Текст книги "Логово (ЛП)"
Автор книги: Кони Лисина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 20 страниц)
Глава 17
Пятнадцать лет
Я грызла ноготь, не сводя глаз с входной двери. Родители увезли Майло, нашего пса, к ветеринару, но прошло уже больше двух часов, и меня мутило от одной только мысли о том, что…
Нет.
С ним все будет в порядке.
Няня – светловолосая хиппи, которую мать нашла на каком-то сайте, – вошла в гостиную с Синди на руках и посмотрела на меня с жалостью. Фейт мне нравилась, она была классной, но от ее взгляда у меня по коже побежали мурашки. Если уж она смотрит на меня так, вместо того чтобы, как обычно, успокаивать, значит одно.
На грудь будто легла каменная плита, и мне стало трудно дышать.
– Можно сырную палочку? – спросил Джонни.
Он сидел на диване, склонившись над планшетом, и играл в гонки.
Брат всегда обожал машины. Разбирал свои игрушки до винтика и собирал обратно быстрее, чем должен уметь десятилетний мальчишка. Раньше он говорил, что станет механиком, когда вырастет, но передумал в пользу инженера, после того как мать сказала, что так престижнее.
– Конечно, Джонни, – улыбнулась Фейт, но в глазах у нее блеснула тревога. – Сейчас принесу.
Она так и не вернулась с его сырной палочкой, потому что входная дверь распахнулась. Моя мать, отец…
У меня внутри все оборвалось от того, кого рядом не было.
– Где Майло?
Мать не посмотрела на меня, роясь в сумке.
Отец сказал, без тени такта.
– Он умер.
Всего два слова и сердце просто разлетелось в прах.
Умер.
Мой лучший друг, наш пес, который жил с нами десять лет, мертв.
– П… Почему? – руки затряслись, в глазах потемнело. – Вы же говорили, что с ним все нормально.
Майло двое суток не переставая рвало, но родители уверяли, что это обычная инфекция и он вернется от ветеринара бодрым. Я и представить не могла, что больше его не увижу.
– Он умер? – спросил Джонни, отрываясь от планшета. Ни единой слезы. – А. Ну, он же был старый.
Мне захотелось крикнуть, что десять лет – это не старость, что возраст тут ни при чем. Майло умер. Мы никогда больше не будем с ним играть, угощать лакомствами, прыгать с ним в бассейн. Он исчез навсегда.
Смотря на сухие лица вокруг, я с яростью думала, неужели только мне не все равно. Фейт ушла играть с Синди в детскую, отец заглядывал в холодильник, Джонни унес свои гонки в сад, мать возилась с камерой.
Это шутка?
Я подошла к ней.
– Майло боялся?
Сквозь слезы я все равно увидела ее характерную недовольную гримасу.
– Откуда мне знать, Эллисон? Это был пес. Он не понимал, что происходит.
По щекам текли мокрые дорожки.
– Вы не сказали, что он умрет.
Умрет. Слово было горьким, грязным, ядовитым.
Она продолжала настраивать камеру.
– Мы не знали, что он так болен. У него была опухоль в горле. Ветеринар сказал, что он бы все равно уже недолго прожил.
Я всхлипнула и вытерла нос рукавом – плевать, как это выглядит.
– Я хотела п… попрощаться.
Она закатила глаза.
– Собаки не понимают человеческих чувств. Это бы ничего не изменило.
Эти слова будто полоснули меня по живому. А следующее, что она сделала, – просто высыпала соль на открытую рану: развернула камеру к себе.
То, как быстро она превратилась из холодной в «убитую горем», было… чистым злом. Иначе это не назовешь.
– Всем привет, – начала она тем самым фальшивым голосом, который включала, когда хотела вызвать сочувствие. – Сегодня у меня грустные новости.
Она глубоко вздохнула и закрыла глаза, будто сдерживая слезы, которых не было.
– Наш дорогой Майло ушел из жизни, – сказала она в камеру. – Он прожил с нами десять лет, и мы все очень расстроены. Вы, наверное, не видите, но я всю дорогу домой рыдала, и собралась с силами, только чтобы записать это видео.
Ее речь звучала отрепетированной, продуманной до мелочей. Зачем она притворяется, будто ей больно?
