Текст книги "Логово (ЛП)"
Автор книги: Кони Лисина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 20 страниц)
Глава 10
Просыпаюсь с рывком.
Первая мысль – что в моей квартире кто-то есть. Но, когда глаза привыкают к темноте, никаких теней, никаких звуков.
Быстрый взгляд на будильник на тумбочке – уже больше шести утра. Голова трещит, хотя вчера я выпила всего один бокал, а тело будто кто-то избил меня во сне. Уже ясно, что день будет долгим.
Я растираю глаза ладонями и замираю, по второму и третьему кругу проверяя, что в квартире никого нет. Когда становится очевидно, что я просто накручиваю себя, надеваю одежду для пробежки – мне отчаянно нужен свежий воздух.
Но спустя двадцать минут и холодный ветер на лице не прогоняет привычную тревогу, что снова сжимает грудь. Просто плохо спала. Вот и все. Ничего не случилось.
Пытаясь успокоиться, я вбираю глазами озеро в Бэннпорте, по которому бегу. С зелеными холмами вдалеке каждый уголок этого городка напоминает картину на выставке, в которую так и хочется шагнуть.
Бэннпортское озеро раскинулось передо мной во всей своей синевато-серой красоте, поверхность гладкая, без лодок и птиц. Деревья вдоль берега тоже застыли, их не шевелит ни малейший ветерок. И сколько бы раз я ни любовалась этой картиной по дороге на работу, ее красота неизменно пробуждает в груди что-то живое.
Когда дыхание выравнивается, я возвращаюсь к своему дому. Копаюсь в связке ключей, когда в кармане куртки начинает вибрировать телефон. За то время, что я успеваю открыть дверь, войти и запереться, звонок не смолкает.
Не знаю почему, но стоит увидеть имя Джейды на экране, я понимаю: что-то не так. Очень не так.
– Привет, – тихо отвечаю я. – Все в порядке?
– Ты не читала мое сообщение?
– Ты писала утром?
– Посмотри, пожалуйста.
От ее срочного тона сердце начинает колотиться слишком быстро. Включив громкую связь, я открываю сообщения и нажимаю на ссылки, что она прислала, пока я была на пробежке.
Мужчина попытался похитить девочку у ее дома. Подозрение падает на мать ребенка, которая всего за несколько часов до этого выложила фотографии их крыльца для трехсот тысяч подписчиков.
Расследователь Джордж Иден комментирует дело о похищении и роль соцсетей: «Похожая история уже была много лет назад с Эллисон Буччери. Интернет ничему не учится».
Нет.
Нет.
Только не это. Настоящий кошмар.
Он не может быть чем-то другим.
Но я моргаю, а статьи все на экране. Все настоящие.
И все – про меня.
Буччери.
Шесть лет я не слышала свою фамилию, не видела ее и ни разу не произнесла.
Поменять ее на Смит было очевидным решением – Эллисон Смит в мире немало. Но я должна была понять: бегство из Лос-Анджелеса не означало бегства из человеческой памяти. По крайней мере, этот Джордж Иден меня точно не забыл.
– Ты здесь? – голос Джейды прорывается сквозь густой туман в голове.
У меня дрожат руки, я сильнее сжимаю телефон.
– Д-да.
Я пробегаю глазами статью, и вдруг замечаю цитату, от которой легкие будто выбивает.
«Я бы с удовольствием взял интервью у Эллисон Буччери, – заявил Иден в эфире. – Ее исчезновение не может быть случайностью. Ее опыт стал бы отрезвляющим уроком для всех, кто выкладывает в сеть жизнь своих детей».
Увидев старую фотографию – меня, с длинными светлыми волосами, которых больше никогда не будет, – я закрываю вкладку.
– Слушай меня. Дыши глубже, – говорит Джейда. Я подчиняюсь, но легче не становится. – Я с утра прочесала интернет и не нашла больше ничего, поняла? Это все, что есть сейчас. Я звоню только потому, что ты просила сообщать, если появится что-то новое.
Я просила и не жалею. Если обо мне говорят, значит, опасность может быть рядом. Зная, что происходит, я могу подготовиться и держать ситуацию под контролем.
– Джейда... – начинаю я, но, чтобы продолжить, приходится сделать глубокий вдох. – Ч-что, если они меня найдут?
