Текст книги "Логово (ЛП)"
Автор книги: Кони Лисина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 20 страниц)
Глава 25
– Надень что-нибудь потеплее, а то замерзнешь насмерть, – говорит мне Трэвис утром в день новогодней вечеринки.
Надо было его послушать.
Я не в мини-платье и не разгуливаю с голой кожей, но я сильно недооценила, насколько здесь холодно. Пуховик, шерстяная шапка и толстый шарф едва меня спасают, пока я всеми силами стараюсь не стучать зубами.
– Холод собачий, да? – замечает Чарли и делает глоток глинтвейна. Он кивает на импровизированный тент, который поставили организаторы на случай дождя. – Толку от него ноль.
– Вообще никакого, – соглашается Лола, дыша горячим воздухом в перчатки. Я проклинаю себя за то, что забыла свои дома.
– До полуночи всего час, – Чарли допивает. – С горячим было бы теплее. Принести тебе что-нибудь, Элли Кэт? Глинтвейн, например?
Заманчиво, но я качаю головой.
– Не надо, спасибо. Я справлюсь.
Если я напьюсь и Трэвису придется тащить меня домой, я этого не переживу. Я и так уже опозорилась перед этим мужчиной на несколько жизней вперед, спасибо большое.
Кстати, о моем начальнике – я понятия не имею, где он. Мы вместе выехали с фермы, по дороге сюда я заметила дядю Нила и Барбару, но потом Чарли с Лолой увидели меня, утащили в свою компанию, и Трэвис исчез из поля зрения.
– Эй, народ. – Один из друзей Чарли, Том, возвращается с пивом и слегка пьяной улыбкой. Я познакомилась с ним около часа назад, и, несмотря на подмигивание в мою сторону, он кажется безобидным. – Вам весело?
Он немного старше нас, сказал, что работает в индустрии развлечений и приехал к семье на Рождество. Я убеждаю себя, что в разговоре нет ничего страшного, даже если он чуть флиртует. Разве я не хотела стать общительнее? Вот тебе и новогоднее обещание.
– Я не чувствую ни рук, ни носа, но да. А ты как?
Он улыбается.
– Лучше не бывает.
– Оставь мою Элли Кэт в покое, – говорит Чарли, но без всякой злости. По-моему, он слишком пьян для этого.
Легкий ветерок бьет в лицо, и я сдаюсь – зубы начинают предательски стучать. Мне нужно было принести чертов плед. Или, что еще лучше, остаться под очень теплой крышей дома Трэвиса.
– Да я шучу, – говорит Том, закидывая руку на плечи Чарли и допивая пиво, не сводя с меня глаз. – Ты же знаешь, да?
Я изо всех сил стараюсь не поморщиться.
– Конечно.
Том открывает рот, чтобы сказать что-то еще, но не успевает.
Что-то тяжелое и теплое опускается мне на плечи так внезапно, что сердце подпрыгивает от испуга. Но Чарли смотрит мне за плечо и даже не скрывает улыбки, так что это явно не серийный убийца.
– Я говорил надеть что-нибудь потеплее.
Мне не нужно оборачиваться, чтобы узнать этот низкий голос.
– Я и так тепло одета, – возражаю я, и с губ слетает белое облачко пара.
Щеки вспыхивают, и не из-за внезапного тепла, когда я понимаю, что почти исчезла под огромной снежной курткой, которая может принадлежать только одному человеку.
– Ты уже час дрожишь, – говорит мой начальник, не убирая рук с моих плеч. Он, должно быть, замечает, что мы не одни, потому что добавляет: – Чарли.
– Привет, босс. – Мой друг и коллега переводит взгляд с него на меня с таким игривым блеском в глазах, что я могла бы его прибить. – Ты пришел увести Элли Кэт?
Его пальцы распластываются у меня на плечах, такие длинные, что достают до основания шеи. Его прикосновение не грубое и не требовательное – просто надежное. Оно напоминает, что он здесь. Что он прикроет.
Или я просто слишком много в этом вижу.
– Если ты не хочешь остаться, – говорит он мне, и его дыхание скользит у моего уха.
Большие пальцы начинают надавливать на заднюю часть шеи, разминая мышцы. О боже.
– Элли Кэт? – Чарли смотрит на меня понимающе, и я начинаю подозревать, что он что-то сказал, а я не услышала, потому что голова забита совсем неприличными мыслями о мужчине за моей спиной.
