444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Кони Лисина » Логово (ЛП) » Текст книги (страница 11)
Логово (ЛП)
  • Текст добавлен: 7 ноября 2026, 05:31

Текст книги "Логово (ЛП)"


Автор книги: Кони Лисина



сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 20 страниц)

Глава 25

– Надень что-нибудь потеплее, а то замерзнешь насмерть, – говорит мне Трэвис утром в день новогодней вечеринки.

Надо было его послушать.

Я не в мини-платье и не разгуливаю с голой кожей, но я сильно недооценила, насколько здесь холодно. Пуховик, шерстяная шапка и толстый шарф едва меня спасают, пока я всеми силами стараюсь не стучать зубами.

– Холод собачий, да? – замечает Чарли и делает глоток глинтвейна. Он кивает на импровизированный тент, который поставили организаторы на случай дождя. – Толку от него ноль.

– Вообще никакого, – соглашается Лола, дыша горячим воздухом в перчатки. Я проклинаю себя за то, что забыла свои дома.

– До полуночи всего час, – Чарли допивает. – С горячим было бы теплее. Принести тебе что-нибудь, Элли Кэт? Глинтвейн, например?

Заманчиво, но я качаю головой.

– Не надо, спасибо. Я справлюсь.

Если я напьюсь и Трэвису придется тащить меня домой, я этого не переживу. Я и так уже опозорилась перед этим мужчиной на несколько жизней вперед, спасибо большое.

Кстати, о моем начальнике – я понятия не имею, где он. Мы вместе выехали с фермы, по дороге сюда я заметила дядю Нила и Барбару, но потом Чарли с Лолой увидели меня, утащили в свою компанию, и Трэвис исчез из поля зрения.

– Эй, народ. – Один из друзей Чарли, Том, возвращается с пивом и слегка пьяной улыбкой. Я познакомилась с ним около часа назад, и, несмотря на подмигивание в мою сторону, он кажется безобидным. – Вам весело?

Он немного старше нас, сказал, что работает в индустрии развлечений и приехал к семье на Рождество. Я убеждаю себя, что в разговоре нет ничего страшного, даже если он чуть флиртует. Разве я не хотела стать общительнее? Вот тебе и новогоднее обещание.

– Я не чувствую ни рук, ни носа, но да. А ты как?

Он улыбается.

– Лучше не бывает.

– Оставь мою Элли Кэт в покое, – говорит Чарли, но без всякой злости. По-моему, он слишком пьян для этого.

Легкий ветерок бьет в лицо, и я сдаюсь – зубы начинают предательски стучать. Мне нужно было принести чертов плед. Или, что еще лучше, остаться под очень теплой крышей дома Трэвиса.

– Да я шучу, – говорит Том, закидывая руку на плечи Чарли и допивая пиво, не сводя с меня глаз. – Ты же знаешь, да?

Я изо всех сил стараюсь не поморщиться.

– Конечно.

Том открывает рот, чтобы сказать что-то еще, но не успевает.

Что-то тяжелое и теплое опускается мне на плечи так внезапно, что сердце подпрыгивает от испуга. Но Чарли смотрит мне за плечо и даже не скрывает улыбки, так что это явно не серийный убийца.

– Я говорил надеть что-нибудь потеплее.

Мне не нужно оборачиваться, чтобы узнать этот низкий голос.

– Я и так тепло одета, – возражаю я, и с губ слетает белое облачко пара.

Щеки вспыхивают, и не из-за внезапного тепла, когда я понимаю, что почти исчезла под огромной снежной курткой, которая может принадлежать только одному человеку.

– Ты уже час дрожишь, – говорит мой начальник, не убирая рук с моих плеч. Он, должно быть, замечает, что мы не одни, потому что добавляет: – Чарли.

– Привет, босс. – Мой друг и коллега переводит взгляд с него на меня с таким игривым блеском в глазах, что я могла бы его прибить. – Ты пришел увести Элли Кэт?

Его пальцы распластываются у меня на плечах, такие длинные, что достают до основания шеи. Его прикосновение не грубое и не требовательное – просто надежное. Оно напоминает, что он здесь. Что он прикроет.

Или я просто слишком много в этом вижу.

– Если ты не хочешь остаться, – говорит он мне, и его дыхание скользит у моего уха.

Большие пальцы начинают надавливать на заднюю часть шеи, разминая мышцы. О боже.