– Докcинг – преступление, – напоминает она. – Никто не станет раскрывать твой адрес. И не то чтобы у них вообще был способ тебя найти.(*Doxing (доксинг) – это намеренный сбор и публикация в интернете личной информации о человеке без его согласия, обычно с целью навредить ему, запугать или подвергнуть травле.)
Надо было уехать из Бэннпорта, пока был шанс. А если сейчас уже поздно?
Будто угадав мои мысли, Джейда говорит:
– Не беги, Элли. Только не снова. – В ее голосе звучит усталое раздражение, которого я давно от нее не слышала. – Если уедешь, значит, снова позволишь своим родителям победить. Они не заслужили власти над твоей взрослой жизнью после всего, что натворили.
Теперь меня трясет так сильно, что приходится опуститься на пол и сесть.
– Джейда...
– Нет, Элли. Нет. Я тебя люблю, и каждый раз, когда ты бежишь, ты только ранишь себя сильнее. Скажи, что я не права.
Я не могу.
Не могу так сказать, потому что мы обе знаем – она права.
– Про тебя и твою семью уже говорили, помнишь? После... после того склада. А потом, когда ты перестала появляться в их соцсетях. И ничего тогда не случилось, и сейчас ничего не случится. Люди скоро переключатся на другое. Когда происходит что-то похожее, твое имя всплывает – это естественно. Но ты не в опасности.
Джейда всегда была моим голосом разума, спасательным плотом, за который я хватаюсь, когда волны вот-вот утащат меня на дно. Она была рядом, когда я была в своем худшем состоянии – как учитель и как единственный ответственный взрослый в моей жизни. Я всем ей обязана и знаю, что она права. Но тревога не знает ни логики, ни границ, и я продолжаю раскручиваться в своем штопоре.
– Зачем ты снова бежишь, Элли? В чем смысл?
Я опускаю взгляд на кроссовки, и из меня вырывается нервный смешок – уж слишком символично. Как бы быстро я ни пыталась убежать, мысли и воспоминания все равно рядом, готовые наказать меня.
– Я просто хотела сбежать, – бормочу я. – От семьи, прошлого, от всего.
– Я понимаю и не обвиняю тебя, – говорит она. – Но почему ты продолжаешь это делать?
Глотать больно.
– Я сейчас никуда не бегу.
– Но ты об этом думаешь.
– Просто… – я выдыхаю, дрожащий воздух царапает горло, я подтягиваю колени к груди. – Я просто хочу жить спокойно и счастливо, подальше от всего этого. Не хочу ни в какую драму. Хочу, чтобы меня просто оставили в покое, Джейда, а этот интерес прессы может все разрушить.
– Милая, ты как никто заслуживаешь спокойной, счастливой жизни. И ты ее получишь. Но иногда, чтобы получить желаемое, нужно хотя бы немного отважиться, – говорит она. – Воспринимай эту статью как сигнал: пора начать жить, не боясь будущего. Беспокойство и побег ничего не исправят. Ты делаешь это с тех пор, как уехала из Калифорнии, и это никак не повлияло на то, что происходит сейчас. Это не остановит людей, которые обсуждают твою историю. Так что тебе остается только действительно начать жить той спокойной, счастливой жизнью уже сейчас, Элли. Жить для себя.
– Я не знаю, как это делать, – тихо признаюсь я.
– И это нормально. Но пришло время разобраться. Шаг за шагом.
Жить без страха. Когда-то у меня это получалось, но я уже не помню, как это ощущается.
Не после того склада.
Глава 11
Двенадцать лет
В тот день, когда меня похитили, светило солнце.
Я помню каждую мелочь – три панкейка на завтрак, истерику младшего брата перед школой, пятерку с плюсом за контрольную по математике и то, как Мари возмущалась из-за испорченной юбки, когда мы выходили из школы.
– Моя мама заставит ее оплатить химчистку, вот увидишь, – шипела она, разглядывая белое пятно йогурта на складках своей плиссированной юбки.
Элоиза случайно опрокинула стакан за обедом и тысячу раз извинилась, но Мари не могла это отпустить.
– Пятно от йогурта, наверное, не так уж трудно вывести, – пробормотала я, сама не зная, о чем говорю.
Правда была в том, что я никогда не стирала свою одежду и понятия не имела, как выводят пятна. Мне просто не хотелось, чтобы она расстраивалась.
Но Мари продолжала бормотать ругательства в адрес Элоизы, царапая юбку ногтями. Под палящим летним солнцем я перестала ее слушать, спустилась по ступенькам, что вели от главного корпуса к парковке, и улыбнулась – сегодня меня никто не ждет.