– Я отойду с Трэвисом на какое-то время, – выдавливаю я, и сердце колотится так, что, кажется, его слышит вся вечеринка.
Лола улыбается мне тем самым понимающим взглядом и говорит:
– Развлекайтесь.
Я не придумываю того, как руки соскальзывают с моих плеч вниз по рукам, а одна устраивается на моей спине. Не говоря ни слова, я машу им на прощание и следую за Трэвисом в гущу ожидания Нового года.
Мы идем, пока не оказываемся в зоне с фудтраками и столами для пикника. За одним из них сидят дядя Нил, Барбара и еще несколько друзей Трэвиса, которых я узнаю по вечеринке в баре в тот день рождения.
– Элли-девочка! – Дядя Нил вскидывает морщинистые руки, заметив меня, и широко улыбается. Он встает удивительно легко для мужчины за семьдесят и тянет меня в объятия, уводя из-под прикосновения племянника. – Что это на тебе надето? Я, видимо, отстал от моды.
Я улыбаюсь и обнимаю его в ответ.
– Боюсь, я тоже. Это куртка Трэвиса.
Он по-дружески треплет меня по щеке, напоминая дедушку, которого у меня никогда не было.
– Мой парень хорошо к тебе относится?
– Он самый лучший. – Я не знаю, в курсе ли дядя Нил насчет того, где я теперь живу, так что не поднимаю эту тему. Наклоняюсь к нему заговорщически. – Хотя он тот еще ворчун.
Старик откидывает голову и смеется.
– Тут спорить не буду. Садитесь с нами. Я принесу напитки.
Трэвис не садится рядом – он встает у меня за спиной, упираясь руками в спинку стула. Почему-то этот жест кажется интимным.
Барбара наклоняется через стол и улыбается мне.
– Я не знала, что ты сегодня придешь, Элли. Тебе нравится?
Укутанная в снежную куртку Трэвиса, я провожу следующий час в разговорах со всеми подряд – от дяди Нила и Барбары до друзей Трэвиса и людей, чьих имен я так и не узнаю. Все относятся ко мне так, будто я уже много лет часть их круга. Все хотят знать, какой Трэвис начальник, и это меня забавляет – я-то понимаю, что они ждали каких-нибудь пикантных подробностей, а сказать мне нечего, кроме хорошего.
Ну, разве что иногда создается ощущение, будто ему в зад заползло что-то мерзкое и там издохло. Это вызывает взрыв смеха и сжатие плеча со стороны мужчины за моей спиной.
– Фейерверк вот-вот начнется, – говорит через некоторое время дядя Нил, тут же вставая и протягивая руку Барбаре. – Давайте подойдем поближе к берегу, пока не стало совсем тесно.
Когда он переводит взгляд на племянника, в его глазах мелькает что-то среднее между тревогой и предупреждением, и у меня неприятно сжимается внутри. Но я отмахиваюсь от этого, решив, что, возможно, дело в здоровье дяди Нила и это не мое дело.
Барбара цепляется за его руку, и они идут к озеру. А я, не выдержав, подхожу к своему начальнику и задаю вопрос, который не выходит у меня из головы.
– Трэвис, – почти шепотом говорю я, оказавшись рядом. Он идет со мной в ногу. – А Барбара и твой дядя… ну ты понимаешь… они вместе?
Он вскидывает бровь.
– Вместе?
– Ты понял, о чем я.
– Нет, – отвечает он, но когда я поднимаю на него глаза, уголок его губ дергается вверх. Милый.
Я слегка толкаю его твердые мышцы плеча.
– Ну же. Дай мне разочек побыть любопытной.
Мне может мерещиться, но, по-моему, это ухмылка.
– Не думал, что ты любишь совать нос в чужие дела.
– Иногда бывает.
– Да? – Его рука ложится мне на плечо, то, что дальше от него. И я не слишком это анализирую, когда длинные, сильные пальцы обхватывают его и он прижимает меня к себе, пока мы идем. – Она его особенная подруга.
– И что это вообще значит?
– Что они партнеры. Дядя говорит, что он слишком стар для девушек и жениться не собирается, – он убирает руку, когда наша компания останавливается всего в нескольких шагах от воды. – Удовлетворила любопытство?