– Элли Кэт? – Чарли смотрит на меня понимающе, и я начинаю подозревать, что он что-то сказал, а я не услышала, потому что голова забита совсем неприличными мыслями о мужчине за моей спиной.

– Я отойду с Трэвисом на какое-то время, – выдавливаю я, и сердце колотится так, что, кажется, его слышит вся вечеринка.

Лола улыбается мне тем самым понимающим взглядом и говорит:

– Развлекайтесь.

Я не придумываю того, как руки соскальзывают с моих плеч вниз по рукам, а одна устраивается на моей спине. Не говоря ни слова, я машу им на прощание и следую за Трэвисом в гущу ожидания Нового года.

Мы идем, пока не оказываемся в зоне с фудтраками и столами для пикника. За одним из них сидят дядя Нил, Барбара и еще несколько друзей Трэвиса, которых я узнаю по вечеринке в баре в тот день рождения.

– Элли-девочка! – Дядя Нил вскидывает морщинистые руки, заметив меня, и широко улыбается. Он встает удивительно легко для мужчины за семьдесят и тянет меня в объятия, уводя из-под прикосновения племянника. – Что это на тебе надето? Я, видимо, отстал от моды.

Я улыбаюсь и обнимаю его в ответ.

– Боюсь, я тоже. Это куртка Трэвиса.

Он по-дружески треплет меня по щеке, напоминая дедушку, которого у меня никогда не было.

– Мой парень хорошо к тебе относится?

– Он самый лучший. – Я не знаю, в курсе ли дядя Нил насчет того, где я теперь живу, так что не поднимаю эту тему. Наклоняюсь к нему заговорщически. – Хотя он тот еще ворчун.

Старик откидывает голову и смеется.

– Тут спорить не буду. Садитесь с нами. Я принесу напитки.

Трэвис не садится рядом – он встает у меня за спиной, упираясь руками в спинку стула. Почему-то этот жест кажется интимным.

Барбара наклоняется через стол и улыбается мне.

– Я не знала, что ты сегодня придешь, Элли. Тебе нравится?

Укутанная в снежную куртку Трэвиса, я провожу следующий час в разговорах со всеми подряд – от дяди Нила и Барбары до друзей Трэвиса и людей, чьих имен я так и не узнаю. Все относятся ко мне так, будто я уже много лет часть их круга. Все хотят знать, какой Трэвис начальник, и это меня забавляет – я-то понимаю, что они ждали каких-нибудь пикантных подробностей, а сказать мне нечего, кроме хорошего.

Ну, разве что иногда создается ощущение, будто ему в зад заползло что-то мерзкое и там издохло. Это вызывает взрыв смеха и сжатие плеча со стороны мужчины за моей спиной.

– Фейерверк вот-вот начнется, – говорит через некоторое время дядя Нил, тут же вставая и протягивая руку Барбаре. – Давайте подойдем поближе к берегу, пока не стало совсем тесно.

Когда он переводит взгляд на племянника, в его глазах мелькает что-то среднее между тревогой и предупреждением, и у меня неприятно сжимается внутри. Но я отмахиваюсь от этого, решив, что, возможно, дело в здоровье дяди Нила и это не мое дело.

Барбара цепляется за его руку, и они идут к озеру. А я, не выдержав, подхожу к своему начальнику и задаю вопрос, который не выходит у меня из головы.

– Трэвис, – почти шепотом говорю я, оказавшись рядом. Он идет со мной в ногу. – А Барбара и твой дядя… ну ты понимаешь… они вместе?

Он вскидывает бровь.

– Вместе?

– Ты понял, о чем я.

– Нет, – отвечает он, но когда я поднимаю на него глаза, уголок его губ дергается вверх. Милый.

Я слегка толкаю его твердые мышцы плеча.

– Ну же. Дай мне разочек побыть любопытной.

Мне может мерещиться, но, по-моему, это ухмылка.

– Не думал, что ты любишь совать нос в чужие дела.

– Иногда бывает.

– Да? – Его рука ложится мне на плечо, то, что дальше от него. И я не слишком это анализирую, когда длинные, сильные пальцы обхватывают его и он прижимает меня к себе, пока мы идем. – Она его особенная подруга.

– И что это вообще значит?