После пары истерик я все-таки убедила маму разрешить мне ездить домой на школьном автобусе вместе с Мари. Мне уже достаточно лет, а все крутые ребята в нашем классе так делают. Мы договорились, что я всегда буду носить с собой телефон на случай непредвиденного и что использовать его я буду только при необходимости, чтобы не посадить батарею. Я с готовностью согласилась.
Поэтому я удивилась, когда женский голос окликнул меня, едва мы с Мари переступили школьную калитку.
– Эллисон! Милая, подожди!
Я застыла. Нахмурившись, посмотрела на светловолосую женщину, которая выскочила из черного современного автомобиля. Ее улыбка сочетала тревогу и неловкость. Я ее не знала.
– Мы знакомы? – спросила я.
Волосы у нее были слишком уж желтые и блестящие, будто ненастоящие. На ней – деловой костюм, самый обычный, ничего примечательного, что помогло бы мне понять, кто она.
– Я Клаудия, подруга твоей мамы, – объяснила она.
Знает ли мама какую-то Клаудию? Я не была уверена.
– Прости, что отвлекаю, милая, – Клаудия сделала шаг ближе. – Мама послала меня забрать тебя и отвезти в больницу. Твой брат попал в аварию, он в приемном покое. Мне ужасно жаль, но нам нужно торопиться.
Горло пересохло. Джонни попал в аварию?
– Эм, мне надо на автобус, – пробормотала Мари, пятясь назад. – Пока.
Я даже не услышала ее.
– Откуда вы это знаете? – спросила я Клаудию. В голосе – подозрение и страх, а мысли уже сыпались в одно: что с братом?
Джонни попал в аварию. Джонни в приемном покое.
– Она знает, что я работаю в паре кварталов отсюда, вот и попросила меня забрать тебя. Они с твоим отцом сразу поехали в приемный покой. Он ударился головой, сильно кровоточил, – сказала она.
Хотя Джонни был всего на пять лет младше меня, мы не были особенно близки. Но я все равно любила его. Конечно, любила. Приемный покой всегда означал что-то плохое, и я не хотела, чтобы он умер.
Но ноги не шли вперед. В животе что-то скрутилось – страх, да, но и что-то еще.
Я отчаянно перебирала в памяти любые упоминания о Клаудии и не находила ни одного. У мамы было много подруг, а за двенадцать лет я видела всех. Или хотя бы слышала о них.
– Я… я вас не знаю, – выдавила я и крепче вцепилась в лямки рюкзака.
Она тихо рассмеялась, будто я сказала глупость.
– Не выдумывай, Эллисон. Я была у вас на прошлой неделе. Помогала твоей маме менять черные полки в ее гардеробной.
Я замерла. Мама действительно поменяла темные полки на белые в своей огромной гардеробной – жаловалась, что те «нарушают фэншуй». Что бы это ни значило.
И об этом Клаудия могла знать только если действительно там была.
– Пойдем, милая, – поторопила она, кладя холодную руку мне на предплечье и направляя к машине. – Родители ждут. Они хотят, чтобы ты была рядом с Джонни.
Я сделала шаг. Потом еще один. Но чем ближе к машине, тем сильнее сводит живот, тем сильнее тошнит.
Что-то не так.
– Подождите. – Я снова остановилась. Женщина нахмурилась, но я продолжила: – Если вы правда мамина подруга, скажите, когда у нее день рождения?
– Двенадцатого августа, – ответила она без малейшей заминки, будто вопрос был слишком очевидным.
– Какую еду она терпеть не может?
Без паузы.
– Бананы. Вкус она любит – банановый веганский хлеб у нее в любимых сладостях. Но мякоть слишком мягкая, ее от этого прямо передергивает.
– А любимый цвет?
– Красный. Но сейчас она помешана на леопардовом принте. Говорит, напоминает ей о молодости.
Это… правда. Все до единого слова. Даже про леопардовый принт – она ведь заказала себе новое леопардовое пальто всего два дня назад.
– Я знаю, ты волнуешься, но обещаю, все будет хорошо. – Улыбка Клаудии выглядела уверенно, когда ее рука снова легла мне на плечо. Пальцы сжали меня крепче. – Просто поехали со мной.
Горло само сделало глоток.
– Я… я должна позвонить родителям.