– Пожалуйста, помолитесь за нас, – продолжила она, промакнув сухие глаза французским маникюром. – Все произошло так внезапно. Мы не смогли попрощаться так, как он заслуживал. Эллисон очень тяжело переживает, сами понимаете. Эллисон, иди сюда…
– Прекрати.
Мне понадобилась секунда, чтобы понять, что это мой собственный голос. Он еще никогда не звучал таким холодным и жестким, как у моей матери.
Она метнула в меня злой взгляд из-за камеры, не опуская ее.
– Веди себя прилично, Эллисон. Скажи людям, что ты чувствуешь. Мне нужно смонтировать это видео к вечеру.
– Ты даже не плачешь, – бросила я, чувствуя, как внутри поднимается злость. Ладони вспотели, когда я сжала их в кулаки, слезы текли сами собой. – Перестань притворяться, будто тебе не все равно. И перестань меня снимать. Я не хочу сейчас в камеру. Я никогда не хочу.
Она закатила глаза, будто я была ей обузой.
– Это моя работа. Благодаря ей ты получаешь свои дорогие билеты на концерты. Дай мне спокойно снять видео, иначе останешься без ужина.
Не успев подумать, я вырвала у нее камеру и бросилась на другой конец гостиной.
– Эллисон! – заорала она.
– Нет! – крикнула я, заслоняясь от нее обеденным столом. – Ты лгунья. Тебе плевать, что Майло умер, плевать, что ты не попрощалась. Ты даже не плакала. И я не хочу быть в твоих дурацких видео. Перестань меня заставлять!
– Что тут за крики? – спросил отец, входя в столовую. Голос у него был спокойный, слишком спокойный, как будто ему вовсе не было дела, и он явился лишь для галочки – сыграть миротворца.
– Твоя дочь мешает мне работать, – процедила мать.
– Я никогда не соглашалась быть частью твоей работы, – отчеканила я.
– «Соглашалась», – передразнила она. – Слова-то какие умные. Думаешь, этим чего-то добьешься? Ты моя дочь, и ты согласишься на все, что я скажу.
– Это так не работает. – Я посмотрела на отца, заранее зная, что спор проигран. – Ты же понимаешь, что я права. Я не обязана сниматься, если не хочу.
Из-за этого меня и похитили.
Тема, о которой в нашей семье не говорили. Никогда. Словно худшего дня в моей жизни попросту не было. Я не была уверена, что Джонни вообще знал.
– Просто отдай матери камеру, Эллисон, – сказал отец ровным, почти механическим голосом, снова давая понять, что ему плевать на мои чувства. – Эти видео, в которых ты не хочешь участвовать, оплачивают все хорошие вещи, что у тебя есть. Так что веди себя прилично.
– Ты слышала отца. Прекрати быть неблагодарной и поплачь для камеры.
Поплачь для камеры.
Я уже занесла руку, чтобы запустить камеру об стену и разбить в дребезги, когда внезапно ярость отступила и меня накрыла мысль.
Я не хочу здесь быть.
Не хочу – с этой семьей. В этом доме. В Лос-Анджелесе. В Калифорнии.
Я не хочу ничего, что связано с жизнью, в которой я родилась. Совсем ничего.
Поплачь для камеры.
Пока меня отвлекло это осознание, мать вырвала камеру. Но я не ожидала, что следующим движением она схватит меня за волосы на затылке и силой потащит по коридору.
– Я же предупреждала, – прошипела она, сжимая пряди больнее.
Я вскрикнула, ее хватка отбросила меня назад – туда, к тому мужчине. К складу.
– Прекрати! Ты мне делаешь больно.
Она разжала пальцы только затем, чтобы втолкнуть меня в комнату и захлопнуть дверь.
– Лучше сиди там до утра, иначе останешься без ужина на всю неделю, – крикнула она из-за двери.
Я не ответила. Не закричала. Не сказала ни слова.
Клаудия больше не причинит мне вреда. Я в безопасности.
Но так ли это?
Мой взгляд упал на ноутбук на кровати, и внутри что-то вспыхнуло. То, что не должно было казаться таким правильным… но казалось.
Устроившись на полу, я поглядывала на дверь, убеждаясь, что мать действительно ушла. А потом набрала то, что, как я надеялась, станет началом конца.
Самый далекий от Калифорнии штат.
Глава 18
– Мне так жаль, милая.
Я в порядке. Вполне в порядке.