– Что они партнеры. Дядя говорит, что он слишком стар для девушек и жениться не собирается, – он убирает руку, когда наша компания останавливается всего в нескольких шагах от воды. – Удовлетворила любопытство?

– Почти, – и, пользуясь его редким игривым настроением, я собираюсь с духом, о существовании которого даже не подозревала. – А ты?

Он не сводит глаз с озера, возвышаясь над всеми вокруг.

– А что я?

Он изображает равнодушие. Жаль для него, сегодня моя смелость сильнее страха отказа.

– У тебя есть особенная подруга?

Я не выдумываю того, как он наклоняется ближе ко мне.

– Почему ты хочешь знать?

Я еще никогда не была так благодарна темноте – щеки буквально горят.

– Я же любопытная. Помнишь?

Я перестаю замечать шумную толпу вокруг, слишком остро ощущая мужчину рядом. Проходит целая вечность, прежде чем я слышу ответ.

– Нет. Особенных подруг у меня нет. Уже довольно давно.

– А, – я чуть не злюсь на себя за то, как сильно чувствую облегчение, прежде чем понимаю, что это вообще не должно иметь значения. Трэвис – мой начальник и хозяин дома, и между нами ничего не случится. Никогда.

– У меня тоже нет никакой особенной дружбы, – говорю я, потому что почему-то хочу, чтобы он это знал.

Он застает меня врасплох вопросом.

– А Чарли?

– Чарли? – я хмурюсь. – Ты думаешь, я встречаюсь с Чарли?

Он бросает на меня нечитаемый взгляд.

– Может, и не встречаетесь. Но что-то есть.

Он думает, что я с ним сплю?

Я с трудом сдерживаю рвотный позыв. Чарли для меня как младший брат, одна эта мысль переворачивает желудок. Снаружи же мой взгляд остается спокойным.

– Почему? Потому что я его однажды обняла?

Когда Трэвис снова отводит взгляд, я замечаю, как дергается его челюсть.

– Вы близки.

Почему он вдруг говорит таким серьезным тоном?

– Мне нельзя дружить с коллегами? – искренне спрашиваю я. Если я делаю что-то, что может стоить мне работы, я хочу это знать. Впрочем, зная Трэвиса, если бы моя дружба с Чарли была проблемой, он бы уже давно мне об этом сказал.

– Конечно, можно, – отвечает он. – Забудь.

Я не понимаю, что с ним происходит, но времени разбираться нет: над нашими головами взрывается первый красно-синий фейерверк, и вокруг раздается радостный гул.

Родители сажают детей себе на плечи, пары прижимаются друг к другу. Рука Трэвиса все еще касается моего бока, и, хотя он может меня не услышать из-за грохота, я все равно говорю:

– Чарли – просто мой друг. У нас друг к другу нет чувств. Поверь.

Я чувствую его жгучий взгляд на своем лице, но глаз от неба не отвожу.

Пока продолжается салют, Трэвис больше ничего не говорит. Я завороженно смотрю на огни и ловлю это чувство – что я часть чего-то общего, что впервые за очень долгое время нахожусь среди людей. Я не помню, когда в последний раз встречала Новый год так, и, попробовав раз, уже не уверена, что захочу провести еще хотя бы одно тридцать первое декабря в одиночестве.

Я смотрю на небо, пока не замечаю кое-что.

Каждый раз, когда взрывается фейерверк, Трэвис вздрагивает. Совсем слегка, почти незаметно, но я это вижу.

Зная Трэвиса, если я спрошу, он, скорее всего, просто отмахнется. Но когда он вздрагивает снова, я решаю, что даже его ворчливый отказ того стоит.

– С тобой все в порядке?

Этот жесткий взгляд скользит вниз, ко мне, и он один раз кивает.

Кивок, который уже через три секунды теряет всякий смысл – очередной взрыв озаряет ночное небо, и его рука снова дергается.

Не задумываясь о последствиях и возможных выводах, я хватаю Трэвиса за руку и сжимаю ее.

Сначала мне кажется, что он сейчас отдернет ладонь. Это было бы разумным решением в такой ситуации.

Но вместо этого он каждый раз, когда в небе вспыхивает фейерверк, начинает мягко выводить большим пальцем круги на моей коже.

Холод внутри постепенно отступает – от нежности его прикосновения, от того, что он ищет у меня утешения.

И впервые я задумываюсь о том, что, возможно, совсем крохотная вероятность, Трэвис чувствует ко мне то же самое.