– У тебя с собой телефон? – спросила Клаудия. Я кивнула, и она снова тепло улыбнулась. – Позвонишь им в машине. Но нам правда нужно ехать, Эллисон. Это очень срочно. Джонни сильно пострадал. Он может не выжить.
Голос в моей голове, шептавший, что что-то тут не так, что надо бежать, утонул в последних словах.
Он может не выжить.
Клаудия довела меня до заднего сиденья, положив руку на рюкзак, а когда я опустилась на липкую кожаную обивку, ловко стянула рюкзак с моих плеч.
– Телефон в рюкзаке? – мягко уточнила она.
Я снова кивнула.
– Отлично.
Она захлопнула дверь куда сильнее, чем я ожидала, и я вздрогнула. Сквозь тонированное стекло я увидела, как она обошла машину, бросила мой рюкзак в багажник и села за руль.
Клаудия уже не улыбалась. Она поправила зеркало, нажала пару кнопок на панели, и между передним и задним сиденьями поднялась перегородка. Такая, как в лимузинах в фильмах. Зачем она ей?
Как только машина тронулась, в динамиках раздался злой, грубый мужской голос:
– Ты ее взяла?
Он не звучал как голос моего отца.
– Да. Еду, – ответила Клаудия резким, холодным тоном – таким непохожим на тот спокойный, что она использовала минуту назад.
Несмотря на то что горло будто распухло от гвоздей, я выдавила:
– Вы… вы говорите с моими родителями?
Я знала ответ. Глубоко внутри я знала, что эта женщина лгала. Знала, что опасность рядом, ближе, чем я могла себе представить. Но часть меня отчаянно цеплялась за мысль, что я ошибаюсь. Что голос в динамиках – все же голос моего отца, просто машина искажает звук.
А потом Клаудия хмыкнула.
– О, милая. Ты так все упростила.
У меня оборвалось сердце.
– Вы везете меня в больницу?
– Нет.
Глаза начали наполняться слезами, я вцепилась в дверную ручку, будто она могла спасти меня. Будто мы не мчались по шоссе. Будто я могла выбраться.
– П-пустите меня, – выдавила я и дернула ручку снова и снова, безрезультатно.
В зеркале заднего вида ее взгляд встретился с моим – в нем не осталось ни капли дружелюбия.
– Надо было думать, прежде чем садиться в машину к незнакомке, девочка.
Этого не может происходить. Не со мной. Такое бывает в новостях и фильмах. Только не в реальной жизни.
– Пусти меня! – закричала я в пустоту, потому что помочь было некому.
Меня похищают. Меня похищают.
Я дергала дверь, кричала, плакала, била ладонями по перегородке. Ломалось только мое достоинство, а не пластик.
Дышать становилось невозможно. Я проклинала себя за то, что не оставила рюкзак при себе. Сейчас могла бы звонить в полицию, умолять приехать… хотя я понятия не имела, где мы и куда едем.
Я не знала, сколько она ехала – мы все еще в Лос-Анджелесе или давно далеко? Это могли быть двадцать минут или два часа. Каждую секунду я пыталась выбраться и обвиняла себя в тупости. Не садиться в машину к незнакомцу – азбука безопасности, это знает любой ребенок. Как я могла купиться?
Но она знала про маму. Тонкости, которые знает только близкий человек. Уже тогда я ей не верила, но меня сбивало с толку, откуда ей известно про мамину нелюбовь к бананам и про полки в гардеробной. Может, она действительно как-то знала моих родителей?
Машина остановилась. Сквозь темное стекло я различила промзону. Вокруг – ни души, только несколько припаркованных машин. И никаких звуков – не то чтобы я могла расслышать что-то изнутри.
Что-то внутри меня вдруг замерло. Странным образом успокоилось – тогда, когда не должно.
Я не сопротивлялась. Разок я уже проигнорировала свой внутренний голос – и вот где оказалась. Второй раз этого не будет.
Живот ушел в пятки, когда Клаудия – а было ли это вообще ее настоящее имя? – вылезла из машины. Она распахнула мою дверь, схватила меня за руку мертвой хваткой и выволокла наружу.
Мы стояли перед складом. Плесень покрывала стены. Даже отсюда было видно, что внутри пусто, если не считать десятки поддонов и контейнеров, сгрудившихся в глубине.
А если она пристегнет меня наручниками и запихнет в один из них?
А если сделает что-то еще хуже?
Я знала: у меня есть лишь несколько секунд, чтобы спасти себе жизнь. Эта женщина, кем бы она ни была на самом деле, не собиралась отпускать меня домой. Никогда.
