально, – сухо ворчит Адриан.
Я поджимаю рот.
– Слушай, не то чтобы это было твоим гребаным делом, но это было не то, что ты думаешь.
– Нет? – Он огрызается. – Тогда, пожалуйста, просвети меня, Селеста.
– Это не похоже на то, что я была влюблена в...
– О, нет, ты просто вышла за него замуж!
Его тонкий смех настолько холоден, что похож на звук раскалывающегося льда.
– И родила от него чертова ребенка.
Я зажмуриваю глаза, крепко стискиваю зубы, чтобы не выдать тех слов, которые я не могу сказать.
От этого зависит не только моя жизнь.
– Это была деловая договоренность. Мой отец и его отец были...
– О, теперь я знаю, что ты в отчаянии, если пытаешься кормить меня с ложечки такой ерундой.
Мои глаза сузились на него.
– Знаешь что? Ты гребаный ублюдок.
– Да, блять, я такой, – зверски рычит он. – И мне насрать на тебя, на твоего мертвого мужа и на твоего чертова ребенка.
– Ты не знаешь...
– Знаешь, что я знаю, Селеста? Что в один день ты была моей, а в следующий...
– Прекрати.
– А в следующий ты выходишь замуж за Амира, мать его, Эль-Сайеда, убегаешь в его гребаный дворец в Дубае или Катаре, или еще хрен знает где, и рожаешь от него чертову дочь!
Мы холодно смотрим друг на друга. Я ненавижу это чувство.
– Все меняется, – шепчу я.
– Похоже, в мгновение ока.
Я обнажаю зубы.
– Смотрите, кто, черт возьми, говорит, сам крестный отец здесь!
– Ты всегда знала, кто я такой.
– Я знала, кем был твой дядя.
– Я должен поблагодарить тебя, – шипит он, пожимая плечами. – Когда ты показала свою истинную сущность, мне стало легче уйти от прежней жизни и принять ту, которая меня ждет.
Комок застревает у меня в горле.
– Не за что.
– До свидания, Селеста.
Я дрожу, когда он отворачивается от меня.
– Они придут за мной, Адриан.
Он напрягается, медленно поворачивая свой взгляд обратно ко мне. На долгие, тягучие секунды над нами воцаряется тишина. Наконец, он заговорил.
– О чем ты, черт возьми, говоришь?
– Амир не просто умер, Адриан. Он был убит.
– Думаю, я ясно дал понять, что мне на это глубоко наплевать.
– Так вот, с тех пор вокруг меня постоянно что-то случается. У моей машины отказали тормоза, и мой водитель попал в больницу, когда ехал за мной.
Он нахмурил брови.
– Моя квартира в Париже взорвалась.
Его челюсть сжимается.
– Они говорят, что это был взрыв газа. Единственная причина, по которой меня не было дома, это то, что я случайно выбрала длинный путь домой через парк, возвращаясь из офиса моего адвоката.
Он смотрит на меня – уже не так яростно, но все еще жестоко холодно и безразлично.
– Если бы все это было правдой, Селеста, я бы об этом узнал. Все в мире узнали бы о смерти Нэссера и Амира, особенно при таких обстоятельствах. Но к черту. Что бы ты там ни говорила, хорошая попытка.
– Ты не слышал об этом, – огрызаюсь я, – потому что юридическая команда семьи и руководители компаний Эль-Сайеда скрывают это, пытаясь защитить активы...
Я нахмурила брови, глядя вниз.
– Я... ну... они теперь мои, вообще-то. Все теперь мое. Как-то так.
– Как же тебе повезло, – ледяным тоном говорит он.
Я сердито поднимаю взгляд и смотрю на него.
– Кто-то охотится за мной, Адриан. Ты серьезно так холоден?
Его глаза темнеют, а губы истончаются.
– Дело не в том, что мне все равно, Селеста, – рычит он. – Дело в том, что я не удивлен. Посмотри, за кого ты вышла замуж. Посмотри, в какой теневой бизнес с большими деньгами была вовлечена семья Эль-Сайедов. Нэссер был именно таким человеком, с которым твой отец ведет дела...
– Смотрите, кто говорит!
Он смотрит на меня сверху вниз.
– Если кто-то и преследует тебя, то только из-за денег. Бросай их и уходи. Вот, проблема решена. А теперь отвали.
Я поджала губы.
– Я не могу.
– Продолжай, блять, давить на меня, и я уверяю тебя, ты сможешь, и сделаешь это.
Его слова режут меня, и я дрожу от непринужденной жестокости в его тоне.
– Я имею в виду, что я не могу уйти от денег.
То есть, по закону не могу.
– Тогда я не могу тебе помочь.
Он поворачивается, оставляя меня смотреть на него, с открытым ртом.