– Она выложила это вчера вечером, в ответ на заявление Джорджа Эдена. Но, насколько я вижу, новость пока нигде особо не всплыла.
Когда я уезжала из Калифорнии, я уже была взрослой. Очень молодой, да, но все же старше восемнадцати. И в том видео я более чем ясно сказала, что уехала сама и почему.
Что мне делать или не делать со своей жизнью – мое личное дело. Но таким это никогда не стало.
Я не хочу задавать следующий вопрос, но если не задам, то ни сегодня не успокоюсь, ни ночью не усну. Три дня прошло с тех пор, как Трэвис ночевал у меня, и я, кажется, ни разу не спала дольше четырех часов. Я и выгляжу, и чувствую себя как зомби.
Так что, даже если я и не хочу знать ответ, не по-настоящему, я все равно спрашиваю:
– Что она сказала?
Когда я порвала с родителями после отъезда из Лос-Анджелеса, хотя мысленно я сделала это намного раньше, я поклялась, что не потрачу на них ни секунды. Они слишком долго использовали меня в своих целях.
Но вскоре оказалось, что прошлое никуда не уходит. И притворяться, будто его нет, причиняет больше вреда, чем помогает.
Тогда я решила выплескивать накопившуюся боль в дневник – пару раз в неделю, перед сном, и точка. Но первое время я снова и снова нарушала собственное обещание, не в силах оторваться от мест в сети, куда мне лучше бы не заходить.
На второй год Джейда увидела меня насквозь и пообещала, что сама будет следить за тем, что там происходит, лишь бы я держалась подальше. Сначала было трудно, но теперь родители – последнее, о чем я думаю. Все благодаря Джейде и Полу, их упорству и желанию ограждать меня от лишнего.
Моя бывшая учительница глубоко вздыхает.
– Ты правда хочешь узнать?
Я думаю о бессонных ночах, которые меня ждут, если я продолжу гадать, насколько все плохо, вместо того чтобы смириться с реальностью.
– Да.
Телефон загудел, и я включила громкую связь, открывая картинку, которую Джейда приложила. Пробежалась глазами по словам матери – таким фальшивым, выверенным, что я до сих пор не понимаю, как ей продолжают платить за это.
– Ну и что думаешь? – спрашивает Джейда.
Я только вздыхаю.
– Думаю, что все это сплошная ложь.
Ничего ужасного с Эллисон не происходило. Она росла счастливым и здоровым ребенком и очень нас любила. Когда ей исполнилось восемнадцать, она имела полное право принимать собственные решения, и она выбрала уйти от этой жизни. Ее отец, брат, сестра и я не имеем к этому никакого отношения, ведь мы всегда поддерживали ее и дарили ей любовь. Меня глубоко огорчают небылицы о том, будто мы плохо обращались с Эллисон или виноваты в той страшной истории, что случилась с ней в двенадцать лет. Слова Джорджа Эдена – злонамеренная ложь. Мы предпримем юридические меры против любого, кто попытается причинить вред нашей семье в это трудное время.
Чушь. Каждое слово – чушь.
Как она смеет притворяться, будто все было нормально, после того, что она со мной сотворила?
После того, как унижала меня перед миллионами людей?
После того, как ее нарциссизм довел до того, что меня похитили и едва не продали торговцам людьми?
– Она знает, что они неправы, – говорит Джейда, но я сомневаюсь. Мои родители всегда были воплощением нарциссизма, и, судя по всему, остаются такими. – Ты не обязана слушать этот цирк. Родители не изменятся, а миру просто любопытно. Ты в безопасности.
– Дело не в том, что я боюсь за жизнь. – Может, и боюсь, но это скорее из-за машины и кражи со взломом, а не из-за семьи. – Это… скорее в голове.
– Ты все еще сомневаешься насчет терапии?
Она подталкивает меня к этому уже много лет. Но как я могу быть честной с психотерапевтом, не выдав себя? Моя жизнь – не та история, которую просто объяснить.
– Я подумаю.
Я всегда так говорю, и она уже давно этому не верит.
– Элли… У терапевтов есть врачебная тайна. Они не побегут к журналистам, если не хотят потерять лицензию и работу. А поверь, никто этого не хочет.
Логика в этом есть. Настоящая. Но…
– Правда, Джейда, я думаю об этом. Я знаю, что мне нужна терапия, и обещаю, что рано или поздно решусь. – Когда-нибудь. – Дай мне чуть больше времени освоиться в Бэннпорте, ладно?