– Почти, – и, пользуясь его редким игривым настроением, я собираюсь с духом, о существовании которого даже не подозревала. – А ты?
Он не сводит глаз с озера, возвышаясь над всеми вокруг.
– А что я?
Он изображает равнодушие. Жаль для него, сегодня моя смелость сильнее страха отказа.
– У тебя есть особенная подруга?
Я не выдумываю того, как он наклоняется ближе ко мне.
– Почему ты хочешь знать?
Я еще никогда не была так благодарна темноте – щеки буквально горят.
– Я же любопытная. Помнишь?
Я перестаю замечать шумную толпу вокруг, слишком остро ощущая мужчину рядом. Проходит целая вечность, прежде чем я слышу ответ.
– Нет. Особенных подруг у меня нет. Уже довольно давно.
– А, – я чуть не злюсь на себя за то, как сильно чувствую облегчение, прежде чем понимаю, что это вообще не должно иметь значения. Трэвис – мой начальник и хозяин дома, и между нами ничего не случится. Никогда.
– У меня тоже нет никакой особенной дружбы, – говорю я, потому что почему-то хочу, чтобы он это знал.
Он застает меня врасплох вопросом.
– А Чарли?
– Чарли? – я хмурюсь. – Ты думаешь, я встречаюсь с Чарли?
Он бросает на меня нечитаемый взгляд.
– Может, и не встречаетесь. Но что-то есть.
Он думает, что я с ним сплю?
Я с трудом сдерживаю рвотный позыв. Чарли для меня как младший брат, одна эта мысль переворачивает желудок. Снаружи же мой взгляд остается спокойным.
– Почему? Потому что я его однажды обняла?
Когда Трэвис снова отводит взгляд, я замечаю, как дергается его челюсть.
– Вы близки.
Почему он вдруг говорит таким серьезным тоном?
– Мне нельзя дружить с коллегами? – искренне спрашиваю я. Если я делаю что-то, что может стоить мне работы, я хочу это знать. Впрочем, зная Трэвиса, если бы моя дружба с Чарли была проблемой, он бы уже давно мне об этом сказал.
– Конечно, можно, – отвечает он. – Забудь.
Я не понимаю, что с ним происходит, но времени разбираться нет: над нашими головами взрывается первый красно-синий фейерверк, и вокруг раздается радостный гул.
Родители сажают детей себе на плечи, пары прижимаются друг к другу. Рука Трэвиса все еще касается моего бока, и, хотя он может меня не услышать из-за грохота, я все равно говорю:
– Чарли – просто мой друг. У нас друг к другу нет чувств. Поверь.
Я чувствую его жгучий взгляд на своем лице, но глаз от неба не отвожу.
Пока продолжается салют, Трэвис больше ничего не говорит. Я завороженно смотрю на огни и ловлю это чувство – что я часть чего-то общего, что впервые за очень долгое время нахожусь среди людей. Я не помню, когда в последний раз встречала Новый год так, и, попробовав раз, уже не уверена, что захочу провести еще хотя бы одно тридцать первое декабря в одиночестве.
Я смотрю на небо, пока не замечаю кое-что.
Каждый раз, когда взрывается фейерверк, Трэвис вздрагивает. Совсем слегка, почти незаметно, но я это вижу.
Зная Трэвиса, если я спрошу, он, скорее всего, просто отмахнется. Но когда он вздрагивает снова, я решаю, что даже его ворчливый отказ того стоит.
– С тобой все в порядке?
Этот жесткий взгляд скользит вниз, ко мне, и он один раз кивает.
Кивок, который уже через три секунды теряет всякий смысл – очередной взрыв озаряет ночное небо, и его рука снова дергается.
Не задумываясь о последствиях и возможных выводах, я хватаю Трэвиса за руку и сжимаю ее.
Сначала мне кажется, что он сейчас отдернет ладонь. Это было бы разумным решением в такой ситуации.
Но вместо этого он каждый раз, когда в небе вспыхивает фейерверк, начинает мягко выводить большим пальцем круги на моей коже.
Холод внутри постепенно отступает – от нежности его прикосновения, от того, что он ищет у меня утешения.
И впервые я задумываюсь о том, что, возможно, совсем крохотная вероятность, Трэвис чувствует ко мне то же самое.