– Что, черт возьми, с тобой случилось!?
– ТЫ! – рычит он, надвигаясь на меня, и у меня перехватывает дыхание. – Ты, блять, случилась со мной, Селеста, – рычит он. – Я больше не тот мальчик, которым ты меня считала тогда. И я должен быть чертовым идиотом, чтобы поверить хоть одному твоему слову.
Я моргаю, чувствуя себя так, будто мне только что дали пощечину или выпотрошили. Мой желудок завязывается узлом, когда мы стоим в двух шагах друг от друга, глядя друг на друга.
– Мои соболезнования по поводу Амира, – тихо пробормотал он.
– Ты не имеешь это в виду.
– Нет, имею .
Он холодно оглядывает меня с ног до головы.
– Прощай, Селеста.
И затем, не говоря больше ни слова, человек, которому я когда-то отдала все свое сердце только для того, чтобы он разбил его на две части, поворачивается и уходит в ночь, оставляя меня дрожащей и разбитой.
Хотела бы я стереть из памяти последние четыре года.
И, возможно, все, что было до этого.
ГЛАВА 3
3
– Ну что ж, тогда помолчим.
Я моргаю, понимая, что уже большую часть десяти минут смотрю на стейк, который Томас был достаточно добр, чтобы заказать для меня, как только я позвонил и сказал ему, что опаздываю.
Опоздал, потому что я был в подвале своего городского дома, выбивая все дерьмо из тренировочного мешка. Я наносил удары снова и снова, выплескивая свою боль и ненависть.
Потому что увидеть Селесту снова – это все равно, что посетить всех трех гребаных призраков из Рождественской песни одновременно. Это видеть то, что могло бы быть, и то, что у меня отняли. Это воспоминания о том, что я имел и что потерял. Это демоны прошлого, дразнящие меня, висящие передо мной.
Часть меня думает о том, как чертовски легко было бы протянуть руку и забрать ее обратно. Стереть прошедшие четыре года, отбросить их в сторону.
Снова обнять ее. Снова сделать ее своей.
Но легче сказать, чем сделать.
Какая-то первобытная часть меня кричит при мысли о том, что она в беде. Какая-то часть меня, которую я не сумел выжечь или вырезать из себя, где мысль о том, что кто-то пытается причинить ей боль, побуждает желание уничтожить их голыми руками.
Только вот мудрость, которой я обладаю сейчас и которой не было тогда, напоминает мне об одной жестокой истине: я не знаю, могу ли я доверять хоть одному слову, вылетевшему из красивого рта Селесты.
Вообще-то, к черту. Дело не в том, что я не знаю. Дело в том, что я знаю, что не мог и не должен доверять ни одному слову из ее гребаного рта.
Я хочу верить. Я хочу верить ей, хочу отбросить все дерьмо между нами в сторону, чтобы снова стать ее рыцарем в сияющих или хотя бы немного потускневших доспехах.
Но опять же... легче сказать, чем сделать.
Мой взгляд падает на виски со льдом, стоящее рядом с моей тарелкой в ресторане Chesterford's. Я отодвигаю в сторону воспоминания о ее прикосновениях и ее запахе, который я вдыхал даже сегодня под дождем, разрушая свое сердце и затягивая его в узел.
Я должен отбросить это.
Вместо этого я вспоминаю то, что она рассказала мне – о Нэссере, об Амире. Мои брови нахмурились. С моими значительными ресурсами в наши дни, я уже много лет держу их обоих на прицеле. Черт, да я и за Жаном следил годами.
Я мог бы солгать и сказать, что это было по деловым причинам. Но очевидно, что это чушь.
Моя челюсть сжимается.
За эти годы я видел снимки, опубликованные в Интернете и в нескольких избранных деловых и светских изданиях. Селеста и Амир, улыбающиеся и счастливые до невозможности.
С их чертовым ребенком.
Они втроем в потрясающем пентхаусе в Дубае. В просторном бунгало на отдыхе в черт знает каком месте. На яхтах. На элегантных званых ужинах с самыми элитными людьми мира, поднимающими тосты с лучшим шампанским.
Ненависть бурлит в моем теле.
Я не знаю, в какую гребаную игру она играет, но она прожила жизнь с этим ублюдком Амиром. И мой радар ничего не засек о смерти ни его, ни его отца.
Так что же, черт возьми, происходит, и какого хрена она вдруг здесь?
– Кросс?
Я хмурюсь и трясу головой, чтобы прогнать мысли, прежде чем поднять взгляд и посмотреть на него через стол. Томас с любопытством смотрит на меня, полуулыбаясь. Он делает глоток своего скотча, поправляет очки, когда глотает, и откидывает назад свои светлые волосы.
Когда я впервые встретил его, я решил, что Томас немного зануда. Не в плохом смысле, просто... он такой. Но когда присматриваешься и узнаешь его получше, понимаешь, что это очень тщательно продуманная внешность. Она смягчает его. Заставляет его казаться легкой мишенью для потенциальных соперников.
Это ошибка, которая может оказаться смертельной для любого, кто попытается перечить ему. И на эту ошибку он делает ставку, надевая очки вместо контактных линз и демонстрируя чистый, застегнутый на все пуговицы вид, который так и кричит “скромный и занудный”.
Но что под этим скрывается? Томас – зверь. Он – расчетливая машина, постоянно играющая в шахматы с девятью измерениями во всех аспектах своей жизни и деловых предприятий. Хотя он принадлежит к денежному и элитному статусу, то, что он сын герцога – настоящего герцога – никогда не смягчало его.
Напротив, это заставило его стать жестче, чтобы быть уверенным, что мягкость никогда не доведет его до падения.
Я также знаю из личного опыта, что под твидом и накрахмаленной рубашкой скрывается тело бойца, отточенное до совершенства. Обучение у Колина Рэнсома сделало его занудой, который, вероятно, мог бы взять титул в любом боксерском бою, если бы захотел.
– Не хочешь сегодня стейк?
Я пожимаю плечами, качая головой.
– Странный день.
– Хиггинс наплел тебе про условия, которые мы согласовывали?
Я качаю головой, потягивая свой напиток.
– Нет.
– Все еще с похмелья от...
– Томас...
– О, черт, я знаю. Ноэль ночевал в твоей гостевой комнате...
– Хватит, – внезапно огрызаюсь я, как будто все это обрушивается на меня сразу.
Селеста, ее запах, эти глаза, ее руки, хватающие мою рубашку, годы, прошедшие с тех пор, как она разбила меня, способы, которыми я пытался выжечь ее из своего гребаного сердца, то, как я ненавижу ее, когда смотрю на нее, и еще больше ненавижу себя за то, что на самом деле не имею в виду этого.
Я отворачиваюсь, мое тело гудит от жгучей энергии. Я закрываю глаза и втягиваю воздух, прежде чем вернуть взгляд к Томасу.
– Я недавно столкнулся с Селестой.
Он смотрит на меня, его бровь изогнута.
– Ну... черт.
Возможно, было бы правильнее в соответствии с моей обычной холодной, закрытой от эмоций личностью не упоминать эту часть моего прошлого ни Томасу, ни кому-либо из группы Короли и злодеи. Но я это все же сделал это.
В этом вся наша странность. Не то чтобы мы все были лучшими приятелями – Ноэль и Оливер являются идеальным примером дружбы. Но все равно, когда мы встречаемся, мы разрушаем наши стены. Мы обнажаем наших призраков и демонов. Или, по крайней мере, некоторых из них.
А Селеста – мой личный демон, о котором они все знают.
Помимо всего прочего, Томас все равно должен знать. Его невеста Кассандра – хорошая подруга Матильды, сестры Селесты.
– Где?
– На этой чертовой улице в квартале от моего дома, после занятий.
Он нахмурился.
– Она просто... случайно проходила мимо?
– Она врезалась прямо в меня и сказала, что у нее проблемы, и что ей нужна моя помощь.
Томас медленно кивает, сложив руки на груди.
– И ты...
– Сказал ей, чтобы она отвалила.
Он хмурится.
– Ты хочешь поговорить об этом?
– Ни в малейшей степени.
– Выпить?
– Вообще-то, Томас? – Я киваю официанту, чтобы он принес наш счет. Затем я поворачиваюсь, чтобы тонко улыбнуться своему другу.
– Думаю, мне лучше побороться.
Он усмехается, когда официант приносит наш счет, чтобы я его подписал.
– Ты же знаешь, что сегодня ты первый против Кристоффа, да?
– Хорошо.
Он усмехается, вставая.
– Должен ли я предупредить нашего русского товарища, что сегодня будет жарко?
Я выпиваю остатки своего виски и мрачно улыбаюсь.
– Скажи ему, чтобы захватил подмогу.
Мое зрение взрывается в потоке звезд, когда кулак Кристоффа приземляется на мой подбородок, почти сбивая меня с ног. Но я вскакиваю, замахиваясь в ответ, полуослепленный. Его ворчание говорит мне, что я попал в цель, и я рычу, переходя в атаку.
Если отбросить мое прежнее высокомерие, то сражаться с Кристоффом Зима – все равно что сражаться с Иваном Драго – советским ублюдком из Рокки 4. Если бы он действительно вызвал на бой подмогу, я был бы в полной жопе. По правде говоря, в хороший день у меня не было бы и тридцати процентов шансов против него.
К счастью для меня, сегодня был день, противоположный хорошему. И это злит меня. А злость делает меня жестоким.
Я нападаю на него, как будто мне нечего терять. Честно говоря, сейчас, когда Селеста заражает мои чертовы мысли и снова и снова разрывает меня на части, мне кажется, что так и есть.
Наши друзья вокруг нас подбадривают, поддерживая нас, пока мы танцуем на ринге с голой грудью, ища преимущество. На нас перчатки – то есть, какой бы жестокой ни была эта драка, она все равно дружеская, и это не Бойцовский клуб. Никто из нас не может войти в понедельник в офисное здание или в лекционный зал бизнес-школы с ужасными повреждениями лица.
Но мы все равно замахиваемся, чтобы причинить боль.
Кристофф атакует, но я уклоняюсь вправо, уворачиваюсь от его ядерного хука, а затем вступаю в бой. Я огрызаюсь, наношу два удара в его живот, затем имитирую хук в лицо, чтобы он поднял руки, и снова бью его по ребрам.
Да, это его разозлит.
Он идет на меня как танк. Я направляю все, что горит во мне, как огонь на нефтяном месторождении – гнев, ненависть, вихрь растерянности от встречи с Селестой.
Все это складывается воедино и взрывается, как бомба, и я с ревом на губах бросаюсь на него, нанося удар. Он ворчит, отряхиваясь, его губы кривятся.
– Какая муха тебя укусила, Кросс?
Мое дыхание учащается, пока мы кружим вокруг, как два голодных волка.
– Так, ты действительно трахался прошлой ночью? Или... – Его улыбка истончается. – ...это просто синие яйца?
Он дразнит меня. Мы все дразним друг друга на ринге. Но сегодня это все равно, что подливать бензин в огонь.
Я уклоняюсь от его полусерьезного удара, моя челюсть скрежещет, когда он подмигивает мне. Кристофф думает, что мы играем в игру. Проблема в том, что в нее играет только он.
А я хочу убивать.
Я хочу выжечь Селесту из своего мозга с помощью насилия и ярости.
– В чем дело, Кросс? Какая-то девчонка тебя взбудоражила?
– Крис...
Я слышу предупреждение в голосе Томаса со стороны. Но уже слишком поздно.
Один патрон уже в магазине. И курок только что взведен.
– Оу, бедный малыш Адриан. Неужели ты наконец-то собрался прервать засуху из-за Селесты...
Спусковой крючок. Блять. Нажат.
Кристофф – смертоносная, обученная Братвой боевая машина.
Но сегодня я – Смерть, Голод, Война и Завоевание вместе взятые. Сегодня мне нечего терять.
Я смутно осознаю растерянность на его лице, когда вгрызаюсь в него. Мои удары обрушиваются снова и снова, дикая, красная жажда крови застилает мое зрение, пока я не слепну от нее. До тех пор, пока все, что я знаю, это звук и ощущение моих кулаков, бьющих по его лицу.
Ощущение того, что мы падаем на землю.
Рев остальных и руки, пытающиеся оторвать меня от моего друга, которого я каким-то образом превратил в воплощение всех моих демонов и объект всего моего гнева. Я продолжаю бить, бить и бить, пока стальная рука не обхватывает мою шею и не оттаскивает меня.
Реальность – это холодная кирпичная стена переулка за Red Dragon, врезавшаяся мне в спину. Точнее, Ноэль врезается в нее.
Мой друг рычит, когда снова толкает меня, без рубашки, в нее, его глаза холодно сужаются.
– Какого черта, Кросс?!
Я моргаю, и медленно красные блики и безумная жажда насилия в любом виде и любой ценой отступают.
Твою мать.
– Выпей. Сейчас же.
Мои глаза снова моргают, когда Ноэль пихает мне в руку бутылку пива.
– Я сказал, выпей, блять.
Онемев, я подношу бутылку к губам и делаю глоток, пока он делает то же самое с бутылкой в своей руке, холодно глядя на меня и не без доли беспокойства и настороженности.
Я делаю еще один медленный глоток пива. Моя челюсть сжалась, когда мой взгляд метнулся влево, к двери, ведущей обратно внутрь.
– Крис...
– Будет жить, – рявкает Ноэль. – Он большой мальчик, с ним все будет в порядке. Но какого хрена это было, Адриан?
– Ничего.
– Чушь.
– Оставь это, – рычу я, когда моя рука так сильно сжимает бутылку, что я удивляюсь, как она не разбилась.
– Это дружеский поединок, Кросс. А не сраный бой до смерти в клетке. Это твои чертовы друзья!
– Ноэль...
– О чем ты, блять, думал...