Пятнадцати месяцев разве мало?
– Я уверена, что ты выберешь лучшее решение. – Хотя она, конечно, не согласна со мной насчет психотерапии, я знаю, что она искренна. Она всегда искренна. – Я просто забочусь о тебе, милая.
– Знаю. И люблю тебя за это. Ты самая лучшая. Надеюсь, ты это знаешь.
Она тихо смеется, снимая с меня часть напряжения.
– А я люблю тебя еще больше, Элли. Перемена заканчивается, мне пора к ученикам. Береги себя, ладно?
Я улыбаюсь, вспоминая ее уроки математики. Лучшие времена.
– Хорошего тебе дня.
– И тебе, милая. Поговорим позже.
Если я сейчас не выйду из квартиры, тревога накроет меня с головой. Решение сесть в машину приходит легко, и я даже подумываю заехать за сэндвичем в любимую закусочную по дороге в «Логово», чтобы хоть как-то себя порадовать за то, что еще держусь.
Бар по средам закрыт, но я знаю: шеф там будет, возиться с чем угодно, хотя по идее сегодня его выходной. Поэтому через двадцать минут после звонка Джейде я стучу в дверь «Логова», держа в руках два пакета с едой навынос.
– Трэвис, – зову я. – Это Элли.
Я и сама не понимаю, почему первой мыслью было прийти именно сюда. Наверное, потому что один взгляд на браслет на запястье Трэвиса делает жизнь чуть легче.
Первое, что я вижу, когда он отпирает дверь, – его хмурый, недоуменный взгляд.
– Ты чего тут делаешь? – бурчит он. Ну конечно.
Я не позволяю его дурному настроению, обычному для него, сбить себя с курса. Если я не возьмусь за этот день сейчас, он превратится в настоящую катастрофу.
– Я принесла тебе обед, – улыбаюсь я, поднимая пакеты.
Его зеленые глаза скользят от пакетов к моему лицу и обратно. Он наверняка чувствует запах сэндвичей с курицей под пармезаном – я сама уже десять минут облизываюсь с тех пор, как их купила.
– Можно войти? – спрашиваю я на тот случай, если мои намерения показались неочевидными.
Как и положено Трэвису, он отвечает ворчанием, но дверь перед носом не захлопывает.
Зайдя в бар, я вижу в одной из кабинок раскрытые тетради, листы бумаги, ручки, ноутбук и калькулятор.
Мое математическое сердце подпрыгивает.
– Это то, о чем я думаю?
– Бухгалтерия.
– Тебе нужна помощь? – спрашиваю я, ставя пакеты на свободный стол.
Трэвис подходит ближе, его тепло будто перетекает в меня.
– Ты в этом разбираешься?
– Ты серьезно спрашиваешь, люблю ли я цифры? – Я вращаю шеей. – Это моя стихия, шеф.
Он приподнимает бровь с еле заметным смешком.
– Ты хорошо с ними управляешься?
Ничего удивительного, что он забыл про мое резюме. Опыт работы в сфере обслуживания, наверное, перекрыл для него все остальное. Так что я напоминаю:
– У меня несколько сертификатов по финансам и бухучету.
Последние шесть лет я старалась держать голову занятой чем-то, что приносит удовольствие. Браслеты, например. И бухгалтерия. Как только получила первую зарплату, стала откладывать деньги на онлайн-курс. Впервые за долгое время я почувствовала, что приношу пользу, что не прожигаю жизнь зря.
Пятый сертификат я получила пять месяцев назад и теперь Трэвис сам подкинул мне идеальный шанс дать волю внутреннему математическому задроту.
– Если тебе когда-нибудь понадобится помощь с бухгалтерией бара, просто скажи, – предлагаю я, даже не пытаясь скрыть надежду в голосе. – Я могу подписать соглашение о неразглашении или что захочешь.
Он смотрит пристально.
– Да?
– Мне будет только в радость.
– Бухгалтерия у меня заноза в одном месте, – произносит он без эмоций. – Ты в этом правда хороша?
Он и правда это рассматривает. Кто-нибудь ущипните меня.
– Я могу помочь сегодня, чтобы ты сам увидел, – решаю я, почти подпрыгивая от мысли поработать по-настоящему, применив наконец-то все эти годы учебы. – Бесплатно, конечно.
– Бесплатно ты делать это не будешь.
– Только сегодня. Считай пробным занятием. Если захочешь, чтобы я вела бухгалтерию бара дальше, договоримся о ставке.
Его кивок короткий, но уверенный.
– По рукам.
Если бы Трэвис был хоть кем-то другим, я бы уже его расцеловала. Он понятия не имеет, какое значение для меня имеет эта маленькая задача. Для моей головы. Для уверенности в себе.
Следующий час мы проводим, втиснувшись в мягкую кабинку. Мой локоть то и дело касается его плеча, пока я перелистываю документы и испытываю чистейший математический экстаз.
В какой-то момент он берет пакеты, которые я оставила на столе, и заглядывает внутрь.
– Ты принесла свой обед?
– Наш обед, – поправляю я, не отрываясь от калькулятора.
Он будто не понимает слова.
– Наш?
– Я подумала, ты, скорее всего, сегодня не ел. Но если не любишь сэндвичи с курицей под пармезаном, я твой оставлю на ужин.
– Люблю. – Небольшая пауза. – Спасибо.
Трэвис? Так легко соглашается и на то, чтобы я вела его бухгалтерию, и на обед? Он, наверное, приболел.
Мы разогреваем сэндвичи в духовке и едим в тишине. Я в это время прикидываю, как упростить ему учет, ведь он ведет все вручную. Неудивительно, что он это терпеть не может.
– А ты бы согласился поставить программу для учета?
Трэвис качает головой.
– Я в ней не разберусь.
– Ты старый, но не настолько, – говорю я.
Он одаривает меня убийственным взглядом, а я в ответ лишь ухмыляюсь.
– Я лучше останусь с тетрадями, – отрезает он.
– Ладно. Я вижу, ты очень скрупулезен в учете наличности, но это может утомлять. Как часто ты проходишься по счетам?
– Каждую среду.
– А инвентаризация?
– Каждый день.
Его организованность совсем не удивляет. За пятнадцать месяцев он ни разу не опоздал, никогда не задерживал выплаты, и народ в «Логове» толпится каждый день. Иначе бы не толпился, если бы он управлял плохо.
– Кажется, у тебя все под контролем, – говорю я. Судя по цифрам, бар приносит отличный доход, так что его методы работают. – Если захочешь, чтобы я занималась бухгалтерией, просто покажи, как ты ведешь дела, и я подстроюсь. Не проблема.
Он сжимает и разжимает руки под столом. Я все еще не верю, что он носит мой браслет. Спор есть спор, видимо.
– Ты правда возьмешься? – спрашивает он. – Я не хочу тебя перегружать.
– Да ты мне одолжение делаешь. Я же математический задрот. Мне это в радость. Большинство людей при слове «финансы» хватаются за голову, а меня такая концентрация, наоборот, успокаивает.
Я никогда не думала искать работу в бухгалтерии. Не считаю себя достаточно квалифицированной. Да, у меня куча сертификатов и везде одни пятерки, но конкурировать с людьми, которые получили полноценное образование, я не смогу.
Наверное, поэтому сердце и подпрыгивает, когда Трэвис задает следующий вопрос.
– Какую ставку ты хочешь?
– Мне нужно подумать, – отвечаю я и вытираю потные ладони о леггинсы. – Когда тебе нужен ответ?
– Когда будешь готова.
Так. Это реально происходит. И я не впадаю в панику.
– Я скажу до следующей среды. – Когда успокою нервы, придется провести небольшое исследование, чтобы не назвать сумму, от которой любой бухгалтер бы упал в обморок. – Спасибо тебе, шеф. Может прозвучать глупо, но я правда в восторге.
Легкая улыбка на его губах и моё бедное сердце будто подбрасывает током.
– Нет ничего глупого в том, чтобы делать то, что любишь.
Я стараюсь. Правда стараюсь. Но иногда кажется, что мой босс, этот взрослый, ворчливый, бывший военный с пугающим видом и золотым сердцем, будто нарочно хочет, чтобы я в него влюбилась.
И я не уверена, что это не случится.
Глава 19
С учетом стресса последних дней я и думать забыла о том, что Чарли дал Лоле мой номер, пока на следующую ночь мне не пришло сообщение.