Глава 26

Я снова украдкой смотрю на Трэвиса. Для обычного человека он выглядел бы и звучал совершенно нормально, но не для меня.

Я нечасто горжусь своей одержимостью начальником. Хотя «одержимость», пожалуй, слишком громкое слово. То, что я чувствую к Трэвису… скорее похоже на влюбленность, которая вышла из-под контроля.

И сейчас, в очередной раз услышав, как он сопит, вытирая столы, я понимаю одну вещь – до смешного ясно.

– Ты заболел, босс?

Он бросает на меня взгляд через широкое плечо.

– Нет.

Я морщу нос.

– Попробуй еще раз.

Он поворачивается ко мне всем своим огромным телом и прижимает к месту ослабленным, но все еще жестким взглядом. Без слов ясно: я права. У него даже не хватает сил быть привычно угрюмым, и это почему-то кажется мне смешнее, чем, вероятно, должно. Я не радуюсь тому, что Трэвис заболел, но ирония очевидна, учитывая, что всего два дня назад именно он ворчал, что я простыну на озере.

– Я не болен, – говорит он своим хрипловатым голосом, который сегодня звучит чуть более сипло, чем обычно.

Я приподнимаю бровь в стиле «не ври мне».

Не дожидаясь, пока я добавлю что-нибудь еще, он тяжело вздыхает, грудь медленно поднимается и опускается, и наконец признается:

– Я просто без сил. Не болен.

Вот ведь.

– Ладно. Тогда дай знать, если уровень энергии упадет еще ниже, хорошо? Я отвезу тебя домой и сварю супер подзаряжающий суп.

Он снова награждает меня своим фирменным не совсем сердитым взглядом, но на этом наш разговор заканчивается – мы возвращаемся к работе. И если он замечает, что я проверяю, как он себя чувствует, каждые пять минут на протяжении следующих трех часов, то никак это не комментирует.

Я считаю себя терпеливой женщиной, всегда жду, пока другому станет комфортно говорить, просить помощи или чего ему там нужно. Но к концу смены мое терпение заканчивается. Потому что с каждым часом глаза Трэвиса все сильнее слипаются, кожа у него болезненно бледная, и он все еще ходит по дому в зимней куртке, заглядывая в холодильник.

– Трэвис, – окликаю я. Он либо не слышит, либо притворяется, что не слышит, так что я настаиваю: – Трэвис.

– М-м? – он наконец реагирует и закрывает холодильник, так ничего и не взяв. – Ты голодная?

Я вздыхаю и делаю шаг к нему. Носки на моих ногах почти касаются его ботинок, которые он до сих пор не снял.

– Ты куда-то собираешься?

– Нет.

– Тогда почему бы тебе не переодеться в домашнее? – А именно: спортивные штаны, плотные носки и старая футболка. Совсем не то же самое, что куртка, шапка и армейские ботинки, в которых он сейчас.

Он прищуривается, глядя на меня своими зелеными глазами.

– Я собираюсь.

– Да ну? До или после того, как признаешься, что болеешь?

Я жду, что он начнет спорить, как делал это весь день.

– Ладно, – бурчит он. – Может, у меня болит голова. Но это ерунда.

– Это не ерунда. – Я встаю на носки и сдергиваю с его головы шерстяную шапку. – Давай, большой ворчун. Иди переоденься. Я займусь ужином.

Разумеется, он спорит.

– Не нужно. Я сам могу приготовить.

Я снова устало вздыхаю.

– Ты знаешь, что ты красивый, но, без обид, сейчас ты выглядишь ужасно. В двух шагах от того, чтобы свалиться от изнеможения. Если нужны подробности.

Брови Трэвиса поднимаются на миллиметр.

– Ты считаешь меня красивым?

В его голосе мелькает что-то странное. Что-то, что я не сразу могу определить, потому что редко это от него слышу. Он смущен? Шея у основания становится краснее, но, наверное, это просто жар.

Я верчу его шапку в руках, знакомый запах поднимается к носу. Он одурманивает.

– Не меняй тему, – говорю я, чувствуя, как моя собственная шея и щеки теплеют сильнее, чем минуту назад.

А потом, чтобы сделать себе еще хуже, хватаю его за руку и вывожу из кухни.

– Иди переоденься и жди меня на диване. Я справлюсь.