Когда она остановилась у входа в склад и попыталась заглянуть внутрь, я увидела свой шанс.
Адреналин пронзил каждую клетку тела. Я со всей силы ударила Клаудию коленом.
Она вскрикнула и согнулась, разжав пальцы на моем предплечье. Возможно, она не ожидала, что я буду сопротивляться так яростно, но я не стала тратить ни секунды, чтобы убедиться в ее удивлении.
Я побежала.
Бежала быстрее, чем когда-либо в жизни.
Я не знала, где нахожусь. Не знала, куда бегу. Не знала, идет ли Клаудия за мной или кто-то еще из тех, кто был с ней, следит за каждым моим шагом.
Я знала лишь одно: если остановлюсь – погибну.
И вдруг – забор.
Будь я постарше, повыше, спортивнее, возможно, смогла бы перелезть. Но мой маленький рост, едва сто пятьдесят сантиметров, и без того подсказывал: попытка лезть наверх только замедлит меня. А значит – Клаудия догонит.
– Она здесь! – разнесся неподалеку ее голос.
Каждая клетка тела хотела поддаться панике, завыть, расплакаться – я ведь только что вырвалась, чтобы тут же снова оказаться в ловушке. Это было несправедливо.
Надо бороться. Нельзя сдаваться.
Гравий впивался в голые колени и локти, когда я спряталась под одной из машин, припаркованных у входа. Прятаться было больше негде. Выхода не было. Я знала: если войду на склад, даже просто чтобы укрыться, назад я не выйду.
Из-под машины я увидела каблуки Клаудии – они остановились у ворот, где я стояла всего секунду назад. Каблуки повернулись в сторону, потом в другую – она искала меня. Через миг рядом появились грязные кеды и серые джинсы мужчины.
– Ты что, мать твою, умудрилась ее упустить? – заорал он.
– Она меня пнула, – огрызнулась Клаудия. – Она далеко не ушла. Обыщи склад.
– А ты что будешь делать?
– Проверю, не перепрыгнула ли она через забор и не шляется ли по улице. Если наткнется на этих проклятых копов – нам конец.
Мужчина буркнул что-то и исчез из виду. Я лежала неподвижно, почти не дыша, не двигая даже глазами, чтобы не выдать себя.
Клаудия набрала какой-то код на воротах, открыла маленькую калитку и вышла наружу, снова случайно заперев меня на территории склада.
И я ждала.
Ждала под этой машиной долгие часы, уповая на чудо, которое позволит мне выбраться живой.
До меня доносились мужские голоса – значит, кто-то был рядом, и стоило мне пошевелиться, меня увидят. Через какое-то время Клаудия вернулась, крича, что я сбежала, что полиция будет здесь с минуты на минуту, и что им нужно уходить.
У меня застыло внутри. Если они уезжают – кто-то сядет за руль этой машины. А это означало для меня два исхода: либо меня переедут, либо найдут живой – и убьют.
Я закрыла глаза, умоляя слезы не задушить меня. Мне нельзя было выдать себя ни звуком. Не то чтобы это имело значение – потому что в этот момент кто-то крикнул:
– Осмотрите машины у входа!
Мне конец.
Я умру в двенадцать лет, на пустом складе неизвестно где, и никто меня не найдет.
Я больше не увижу родителей. Ни Джонни, ни маленькую Синди. Больше не поиграю с Майло. Не сяду на урок к миссис Джейде, не почувствую песок под ногами на пляже, не примерю новые туфли, которые все равно не куплю, не пойду в поход, чтобы через десять минут жаловаться, что устала, не сыграю в русалок в бассейне, не попрыгаю на батуте, пытаясь дотронуться до неба, не почитаю книгу под одеялом с фонариком, не засмеюсь, не спою, не вырасту, не влюблюсь.
Моя жизнь закончится сегодня, и я ничего не смогу изменить.
Я никогда не была религиозной и тогда тоже не стала. Но, свернувшись калачиком под машиной и зажмурив глаза, я дала Вселенной обещание:
Если ты позволишь мне выбраться, если ты дашь мне жить, я отплачу тебе. Обещаю сделать мир лучше. Обещаю стараться еще сильнее, чем собиралась раньше. Ты не пожалеешь, что оставил меня в живых. Обещаю. Обещаю.
Но Вселенная, или Бог, или что бы ни управляло нашей судьбой, если такое вообще возможно, не услышали меня.