Неизвестный номер: Привет, Элли!!! Это Лола. Чарли сказал, что можно дать тебе мой номер, так что надеюсь, это не покажется странным. Хочешь сходить со мной на кофе после праздников или когда тебе будет удобно?? Могу заехать за тобой во время твоего перерыва. Это очень длинное сообщение, прости!!! Если ты не хочешь общаться, это нормально. Просто напиши:)
Я сижу на диване, скрестив ноги, и смотрю на экран, пока вдруг не накрывает простая мысль: это моя жизнь. Кто-то, по какой-то причине, встретил меня и решил, что я классная. Настолько классная, что со мной хочется подружиться.
Просто она не знает, какая я на самом деле.
Я мотаю головой, гоня прочь злые мысли. Что бы ни твердил мой мозг, я имею право начать сначала и сделать это на своих условиях.
Я: Привет, Лола! Я с радостью выпью с тобой кофе на этой неделе. В понедельник я заканчиваю в три. Тебе подходит?
Я жду ответа с мучительным волнением, и минуты спустя он приходит – ужин, съеденный час назад, подскакивает где-то в животе.
Лола: Ура!! Я так рада. Я знаю отличное место, и ты будешь в полном восторге от их морковного печенья (Чарли сказал, что ты любишь морковный торт, и очень надеюсь, что этот болван не наврал). Заеду за тобой <3
Теплое чувство принадлежности разливается в груди. Я уже не помню, когда у меня была подруга, хотя всегда мечтала о той крепкой девичьей дружбе, которую показывают в кино и о которой пишут в книгах. Я убеждаю себя не строить ожиданий, я ее почти не знаю, но не могу не греться этим хорошим чувством, которое вызывает во мне Лола.
Я: Он не наврал. Я обожаю морковный торт. Жду не дождусь:)
Горда собой, я сделала шаг вперед и не слишком из-за этого запаниковала, я быстро пишу Джейде и сообщаю новость. Я знаю, что она тоже будет мной гордиться.
И в тот момент, когда я нажимаю «Отправить», что-то происходит.
Что-то, что я не сразу могу определить, но нутром понимаю: это плохо. Очень, очень плохо.
Со стороны входной двери раздается оглушительный звук – такой громкий удар, что я каменею. На секунду мне кажется, что это кто-то стучит, но затем до меня доходит: так в дверь не стучат. Так пытаются снести ее с петель.
У меня напрягается спина, сердце обматывает паника. Я замираю и прислушиваюсь к любому звуку в квартире и за ее пределами.
Минута проходит. Тишина.
Что за черт?
Я уже собираюсь встать и посмотреть в глазок, когда это повторяется.
Лучшее сравнение – будто кто-то с разбегу бросается на дверь, пытаясь выломать ее.
У меня трясутся руки от всплеска адреналина, но я напоминаю себе, что последнее, что мне нужно, – позволить страху парализовать меня. Если уж на то пошло, я умею выживать.
Я одна дома, но, возможно, кто-то за дверью этого не знает. Я не издам ни звука, не…
– Открой же, черт возьми, – говорит мужской голос, будто обращаясь к кому-то еще.
В квартире раздается металлический щелчок замка. Они пытаются войти.
Пальцы дрожат так, что едва слушаются, но я все же разблокирую телефон и набираю спасательную службу, надеясь, что пересохшее горло позволит мне говорить. Я прячусь за диваном, на случай если им удастся попасть внутрь.
Мужчина снова пинает дверь, а в это время на линии раздается спокойный голос.
– Служба спасения, чем я могу помочь?
Я не знаю, как мне удается это игнорировать, как я отсекаю все вокруг, кроме этого звонка.
– У… У моей двери мужчина. Он… он пытается ворваться.
– Хорошо, мэм, – отвечает женщина ровным голосом. – Назовите ваш адрес.
Я называю.
– Полиция уже в пути. Оставайтесь на линии, пока они не приедут.
– Х… Хорошо, – выдыхаю я и съеживаюсь ниже за диваном.
Снова громкий удар, и у меня дергается все тело.
– П… Пожалуйста. – Слезы жгут глаза, но сейчас мне не до слез. Мне нужно сохранять спокойствие и твердость, вдруг что-то случится. – П… Полицию.
– Они почти на месте, – заверяет диспетчер, и я почти уверена, что это стандартная фраза. – С вами кто-нибудь есть?