Он шумно вдыхает – тот самый вдох перед возражениями.

– Элли.

– Пожалуйста, Трэвис. – Я поворачиваюсь к нему лицом, не выпуская из пальцев жесткую ткань его куртки. – Не спорь со мной. Ты болеешь, и я хочу о тебе позаботиться. Кто будет нами командовать в «Логове», если ты целый день будешь шмыгать носом и мучиться?

Я не думаю, что мне мерещится, как смягчается его взгляд. И уж точно мне не кажется, как он забирает у меня шапку и надевает ее мне на голову.

– Ты нечто, милая.

Он исчезает в коридоре прежде, чем я успеваю осознать, что только что произошло.

Покачав головой, я возвращаюсь на кухню и принимаюсь за свой фирменный куриный суп. Нельзя так заводиться из-за простого жеста, в который он ничего не вкладывал. Это я цепляюсь за вымышленный мир, где Трэвис тоже чувствует между нами это бьющее током напряжение каждый раз, когда мы рядом.

Пытаясь прийти в себя, я начинаю резать ингредиенты на разделочной доске. И когда слышу, как в ванной шумит душ, представляю Трэвиса голым всего два раза.

К тому моменту, когда раздаются его тяжелые шаги, суп почти готов. Я совершаю титаническое усилие не смотреть на его спортивные штаны, Трэвису в них бы запретить появляться на людях, и замечаю, что вместо обычной футболки на нем худи. Головная боль, значит.

– Пахнет здорово, – говорит он, доставая с верхней полки два миски, до которых я не дотягиваюсь, и ставит их на стол.

И я не говорю вслух, но правда ценю, что он всегда хвалит мою готовку.

– Почти готово, – отвечаю я. – Подождешь меня на диване?

Когда он не спорит, я понимаю, что ему и правда жутко плохо.

– Ты что-нибудь принял от головной боли? – окликаю я из кухни, разливая суп через мгновение.

– Принял тайленол перед душем, – отвечает он.

Он наклонился вперед на диване, широко расставив ноги, пульт небрежно свисает с одной руки. По телевизору идет какой-то ситком, и все, о чем я думаю, – как это несправедливо, что даже больной он остается таким привлекательным.

Стараясь не обжечься о горячую керамику, я беру одну миску с супом, ставлю ее на столик перед Трэвисом и возвращаюсь на кухню за второй. Затем снимаю с головы свою… его шапку, но только потому, что из-за центрального отопления мне становится жарко.

Я улыбаюсь ему, садясь рядом на удобный диван, честно, я могла бы засыпать здесь каждую ночь, и чувствую, как сердце безнадежно делает кульбит, когда он улыбается в ответ.

– Вкусовые рецепторы работают? – спрашиваю я после того, как он делает первый глоток.

Он с любопытством приподнимает бровь.

– А?

– Вкусовые рецепторы, – я плотнее обхватываю миску ладонями, ловя тепло. – Когда я болею, у меня всегда пропадает вкус. Это так бесит, потому что хочется утешительной еды, а на вкус все как картон.

Его низкий смешок отзывается прямо внизу живота.

– У меня с этим все в порядке.

– Тогда ты из счастливчиков.

Он смотрит на меня на секунду дольше, чем нужно.

– Да.

Мы снова молча едим суп, наслаждаясь уютной тишиной, которую заполняет только телевизор, пока он не спрашивает:

– А у тебя какая утешительная еда?

Я доедаю суп и только потом отвечаю:

– Морковный торт.

Он снова усмехается.

– Ну конечно.

– И что это должно значить? – я делаю вид, что оскорбилась.

– Ты унесла домой два куска, когда мы отмечали день рождения Сандры в прошлом году, – он помнит. – И заказывала его у Барбары не так давно.

– Виновна. Это моя утешительная еда и вообще любимая.

– Я думал, утешительная еда – это что-то горячее и с кучей сыра.

– Может быть. Я бы, конечно, не отказалась от горячих сэндвичей с сыром, когда мне плохо. Но я долго жила одна, и некому было их для меня готовить, да и самой сил не хватало. Покупной морковный торт всегда выручал. Я не привередливая.

Признание вырывается само, и я осознаю это только тогда, когда он спрашивает:

– Сколько ты живешь сама?

В горле внезапно встает ком. Я начинаю собирать наши миски, он уже доел, и встаю.