Глава 26
Я снова украдкой смотрю на Трэвиса. Для обычного человека он выглядел бы и звучал совершенно нормально, но не для меня.
Я нечасто горжусь своей одержимостью начальником. Хотя «одержимость», пожалуй, слишком громкое слово. То, что я чувствую к Трэвису… скорее похоже на влюбленность, которая вышла из-под контроля.
И сейчас, в очередной раз услышав, как он сопит, вытирая столы, я понимаю одну вещь – до смешного ясно.
– Ты заболел, босс?
Он бросает на меня взгляд через широкое плечо.
– Нет.
Я морщу нос.
– Попробуй еще раз.
Он поворачивается ко мне всем своим огромным телом и прижимает к месту ослабленным, но все еще жестким взглядом. Без слов ясно: я права. У него даже не хватает сил быть привычно угрюмым, и это почему-то кажется мне смешнее, чем, вероятно, должно. Я не радуюсь тому, что Трэвис заболел, но ирония очевидна, учитывая, что всего два дня назад именно он ворчал, что я простыну на озере.
– Я не болен, – говорит он своим хрипловатым голосом, который сегодня звучит чуть более сипло, чем обычно.
Я приподнимаю бровь в стиле «не ври мне».
Не дожидаясь, пока я добавлю что-нибудь еще, он тяжело вздыхает, грудь медленно поднимается и опускается, и наконец признается:
– Я просто без сил. Не болен.
Вот ведь.
– Ладно. Тогда дай знать, если уровень энергии упадет еще ниже, хорошо? Я отвезу тебя домой и сварю супер подзаряжающий суп.
Он снова награждает меня своим фирменным не совсем сердитым взглядом, но на этом наш разговор заканчивается – мы возвращаемся к работе. И если он замечает, что я проверяю, как он себя чувствует, каждые пять минут на протяжении следующих трех часов, то никак это не комментирует.
Я считаю себя терпеливой женщиной, всегда жду, пока другому станет комфортно говорить, просить помощи или чего ему там нужно. Но к концу смены мое терпение заканчивается. Потому что с каждым часом глаза Трэвиса все сильнее слипаются, кожа у него болезненно бледная, и он все еще ходит по дому в зимней куртке, заглядывая в холодильник.
– Трэвис, – окликаю я. Он либо не слышит, либо притворяется, что не слышит, так что я настаиваю: – Трэвис.
– М-м? – он наконец реагирует и закрывает холодильник, так ничего и не взяв. – Ты голодная?
Я вздыхаю и делаю шаг к нему. Носки на моих ногах почти касаются его ботинок, которые он до сих пор не снял.
– Ты куда-то собираешься?
– Нет.
– Тогда почему бы тебе не переодеться в домашнее? – А именно: спортивные штаны, плотные носки и старая футболка. Совсем не то же самое, что куртка, шапка и армейские ботинки, в которых он сейчас.
Он прищуривается, глядя на меня своими зелеными глазами.
– Я собираюсь.
– Да ну? До или после того, как признаешься, что болеешь?
Я жду, что он начнет спорить, как делал это весь день.
– Ладно, – бурчит он. – Может, у меня болит голова. Но это ерунда.
– Это не ерунда. – Я встаю на носки и сдергиваю с его головы шерстяную шапку. – Давай, большой ворчун. Иди переоденься. Я займусь ужином.
Разумеется, он спорит.
– Не нужно. Я сам могу приготовить.
Я снова устало вздыхаю.
– Ты знаешь, что ты красивый, но, без обид, сейчас ты выглядишь ужасно. В двух шагах от того, чтобы свалиться от изнеможения. Если нужны подробности.
Брови Трэвиса поднимаются на миллиметр.
– Ты считаешь меня красивым?
В его голосе мелькает что-то странное. Что-то, что я не сразу могу определить, потому что редко это от него слышу. Он смущен? Шея у основания становится краснее, но, наверное, это просто жар.
Я верчу его шапку в руках, знакомый запах поднимается к носу. Он одурманивает.
– Не меняй тему, – говорю я, чувствуя, как моя собственная шея и щеки теплеют сильнее, чем минуту назад.
А потом, чтобы сделать себе еще хуже, хватаю его за руку и вывожу из кухни.
– Иди переоденься и жди меня на диване. Я справлюсь.
Он шумно вдыхает – тот самый вдох перед возражениями.
– Элли.
– Пожалуйста, Трэвис. – Я поворачиваюсь к нему лицом, не выпуская из пальцев жесткую ткань его куртки. – Не спорь со мной. Ты болеешь, и я хочу о тебе позаботиться. Кто будет нами командовать в «Логове», если ты целый день будешь шмыгать носом и мучиться?
Я не думаю, что мне мерещится, как смягчается его взгляд. И уж точно мне не кажется, как он забирает у меня шапку и надевает ее мне на голову.
– Ты нечто, милая.
Он исчезает в коридоре прежде, чем я успеваю осознать, что только что произошло.
Покачав головой, я возвращаюсь на кухню и принимаюсь за свой фирменный куриный суп. Нельзя так заводиться из-за простого жеста, в который он ничего не вкладывал. Это я цепляюсь за вымышленный мир, где Трэвис тоже чувствует между нами это бьющее током напряжение каждый раз, когда мы рядом.
Пытаясь прийти в себя, я начинаю резать ингредиенты на разделочной доске. И когда слышу, как в ванной шумит душ, представляю Трэвиса голым всего два раза.
К тому моменту, когда раздаются его тяжелые шаги, суп почти готов. Я совершаю титаническое усилие не смотреть на его спортивные штаны, Трэвису в них бы запретить появляться на людях, и замечаю, что вместо обычной футболки на нем худи. Головная боль, значит.
– Пахнет здорово, – говорит он, доставая с верхней полки два миски, до которых я не дотягиваюсь, и ставит их на стол.
И я не говорю вслух, но правда ценю, что он всегда хвалит мою готовку.
– Почти готово, – отвечаю я. – Подождешь меня на диване?
Когда он не спорит, я понимаю, что ему и правда жутко плохо.
– Ты что-нибудь принял от головной боли? – окликаю я из кухни, разливая суп через мгновение.
– Принял тайленол перед душем, – отвечает он.
Он наклонился вперед на диване, широко расставив ноги, пульт небрежно свисает с одной руки. По телевизору идет какой-то ситком, и все, о чем я думаю, – как это несправедливо, что даже больной он остается таким привлекательным.
Стараясь не обжечься о горячую керамику, я беру одну миску с супом, ставлю ее на столик перед Трэвисом и возвращаюсь на кухню за второй. Затем снимаю с головы свою… его шапку, но только потому, что из-за центрального отопления мне становится жарко.
Я улыбаюсь ему, садясь рядом на удобный диван, честно, я могла бы засыпать здесь каждую ночь, и чувствую, как сердце безнадежно делает кульбит, когда он улыбается в ответ.
– Вкусовые рецепторы работают? – спрашиваю я после того, как он делает первый глоток.
Он с любопытством приподнимает бровь.
– А?
– Вкусовые рецепторы, – я плотнее обхватываю миску ладонями, ловя тепло. – Когда я болею, у меня всегда пропадает вкус. Это так бесит, потому что хочется утешительной еды, а на вкус все как картон.
Его низкий смешок отзывается прямо внизу живота.
– У меня с этим все в порядке.
– Тогда ты из счастливчиков.
Он смотрит на меня на секунду дольше, чем нужно.
– Да.
Мы снова молча едим суп, наслаждаясь уютной тишиной, которую заполняет только телевизор, пока он не спрашивает:
– А у тебя какая утешительная еда?
Я доедаю суп и только потом отвечаю:
– Морковный торт.
Он снова усмехается.
– Ну конечно.
– И что это должно значить? – я делаю вид, что оскорбилась.
– Ты унесла домой два куска, когда мы отмечали день рождения Сандры в прошлом году, – он помнит. – И заказывала его у Барбары не так давно.
– Виновна. Это моя утешительная еда и вообще любимая.
– Я думал, утешительная еда – это что-то горячее и с кучей сыра.
– Может быть. Я бы, конечно, не отказалась от горячих сэндвичей с сыром, когда мне плохо. Но я долго жила одна, и некому было их для меня готовить, да и самой сил не хватало. Покупной морковный торт всегда выручал. Я не привередливая.
Признание вырывается само, и я осознаю это только тогда, когда он спрашивает:
– Сколько ты живешь сама?
В горле внезапно встает ком. Я начинаю собирать наши миски, он уже доел, и встаю.
– С девятнадцати.
Я возвращаюсь на кухню и заставляю себя заново научиться дышать, пока споласкиваю миски и ставлю их в посудомойку. Я ведь не солгала. Почему тогда мне так паршиво?
Трэвис открыто смотрит на меня, когда я выхожу из кухни.
– Можешь выключить свет в гостиной, пожалуйста? – мягко просит он. – Темнота помогает, когда болит голова.
Молча выполняю его просьбу и плюхаюсь обратно на свое место на диване.
– Почему в девятнадцать?
Ладони вспотели, но я не нахожу в себе сил не ответить.
– Помнишь, я говорила тебе, что у меня… сложные отношения с семьей?
– Вроде того, – отвечает он, откидываясь на спинку дивана и кладя руку вдоль нее. Его пальцы почти касаются затылка. – Ты говорила что-то такое.
Как у него настолько хорошая память?
– Ну вот поэтому я и ушла из дома в девятнадцать. Я ждала, пока стану достаточно взрослой и буду готова, – объясняю я, не удивляясь тому, что мне тяжело дышать. Станет ли когда-нибудь проще говорить об этом? – Не уверена, рассказывала ли я тебе про Джейду.
– Это тетя? – он хмурится, раздумывая. – Ты упоминаешь ее, когда Сандра спрашивает о твоей семье.
– Формально она мне не родственница, но…
– Кровь не всегда делает людей семьей, – говорит он. Свет от телевизора ложится на его лицо мягким отблеском, и он выглядит непривычно спокойно.
Я слегка киваю.
– Я знаю.
– Хорошо.
– Джейда… была моей школьной учительницей, – впервые говорю я вслух. – Долгое время она была единственным взрослым, на кого я могла положиться. И ее муж тоже.
Трэвис наклоняет голову.
– Ты больше не общаешься с родителями?
Я качаю головой.
Я вижу, что ему хочется задать еще вопросы, но он этого не делает. И я ценю это больше, чем он может себе представить.
– Ну, – начинает он, немного сдвигаясь на диване. Тепло его руки просачивается мне в кожу, хотя она даже не касается моих волос. – Теперь у тебя есть и мы. Все в «Логове».
Горло перехватывает. Я никогда не думала, что окажусь в Бэннпорте, и уж тем более не ожидала, что сближусь с коллегами. Но за чуть больше чем год мы стали командой, рядом с которой я впервые в жизни чувствую себя на своем месте.
– Я тоже с вами, – бормочу я в темноте. Надеюсь, он понимает, что я говорю это искренне.
Я убеждаю себя, что это просто жар путает ему химические процессы в мозге, когда мгновение спустя пальцы Трэвиса запутываются у меня в волосах. Сердце на секунду замирает, а потом с силой пускается вскачь, когда он начинает массировать мне кожу головы.
Я понятия не имею, что на него нашло, но вопросов не задаю. Я подаюсь навстречу его прикосновению и совсем не удивляюсь тому, как мгновенно расслабляется тело – он всегда так на меня действует. Он единственный, рядом с кем я чувствую себя в достаточной безопасности, чтобы выключить голову.
Поджав колени к груди, я закрываю глаза и дышу. Я наслаждаюсь этим моментом – здесь и сейчас, с ним, не думая ни о прошлом, ни о будущем. Только он.
– Элли? – его тихий, низкий голос пробивается сквозь почти дрему.
– Мм-м…
– Ты же знаешь, что я рядом с тобой, правда?
Я открываю глаза и вижу, как он смотрит на меня с мягкой, спокойной нежностью, от которой перехватывает дыхание. Я киваю, сдерживая порыв забраться к нему на колени и уткнуться лицом в изгиб его шеи – он же не может рассчитывать, что мне не захочется этого, когда он говорит такие вещи.
– Я тоже рядом с тобой, – шепчу я.
Он бережно переводит ладонь на заднюю часть моей шеи.
– Ты можешь рассказать мне что угодно. Я никогда не буду тебя осуждать. Поняла?
Ком в горле возвращается.
– Поняла.
– Хорошо.
Он медленно сокращает расстояние между нами. В следующий миг я чувствую теплые губы у себя на лбу – он прижимается к коже долгим поцелуем.
– Спокойной ночи, милая. И спасибо, что ухаживала за моим ворчливым задом.




