– Нет. Я живу одна, – шепчу я, надеясь, что мужчина или мужчины за дверью не обладают сверхслухом.
Дверь дрожит от нового удара, и я зажмуриваюсь, решив, что теперь она точно рухнет. Но каким-то чудом она выдерживает.
Замок Трэвиса.
Мне кажется, проходит вечность, когда я наконец слышу:
– Полиция!
Вздох облегчения вызывает слезы, и я сипло произношу:
– Кажется, это полиция.
– Хорошо, – отвечает женщина. – Оставайтесь на линии, пока мы не убедимся, что вы в безопасности.
Я вытираю слезы рукавом худи, когда в дверь стучат, и воздух снова вырывается из легких.
– Полиция Бэннпорта, – говорит мужчина. – Мы получили вызов из этой квартиры.
Все еще прижимая телефон к уху, я проверяю, действительно ли за дверью стоит полиция. Поблагодарив диспетчера и завершив звонок, открываю дверь – там те же двое офицеров, которые расследовали взлом в соседней квартире.
Следующие двадцать минут проходят как в тумане. Они спрашивают меня о том, что случилось сегодня, а я замечаю по меньшей мере четырех других офицеров, которые ходят туда-сюда по коридору.
Я знала, что так скажут, но все равно внутри все обрывается, когда они подтверждают: почти наверняка те, кто пытался проникнуть в мою квартиру, – те же люди, что приходили в этот дом несколько дней назад.
– Я не понимаю, – говорю я, голос все еще дрожит. – Я была внутри. Это же нелогично – вламываться, когда в квартире кто-то есть, правда? О… они хотели навредить мне?
Офицеры переглядываются, и от этого мне только хуже.
– Мы увеличим количество патрулей в районе и проверим записи со всех ближайших камер, – успокаивает меня женщина-офицер. – Но сейчас… у вас есть место, где можно переночевать? Кто-нибудь, кому вы можете позвонить? Вам, возможно, будет спокойнее в другом месте.
Когда они уходят, по сути сказав, что прямо сейчас ничего сделать не могут, меня накрывает оголенный, животный страх.
Я знала, что мне нужно отсюда съезжать, но это уже другое. Теперь я не могу заставить себя провести здесь ни секунды. Эти стены больше не защищают.
Все разрушено.
И я тоже.
По щекам катятся злые, горячие слезы, и я ничего не могу с этим поделать. Полиция не торопится искать того, кто терроризирует наш дом. А если что-то случится, прежде чем они найдут виновных?
А если меня снова попытаются забрать?
Как бы я ни старалась отмахнуться от этих мыслей, внутри все сжимается: здесь происходит что-то странное, что-то очень плохое. Через несколько дней после публикации статьи Джорджа Эдена я нашла свою машину с открытым окном. Теперь я уверена: это была не я. Даже случайно – нет. С чего бы? За исключением того раза, когда я опустила окно, чтобы поговорить с Трэвисом, я вообще не помню, чтобы открывала их. Тем более зимой – это же холодно.
Потом кто-то взломал соседнюю квартиру, но ничто не пропало. Еще через пару дней пытаются вломиться в мою. И если бы не новый замок, который поставил Трэвис, им бы это удалось.
Сейчас я могла бы быть мертва.
Может, я накручиваю себя, но что, если цель – я? Что, если группировка Клаудии на самом деле никуда не исчезла и теперь гонится за мной, боясь, что после того, как мое имя оказалось в новостях, я решу заговорить?
Слишком много совпадений, а нутро орет, что одной мне больше нельзя.
Я даже не понимаю, почему ищу его номер и нажимаю вызов. Знаю лишь одно: я чувствую угрозу. А есть только один человек, чье присутствие может меня успокоить, пока меня окончательно не накрыло паникой.
Я убеждаю себя, что это не эгоизм, а необходимость. Что все настолько серьезно, что он поймет, почему я звоню ему в одиннадцать вечера.
Трэвис отвечает хриплым голосом.
– Элли?
– Привет, Трэвис. Прости, что беспокою. Я знаю, поздно, но… ты можешь приехать, пожалуйста? Кто-то только что пытался вломиться в мою квартиру.
* * *
За последние полтора года мне не раз казалось, что я видела Трэвиса по-настоящему злым. Звереющим. Такое случалось нечасто, но я научилась узнавать признаки – лицо становилось жестче, холоднее, суровее, громадное тело напрягалось до предела. Челюсть ходила ходуном, а в глазах темнела кипящая ярость.
Я думала, он разозлился, когда его друг обнял меня тогда и наговорил мерзостей. Думала, он был зол, когда я напутала в накладных, или когда обняла Чарли, или когда Роберт Марчелли почти что назвал меня стервой.
Оказалось, я ничего не знала.
Трэвис стучит один раз – коротко, резко – и произносит своим хриплым голосом:
– Элли, открой. Это я, Трэвис.
Будто бы я могла перепутать его голос хоть с чьим-то еще.
Я быстро смотрю на экран телефона и стараюсь не реагировать на то, что мы закончили разговор шесть минут назад. Шесть. Я не представляю, где он живет, но его скорость впечатляет.
Я открываю дверь еще не до конца, когда понимаю: я ни разу в жизни не видела Трэвиса по-настоящему в ярости.
Эти военные глаза сканируют каждый уголок квартиры, потом мое лицо. Он что-то оценивает, ищет признаки… чего, я не знаю.
– Ты ранена?
Челюсть у него напряжена, губы сжаты, и он выглядит так, будто готов броситься на любого, кто здесь появится.
– Н… Нет. Все в порядке. Они не вошли.
Будь мужчина-медведь драконом, сейчас бы он изверг пламя.
– Да что за черт, Элли?
Я моргаю медленно и открываю рот, чтобы спросить, что опять не так, но он опережает меня.
– Я сказал тебе, что ты больше не можешь тут жить.
Он серьезно?
– Я хочу съехать. – Он это знает. – Ты же знаешь, я не могу найти место, Трэвис. Почему ты злишься на меня?
Когда его взгляд снова встречается с моим, напряжение в нем будто частично ослабевает.
– Я не злюсь на тебя.
Я закрываю дверь. Соседи собрались в коридоре, обсуждают взломы, но мне не до разговоров.
– Похоже именно на это, – упрекаю я. – Ты думаешь, мне нравится тут жить? Нравится каждый день ходить по струнке и ждать, когда мне повезет настолько, что меня ограбят? А может, и хуже?
Я чувствую, как у меня вздымается грудь, как повышается голос, как я закипаю, и мне это ненавистно. Я не боюсь спорить, но не тянусь к ссорам. И меня бесит, что Трэвис ведет себя так, будто взлом – моя вина.
– Элли. – Его голос становится мягче, но я почти не слышу.
– Ты думаешь, я с удовольствием звонила в полицию и пряталась за диваном, надеясь, что дверь выдержит? – Я поднимаю взгляд к потолку, убеждая себя, что не заплачу. Не заплачу. Но через секунду голос срывается, и первая слеза катится по щеке. – Мне было так страшно. Я не знала, что делать.
Трэвис делает шаг ко мне. Потом еще один. Протягивает руки и обнимает меня за плечи. Когда моя мокрая щека касается его груди, теплой под старой футболкой, пахнущей порошком, до меня наконец доходит.
Мой начальник, этот грозный мужчина, который провел всю ночь в моей квартире, чтобы убедиться, что я в безопасности, и который до сих пор носит браслет дружбы, который я ему сплела, обнимает меня.
– Ты цела, – говорит его хриплый голос неожиданно мягко. – Ты была чертовски смелой, Элли. Я горжусь тобой.
Еще одна слеза. Потом другая. Может, дело в том, что я спрятана у него на груди и он не видит моего лица. Или в том, что его объятие – единственное место, где мне сейчас безопасно. Но я не задумываюсь, когда мои руки сами обвивают его талию, отвечая на объятие.
И когда он прижимает меня к себе сильнее, я тоже не думаю.
Я выдыхаю неровно.
– Они пытались… пытались…
– Тсс… – Он запускает пальцы в мои волосы. – Теперь ты в безопасности, милая. Я никому не дам причинить тебе вред.
У меня по коже пробегает целое море мурашек – от этого ласкового слова, от его уверенности, от его объятий.
– Мне так жаль, что я накричал на тебя. Не стоило. Я так чертовски перепугался за тебя и повел себя неправильно. – Его ладонь на моей спине движется вверх-вниз, успокаивая. – Ты справилась, Элли.




