– С девятнадцати.

Я возвращаюсь на кухню и заставляю себя заново научиться дышать, пока споласкиваю миски и ставлю их в посудомойку. Я ведь не солгала. Почему тогда мне так паршиво?

Трэвис открыто смотрит на меня, когда я выхожу из кухни.

– Можешь выключить свет в гостиной, пожалуйста? – мягко просит он. – Темнота помогает, когда болит голова.

Молча выполняю его просьбу и плюхаюсь обратно на свое место на диване.

– Почему в девятнадцать?

Ладони вспотели, но я не нахожу в себе сил не ответить.

– Помнишь, я говорила тебе, что у меня… сложные отношения с семьей?

– Вроде того, – отвечает он, откидываясь на спинку дивана и кладя руку вдоль нее. Его пальцы почти касаются затылка. – Ты говорила что-то такое.

Как у него настолько хорошая память?

– Ну вот поэтому я и ушла из дома в девятнадцать. Я ждала, пока стану достаточно взрослой и буду готова, – объясняю я, не удивляясь тому, что мне тяжело дышать. Станет ли когда-нибудь проще говорить об этом? – Не уверена, рассказывала ли я тебе про Джейду.

– Это тетя? – он хмурится, раздумывая. – Ты упоминаешь ее, когда Сандра спрашивает о твоей семье.

– Формально она мне не родственница, но…

– Кровь не всегда делает людей семьей, – говорит он. Свет от телевизора ложится на его лицо мягким отблеском, и он выглядит непривычно спокойно.

Я слегка киваю.

– Я знаю.

– Хорошо.

– Джейда… была моей школьной учительницей, – впервые говорю я вслух. – Долгое время она была единственным взрослым, на кого я могла положиться. И ее муж тоже.

Трэвис наклоняет голову.

– Ты больше не общаешься с родителями?

Я качаю головой.

Я вижу, что ему хочется задать еще вопросы, но он этого не делает. И я ценю это больше, чем он может себе представить.

– Ну, – начинает он, немного сдвигаясь на диване. Тепло его руки просачивается мне в кожу, хотя она даже не касается моих волос. – Теперь у тебя есть и мы. Все в «Логове».

Горло перехватывает. Я никогда не думала, что окажусь в Бэннпорте, и уж тем более не ожидала, что сближусь с коллегами. Но за чуть больше чем год мы стали командой, рядом с которой я впервые в жизни чувствую себя на своем месте.

– Я тоже с вами, – бормочу я в темноте. Надеюсь, он понимает, что я говорю это искренне.

Я убеждаю себя, что это просто жар путает ему химические процессы в мозге, когда мгновение спустя пальцы Трэвиса запутываются у меня в волосах. Сердце на секунду замирает, а потом с силой пускается вскачь, когда он начинает массировать мне кожу головы.

Я понятия не имею, что на него нашло, но вопросов не задаю. Я подаюсь навстречу его прикосновению и совсем не удивляюсь тому, как мгновенно расслабляется тело – он всегда так на меня действует. Он единственный, рядом с кем я чувствую себя в достаточной безопасности, чтобы выключить голову.

Поджав колени к груди, я закрываю глаза и дышу. Я наслаждаюсь этим моментом – здесь и сейчас, с ним, не думая ни о прошлом, ни о будущем. Только он.

– Элли? – его тихий, низкий голос пробивается сквозь почти дрему.

– Мм-м…

– Ты же знаешь, что я рядом с тобой, правда?

Я открываю глаза и вижу, как он смотрит на меня с мягкой, спокойной нежностью, от которой перехватывает дыхание. Я киваю, сдерживая порыв забраться к нему на колени и уткнуться лицом в изгиб его шеи – он же не может рассчитывать, что мне не захочется этого, когда он говорит такие вещи.

– Я тоже рядом с тобой, – шепчу я.

Он бережно переводит ладонь на заднюю часть моей шеи.

– Ты можешь рассказать мне что угодно. Я никогда не буду тебя осуждать. Поняла?

Ком в горле возвращается.

– Поняла.

– Хорошо.

Он медленно сокращает расстояние между нами. В следующий миг я чувствую теплые губы у себя на лбу – он прижимается к коже долгим поцелуем.

– Спокойной ночи, милая. И спасибо, что ухаживала за моим ворчливым задом.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю