Текст книги "Логово (ЛП)"
Автор книги: Кони Лисина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 20 страниц)
Глава 15
Звук в квартире заставляет меня подскочить. Едва слышный, почти призрачный, но я его уловила.
Шаги. Чьи-то шаги.
Клаудия.
Я резко выпрямляюсь, распахиваю глаза и больно ударяюсь ногой о журнальный столик.
– Черт, – шепчу сквозь боль.
В квартире кто-то есть…
– Ты в порядке?
Я знаю этот хрипловатый голос.
Выдыхаю. Острая боль стихает, пока я тру ушибленную ногу.
– Мне показалось, что кто-то вломился.
Диван тихо скрипит под тяжестью Трэвиса.
– Извини, что разбудил.
Пока сердце грохочет в груди, а нога ноет, проходит секунда, и я замечаю горячую кружку в его руке. Я оставила на плите кофейник, чтобы с утра сварить кофе, и невольно улыбаюсь, видя, что он сам себе налил. Значит, ему здесь спокойно. Со мной.
И тут я замечаю, что у меня на коленях лежит вещь, которая точно мне не принадлежит.
– Трэвис?
– Мм.
– Это… э… это твоя куртка?
– Ты мерзла, – объясняет он.
Я бросаю взгляд на плед в декоративной корзине в паре сантиметров от его ботинок и делаю вид, что не слышу, как сердце бухает: бух, бух, бух.
– Который час? – бормочу, снимая куртку и кладя на спинку дивана.
– Около трех.
Я вскидываюсь, ошарашенная.
– Боже мой, прости. Ты наверняка хотел уехать. Прости, что я тебя тут держу.
Но огромный мужчина рядом со мной недовольно бурчит:
– Спи, Элли.
– Но…
– Меня дома никто не ждет.
Грусть и облегчение разом накрывают меня.
– У меня два пса, но я оставляю им открытую конюшню: у них там будки и еда. Так что с ними все в порядке. Сигнализация есть, камеры есть. Хочешь – останусь на всякий случай. Но тебе нужно выспаться.
– Ладно, но тебе тоже надо поспать, – в моем голосе звучит такая уверенность, что я собой горжусь. – Ты завтра работаешь.
– И ты тоже.
Слишком рано во все это играть.
– Я поспала пару часов. Мне хватает.
– Мне тоже.
Я поднимаю бровь.
– То есть ты пьешь кофе не для того, чтобы не заснуть?
– Нет.
– Я никогда не видела, чтобы ты пил кофе, – напоминаю.
– Только за завтраком.
– И ты решил позавтракать в три часа ночи?
– Да.
Он несет такую чушь, что у меня сами собой дергаются губы.
– А если я не лягу? Тогда ты поспишь?
Я знаю ответ раньше, чем он его произносит:
– Нет.
И поскольку мы так ни к чему не придем и еще потому, что недосып уже стирает мне остатки здравого смысла, я поднимаюсь, решив сменить тактику, и ухожу в спальню.
Когда возвращаюсь, его взгляд следует за каждым моим движением. Лицо у него непроницаемое: хоть убей, ничего не поймешь.
Я включаю торшер у дивана, ставлю на стол набор для браслетов, опускаюсь на пол перед ним и торжественно объявляю:
– Мы делаем браслеты дружбы.
Он снова издает низкий звук где-то в глубине груди. Настоящий медведь.
– Я не дружу со своими сотрудниками.
Я стараюсь не замечать, как болезненно это кольнуло.
Открываю набор, ищу зеленые бусины.
– Но ночуешь у них дома, если есть риск, что кто-то ворвется?
Он тут же замолкает.
Довольно улыбаюсь.
– Значит, браслеты дружбы. Возражения?
У него их наверняка масса – жаль, что я собираюсь проигнорировать каждое.
Он тяжело выдыхает.
– Я не буду плести с тобой браслеты, Элли.
Удерживать улыбку – это уже почти спортивный рекорд. Самая долгая улыбка на свете, пока угрюмый начальник, в которого ты влюблена по уши, ломает тебе сердце.
– Ну, я уже не хочу спать, а ты не собираешься дремать. Значит, нам либо пять часов пялиться в стену, либо… – я легонько пододвигаю к нему коробку. – Давай: ты сделаешь мой, а я твой. Перестанем, если тебе не понравится. Мизинчиком клянусь.
Если моя интуиция не врет, Трэвис еще долго не станет давать мне никаких мизинчиковых клятв. Он так и не шевельнулся, сидит, привалившись к подушкам.
– Я пас.
Конечно. Пустяки. Мое сердце вовсе не крошится в пыль.
– Ладно. – Я стараюсь, чтобы голос звучал бодро и безразлично, но на этот раз у меня, кажется, не выходит. Я осторожно собираю бусины, которые выбрала для него. – Но твой браслет я все равно сделаю.
Он молчит, и я принимаюсь за работу. Беру упругий шнурок.
– Надо измерить твоё запястье.
Он не произносит ни слова, просто протягивает руку над журнальным столиком. И я вовсе не замечаю, насколько у него смуглое толстое запястье, сколько тёмных волосков на руках или насколько нелепо огромная его ладонь рядом с моей. Ничуть.
– Спасибо, – бормочу, заканчивая. Убеждаю себя, что дотяну до рассвета, пока Трэвис не уйдет домой.
Я уже на середине браслета, когда он тяжело вздыхает, подается вперед и кладет свои чертовски красивые предплечья на колени. Смотрит прямо на меня:
– Дай этот резиновый шнур.
Я молча передаю ему, не уверенная, передумал он или просто решил попробовать. И сразу предупреждаю себя: если ему надоест, я второй раз расстраиваться не стану.
– Какие хочешь цвета? – спрашивает он.
Он смотрит на бусины, а не на меня, пока я отвечаю:
– Розовый и белый.
Он переводит взгляд на шнурок. Проходят секунды, и ясно, что он не знает, что делать дальше, поэтому я вмешиваюсь:
– Давай я помогу.
Мои пальцы скользят по его шершавым ладоням, когда я забираю шнур. Наматываю на свое запястье, отрезаю и возвращаю ему вместе с кусочком скотча.
– Приклей скотч к концу и загни, тогда бусины не будут спадать. Так проще, – говорю и передаю ему несколько бусин. – Я делаю зеленая – белая – зеленая – белая. Видишь? Но можешь делать как хочешь.
Со сморщенным лбом, будто перед ним научный эксперимент, готовый разнести весь квартал, мой начальник сосредоточенно берет между толстыми пальцами одну бусину. И просто… смотрит на нее. Так серьезно, что я не удерживаю смешок.
Он косится на меня. И взгляд у него почти мягкий.
– Смеешься?
Уголки губ дергаются.
– Нет.
– Поверить трудно.
Я киваю на его браслет.
– Давай, босс. Это уж точно проще, чем служба на флоте.
– Похоже.
Если бы кто-то сказал мне, что я буду плести браслеты дружбы со своим начальником в три часа ночи, я бы ни за что не поверила. А вот он, стоит мне лишь оглянуться.
Я позволяю Трэвису самому разобраться в процессе. Бусины выскальзывают у него из пальцев, и он ругается себе под нос каждый раз, когда они катятся по полу.
Я давно закончила браслет для него, но не хочу бросать его одного, поэтому нарезаю еще резинок и решаю сделать несколько браслетов на благотворительность.
– Почему тебе это нравится? – вдруг спрашивает он.
Я продолжаю работать.
– Я всегда любила делать что-то руками. Это просто и отвлекает. Я как-то пробовала вязать, но у меня вышел полный позор.
Он хмыкает.
– Понятно.
Кто-то скажет, что это слишком детское занятие для двадцатипятилетней, но людей, которые осуждают других, я не хочу держать рядом. Это приносит мне радость. И никому не мешает. Так что какая разница.
Снаружи тихо, лишь холодильник тихонько гудит. Мы работаем в молчании, пока он снова не нарушает его.
– Зачем ты красишь волосы в коричневый?
Я не поднимаю глаз от браслета. Боюсь, что он увидит в моих глазах то, к чему я не готова. Пожимаю плечами, будто его вопрос не задел меня до глубины.
– Захотелось перемен.
Мы оба понимаем, что это не правда. Но Трэвис не давит. Пока не спрашивает:
– Почему ты здесь, Элли?
Я могла бы отшутиться, сказать, что скоро четыре утра, так что где же мне быть.
Могла бы, и пару месяцев назад точно так и сделала бы. Но я устала делать вид, что я не настоящая, когда вся моя жизнь – попытка быть собой.
– Мне нужна была смена обстановки, – тихо говорю. Начать с малого, шаг за шагом. – Я…
Но не могу.
Слова тянут меня вниз, горло пересохло, язык будто деревянный. Я не могу…
Нет. Могу. Конечно могу. Это все в голове.
Глубоко вдохнув носом, я не поднимаю взгляд от браслета. По какой-то причине говорить ему правду проще, не встречаясь глазами.
– Там, где я выросла… – Нет. Плохое начало. – Моя семья… – Тоже нет. Попробуй еще раз. Я прочищаю горло и надеюсь, что не звучит так же неуверенно, как чувствую. – Я хотела быть самостоятельной. Найти себя и все такое. Уйти от… давления.
– В семье у тебя было нелегко?
Вопрос застигает врасплох. Просто потому, что Трэвис никогда не лезет в наши личные дела. Но сейчас он спрашивает о моих. О прошлом, которого я не хочу касаться – оно до сих пор болит.
– Что-то вроде, – бормочу, не желая вдаваться в подробности. Вот тебе и честность.
Он, похоже, чувствует, что мне неприятно, потому что перестает спрашивать. Тишина вновь опускается между нами, пока я заканчиваю еще два браслета, а Трэвис борется со своим. В какой-то момент под окнами грохочут мотоциклы, мы оба замираем, прислушиваемся, ждем… но ничего не происходит.
Я выдыхаю. Трэвис – нет.
– Хорошо получается, – говорю, кивая на его браслет, надеясь отвлечь. Жить в постоянной настороженности точно не полезно. – Видишь? Я же говорила, что это может быть весело.
Он хмыкает.
– Я не говорил, что это весело.
– Но все-таки? – я смотрю на него.
Он хмурится, но сдается.
– Неплохо.
Я улыбаюсь. Это победа. Маленькая, но такая сладкая.
Я и не скрываю: когда речь о Трэвисе, я глотаю каждую крошечную его уступку, будто это полноценный пир.
Но я давно хочу спросить кое-что. А если он задает вопросы мне, значит, и я могу.
– Можно спросить? – Когда он отзывается, я продолжаю: – Зачем тебе были те игрушки в магазине?
Он спросил о краске для волос – я имею право спросить о его покупках.
Я не жду ответа. Даже отказа не жду. У Трэвиса железное правило: не хочет тратить время – не тратит. И, может, кому-то он кажется грубым, но во многом это то, что я в нем люблю. Хотела бы уметь посылать людей так же легко.
Поэтому я не готова к тому, что он говорит:
– На благотворительность.
Мое дурацкое сердце тут же делает сальто.
– Это здорово. – Мысль о том, что Трэвис тратит время и деньги на детей, греет сильнее любого костра. – Почему ты это делаешь?
Он удивительно аккуратно завязывает узелок, закрепляя браслет, берет ножницы.
– Мне для этого нужна причина?
– Нет. Но, уверена, она есть.
Он протягивает мне браслет на ладони. Смотрю на него и понимаю, что никогда его не сниму.
– Спасибо, Трэвис. Он отличный. А вот твой.
Я отдаю ему браслет и мысленно приказываю сердцу вести себя прилично, пока он застегивает его на запястье.
Он что-то бурчит в знак благодарности и снова откидывается на спинку дивана. Похоже, второй браслет он сегодня делать не намерен. Жаль – талант у него природный.
Я возвращаюсь к своим браслетам, решаю добавить пару подвесок.
– Мне никогда не дарили рождественских подарков, – говорит он вдруг. – Я не хочу, чтобы другие дети проходили через такую же дрянь.
Я поднимаю взгляд, он уже смотрит на меня. И в его глазах есть уязвимость, которой я раньше не видела.
– У тебя доброе сердце, Трэвис, – говорю искренне. Как бы он ни прятался за суровой маской, я вижу больше. – Благодаря тебе у этих детей будет волшебное Рождество.
Он опускает глаза. Смущается? Не должен. Он сейчас самый трогательный, какой только может быть. Никогда бы не подумала, что применю это слово к человеку его размера.
– Пустяки.
– Это много значит. – Я ищу его взгляд. – Как называется эта благотворительность? Я тоже хочу что-нибудь пожертвовать.
Он называет название. Я про себя решаю: в ближайшие дни обязательно схожу в магазины. Сделаю еще браслетов, разных, ярких.
Мне никогда не дарили подарков на Рождество.
Сколько в этих словах боли. Представить маленького мрачного мальчика, который просыпается в самый волшебный день года и видит пустое место под елкой… невозможно.
– Похоже, детство у тебя было тяжёлым? – тихо предполагаю.
После того, что он рассказал о родителях, трудно представить другое.
Он чешет бок шеи – верный признак, что ему неловко. Но отвечает. И я ценю это сильнее, чем можно выразить словами.
– Мои родители умерли, когда я был ребенком. Я переехал к дяде. У него почти ничего не было, вот и у меня тоже. Я не виню его, что он не покупал подарков. Нам сначала нужно было на что то есть. Только когда я пошел служить и стал высылать ему деньги, дела пошли на лад, и он открыл бар.
Сердце колотится так, что это явно нездорово. Он доверяется мне. Он рассказывает. Почему – не знаю. Но я приму это как дар. Крошечный фрагмент его мира, который буду хранить.
– Мне жаль, что тебе пришлось нелегко, – тихо говорю в темноте гостиной. – Но спасибо, что поделился. Если утешит хоть немного: ты вырос достойным человеком. И Нил, кажется, счастлив. Вы оба хорошие мужчины.
Он ничего не отвечает.
Телефон показывает, что уже за четыре утра, а я все еще бодрствую. Значит, нас ждет очередной изматывающий день. Просто прелесть.
Я заканчиваю браслет с подвеской-бабочкой, и мысли возвращаются к его признанию. Он самый закрытый человек, какого я знаю, но открыл мне свое прошлое. Он сам решил рассказать. И я понимаю: я ему ничего не должна… но…
Стоит ли рассказать, почему я здесь? Что будет, если…
Конечно, все изменится.
Я же лгала ему целый год. Он возненавидит меня.
Я сглатываю, но ком в горле не исчезает.
Потом мы болтаем о пустяках, легких, безопасных. Я устраиваюсь с книгой на диване, он смотрит в телевизоре вестерн. А в семь утра Трэвис уходит домой принять душ, обещая вернуться к назначенной экскурсии по квартире.
Я глубоко вздыхаю, запирая за ним дверь. В животе тянет тяжелое сожаление.
Глава 16
Когда Трэвис сказал, что вернется, чтобы посмотреть квартиру, я не подумала, что он поедет туда со мной. Поэтому я и стою сейчас перед ним в полном замешательстве.
Я подтягиваю сумку повыше на плечо, перебираю в пальцах ключи от машины.
– Трэвис, тебе не обязательно меня подвозить. У меня есть машина.
– Дело не в этом.
Он смотрит так, что спорить бесполезно. Но я почти не спала, мозги работают через раз, и голос сам срывается на шутливый тон:
– Осторожнее, босс. Я еще подумаю, что ты меня терпишь.
– Я к тебе отношусь куда лучше, Элли.
В груди словно взрывается салют. Что значит: лучше, чем «терплю»?
– Давай, садись.
Это значит, что я ему нравлюсь?
Наверное, стоило бы еще поспорить насчет машины. Но после двух ночей, когда я практически не сомкнула глаз, я с удовольствием позволю ему сегодня вести – в прямом смысле.
Как только я устраиваюсь в салоне, Трэвис заводит мотор.
– Куда едем?
Я называю адрес, который вчера отправил Чарли. Он только кивает и трогается с места. Я откидываюсь в кресле и впервые присматриваюсь к салону его пикапа. Внутри чисто, нет ни чеков, ни мелочи, как в моей машине.
– Ты поспала после того, как я ушел? – спрашивает он.
Мне нужно понять, куда делся мой ворчливый начальник и кто этот заботливый мужчина, который возит меня по делам и интересуется, спала ли я. Срочно.
– Нет, но я и не слишком устала. – И раз уж мы, похоже, на более дружеской волне, спрашиваю: – А ты?
Он качает головой, глядя на дорогу.
– Завтракала?
– Хотела сделать омлет, но поленилась.
Я проверяю телефон – нет ли сообщений от Джейды. Ничего. От Пола – тоже. Решаю, что расскажу им о переезде после того, как посмотрю квартиру. Они не знают про машину и про взлом у соседей, и я не хочу их тревожить. Я в порядке. Почти.
Судя по карте, квартира в десяти минутах езды от моего дома. Поэтому, когда спустя меньше трех минут машина останавливается, я перевожу на Трэвиса недоуменный взгляд.
Он кивает на маленькую пекарню за окном.
– Нельзя начинать день на голодный желудок. Пошли.
Он выходит из машины легко и быстро, что неожиданно для его габаритов. А я застываю с рукой на ручке двери. Он что, собирается купить мне завтрак?
– Трэвис, подожди, – окликаю я. Пикап такой высокий, что мне приходится встать на подножку, чтобы спуститься. Он оборачивается, когда я подхожу. – Мы можем не останавливаться. Я правда не голодна.
– Ты почти не спала, впереди длинный день. Один маффин тебя не убьет.
Он прав, маффин меня не убьет. А вот его внезапная забота – вполне может.
Он открывает дверь, здоровается и придерживает ее для меня.
– Что хочешь? – спрашивает, уже доставая кошелек.
Я собираюсь снова сказать, что мне ничего не надо, что я не умру без еды до обеда… но замечаю трехъярусный морковный торт и мгновенно замолкаю.
Женщина за стойкой тепло улыбается мне. Я отвечаю:
– Мне, пожалуйста, кусок морковного торта.
– Отличный выбор, – сияет она и переводит взгляд на Трэвиса. – А тебе, Трэвис?
Она его знает?
– Как обычно. Спасибо.
Обычно? Он тут частый гость?
Пока она готовит заказ, я спрашиваю его об этом.
– Барбара дружит с моим дядей, – объясняет он.
Предполагаю, что Барбара – это она, хозяйка всей этой витрины с выпечкой.
– Не знала, что у тебя слабость к сладкому, босс, – дразню его.
Но отвечает не он.
– Как бы он ни ворчал, от моих шоколадных маффинов он не отказывается, – говорит женщина, и вокруг ее глаз появляются добрые морщинки. – Ты, должно быть, Элли.
Я снова улыбаюсь.
– Очень приятно познакомиться.
– И мне, милая. Я Барбара. – Она передает Трэвису два коричневых пакета и два стакана кофе, потом бросает на меня многозначительный взгляд: – Надеюсь, этот не слишком тебя донимает. Мы-то знаем, какой он бывает.
Я украдкой смотрю на Трэвиса, но его лицо по-прежнему непроницаемо. Его ничуть не трогает добродушная подколка Барбары.
– Он ничего. – Я нарочно понижаю голос: – В большинстве дней.
Она смеется и качает головой.
– В точку. Его нужно любить со всеми его острыми углами.
– Ладно, – перебивает мой начальник, кладя деньги на стойку. – Спасибо, Барбара. До скорого.
– Я в пятницу буду у Нила. Не пропадай, – отвечает она с улыбкой.
Он кивает. Я машу ей.
– Хорошего дня, Барбара.
– И тебе, Элли.
Я не сразу это замечаю, но когда до меня доходит, я замираю возле его пикапа, пальцы цепенеют на дверной ручке.
– Трэвис? – во рту пересохло, но я все же заставляю себя спросить: – Откуда Барбара знает, кто я?
Она никак не может знать о моей семье. Она не из той среды.
Он изнутри открывает для меня дверь, и когда я сажусь, протягивает один из бумажных пакетов.
– Она знает всех, с кем я работаю.
Ах. Вот оно что. Логично. Но это значит, что он обо мне говорил и я не знаю, что думать.
Плечи опускаются от облегчения. Я заглядываю в пакет, вдыхая аромат выпечки.
– Сколько я тебе должна?
– Ты вчера накормила меня ужином. Мы квиты.
Я могла бы поспорить, и уже собираюсь, но тут замечаю у него на запястье бело-зеленые бусины, такие же, как розово-белые, что сегодня на мне.
Он носит мой браслет. Ему не кажется, что это глупость.
Казалось бы, за поездку я должна быть занята пончиком… вернее, морковным тортом и кофе. Ан нет. Совсем нет.
Потому что стоит Трэвису выехать на дорогу, как мой взгляд снова приковывается к браслету. А от браслета – к его руке, к крепким пальцам, охватывающим руль. Пульс подскакивает.
Никогда прежде меня не тянуло к чьим-то рукам, а тут… что-то новое. Я бы не назвала руки Трэвиса красивыми – по крайней мере, в привычном смысле. Они не гладкие, а грубые, мозолистые.
И я видела, как он разгружает в «Логове» тяжелые коробки, как чинит дверные ручки и сломанные стулья. Эти руки многое умеют. И в них такая жаркая сила, которую я однажды почувствовала на себе – пусть мимолетно, пусть ничего для него это не значило.
Это просто увлечение, которое ни к чему не приведет. Я знаю. И приняла это. Правда. Я не настолько оторвалась от реальности, чтобы вообразить, будто мой тридцатисемилетний начальник может испытать ко мне хоть что-то.
Так что, когда Трэвис заезжает на парковку у нужного дома, а я допиваю последние капли кофе, я говорю себе: мечтать о его руках время от времени можно, но нужно остановиться, пока сердце не втянулось окончательно.
– Это он? – спрашиваю я, заметив мужчину средних лет, вышагивающего туда-сюда у входа в здание. У него в руке болтается связка ключей, джинсы потемневшие и потертые, куртка-пуховик. Волосы стянуты в хвост – значит, длинные. Я его не знаю.
Он глушит мотор.
– Да.
Мы выходим одновременно. Пока Трэвис выбрасывает мой пакет и пустые стаканчики, я устремляюсь прямо к этому Роберту Марселли.
Ошибка номер один.
– Ты Элли Смит? – спрашивает он, и тон у него совсем не приветливый.
Но я киваю, сохраняя улыбку: мне нужно съехать как можно скорее, и я не собираюсь упускать шанс. Других вариантов на долгий срок в моем бюджете сейчас нет. Либо это, либо ждать, пока меня обчистят.
– Очень приятно познакомиться.
Он не отвечает тем же.
– Через пятнадцать минут мне нужно быть в другом месте, так что побыстрее.
Я моргаю.
– Простите, – начинаю, не скрывая растерянности. – Мы можем перенести, если хотите. Мой друг сказал, у вас свободно…
– Никаких переносов, – перебивает он. И внутри у меня что-то сжимается в нехороший комок. – Или нравится, или нет, милая. У меня нет целого дня. Давай шевелись.
Я не двигаюсь. Ни на сантиметр. Роберт стоит ко мне спиной, возясь с замком, и я чувствую его прежде, чем вижу.
– С кем ты, блять, так разговариваешь?
Роберт замирает. А потом медленно оборачивается к устрашающей фигуре у меня за спиной. Трэвис стоит так близко, что его тепло прожигает мне кожу.
– Уорд, – бросает он, и по тону ясно: хозяин квартиры терпеть не может моего босса. В маленьком городе неудивительно, что все всех знают. – Ты с этой девчонкой?
Этой девчонкой.
У меня дергается глаз.
И вот так, одним словом, даже если бы это была последняя квартира во всем штате Мэн, я бы выбрала раздевалку в «Логове» вместо общения с этим типом.
– Знаете что? Мне кажется, это место не для меня, – говорю я громко и отчетливо. Горжусь, что голос не дрогнул и плечи не опустились, хотя выражение Роберта явно опустилось.
– Ты издеваешься? Ты даже не посмотрела, – возмущается он.
– Проблема не в квартире.
Ошибка номер два.
Лицо Роберта перекошено грязной, уродливой злостью. Той, которой я не видела шесть лет. Я изо всех сил стараюсь не проводить параллелей, но его скривленный рот… слишком напоминает мать. Я отступаю на шаг.
Этот человек не имеет надо мной власти. Он – не она.
Он открывает рот.
– Да ты…
– Подбирай слова, когда говоришь с моей девушкой.
Воздух вырывается из моей груди.
Моя девушка.
Я… девушка Трэвиса?
Он делает шаг вперед, и я выныриваю из ступора. Я ценю, что он за меня заступается, но нам сегодня не нужны травмпункты.
– Спасибо за ваше время, – говорю я, посылая Роберту самую фальшивую улыбку. Надеюсь, он не настолько глуп, чтобы ответить.
Когда его взгляд скользит к стоящему за мной зверю, готовому броситься, и я вижу, как у него дергается кадык, я понимаю: не глуп.
Трэвис ждет, пока я устроюсь в машине, и лишь потом отходит. Если он что-то сказал Роберту, я не слышу – да и в голове у меня не осталось места после этих двух слов.
Моя девушка.
Наверное, он имел в виду: моя – в смысле сотрудница. Не стоит придавать этому значение.
Трэвис человек защитник. Всегда следит, чтобы я дошла до машины, не раз выручал, когда мне попадались неприятные клиенты. Он даже ночевал на моем крошечном диванчике, чтобы я не боялась, если вдруг что-то случится. Он бывший морпех, защита у него в крови. Я не особенная. Он так делает для всех – особенно если человек ниже среднего роста и не выглядит грозно. Он просто хорош. И заботится. Как любой хороший человек.
– Ты его не пугал? – спрашиваю я, когда он садится за руль. Приподнимаю недовольную бровь, когда он молчит. – Босс, нам нельзя портить репутацию «Логова» из-за ерунды.
– Никто не смеет так с тобой разговаривать и надеяться, что я это проглочу. Поняла?
Я не знаю, как реагировать на такую версию Трэвиса. На того, кто так открыто обо мне заботится.
Я к тебе отношусь куда лучше, Элли.
– Что-нибудь придумаем, – добавляет он, выезжая со стоянки. – Ты уедешь из этой дыры.
У меня нет сил сказать, что я пока в этом не уверена.




