– Нашел!
Гравий впился в кожу, когда меня резко выдернули из-под машины. Мужчина в грязных кедах схватил меня за волосы и потащил наружу.
– Мелкая дрянь, – прошипел он, его прокуренный выдох ударил мне в лицо. – Умная, да? Решила, что всех надурила?
Клаудия появилась из-за угла. Она бросила на меня короткий нетерпеливый взгляд и тут же обернулась к мужчине.
– Веди ее к фургону.
– Нет! – я закричала, вырываясь из его хватки. Мне было все равно, выдернет ли он мне волосы, будет ли боль нестерпимой и насколько сильно наполнятся глаза слезами. – Отпустите меня!
– Никуда ты не денешься. – Он дернул сильнее. – Слушайся, иначе будет хуже.
Я не слушалась.
Если мне суждено умереть, то умру, сопротивляясь до последнего вдоха.
– Помогите! Пожалуйста! Помогите! Я ребенок! Помогите!
– Заткнись, – прошипела Клаудия. – В фургон. Сейчас же.
– Нет! – Я попыталась ударить его, как ударила Клаудию, но он отступил в последний момент.
Когда он снова поволок меня к складу, я закричала. Пронзительно, отчаянно, громче, чем когда-либо. Это был не человеческий звук – и внутри я чувствовала себя такой же нечеловеческой.
Мужчина закрыл мне рот ладонью, но я вцепилась зубами так яростно, что почувствовала вкус крови.
А потом закричала снова, потому что они убьют меня, что бы я ни делала, что бы ни говорила.
Я кричала.
Снова.
И снова.
Кричала, пока то безмолвное обещание, что я дала под машиной, не прорвалось к небу. Пока не пришел ответ – в виде полицейской патрульной машины, остановившейся по ту сторону складского забора.
– Дерьмо, – прошипел мужчина, который держал меня.
В ушах зазвенело.
Я продолжала кричать.
Я уже не могла остановиться.
Двое полицейских вышли из машины, направив на нас оружие.
Я обещаю. Обещаю. Обещаю.
* * *
Через два часа я очнулась в больнице.
Когда пришла полицейская, чтобы взять показания, она спросила, почему я села в машину к той женщине. Я сказала, что она знала о моей матери такие вещи, о которых не мог знать посторонний. Полицейская посмотрела на меня печально, с жалостью, задала еще несколько вопросов и пожелала скорейшего восстановления.
На следующий день я узнала, что Джонни не был в приемном покое.
Никакой аварии не было.
У мамы не было подруги по имени Клаудия.
А когда меня выписали, я увидела себя в новостях.
Я была повсюду.
Трагедия в семье Буччери.
Ребенок семьи инфлюенсера похищен. Сколько личного нужно выкладывать в сеть?
В сеть.
Мне было запрещено пользоваться интернетом – только для уроков и то под присмотром. Я знала, что мама выкладывает фото и видео, потому что такова ее работа, но какое это имело отношение к Клаудии?
В тот же день я взяла мамин телефон, пока она была в душе, и увидела все.
Фотографии меня, Джонни, нашей младшей сестры Синди – на каждом шагу, везде.
Фотографии нашего дома, наших комнат, наших поездок.
Полок, которые она недавно поменяла.
Фотографии меня в школьной форме с грамотами, где было указано название школы.
Фотографии Джонни: как он играет в регби, как ходит с отцом на рыбалку, как получает собственные награды.
Фотографии Синди: ее игровой комнаты, ее в нарядах для игр, ее в пене в ванне.
Вся наша жизнь – на обозрение миллионов незнакомцев.
Меня охватила ледяная дрожь. Неужели именно так Клаудия узнала о нашей семье? Потому что мама выкладывала все это онлайн?
Лишь годы спустя я спросила Джейду о Клаудии – что же на самом деле произошло в тот день. Не то, о чем писали в новостях, а правду.
Сначала Джейда не хотела говорить. Но, когда я настояла, она наконец призналась:
– После задержания полиция сказала, что она была частью… ну… какой-то сети.
– Сети? – переспросила я.
К тому времени я уже достаточно выросла, чтобы понять, что это слово означает в таком контексте.
Но я хотела услышать это от нее. От единственного взрослого, которому я доверяла.
– Почему они пришли за мной?
– Они знали, что у твоих родителей есть деньги. Возможно, хотели именно этого. Твоя мама… ну… она сама облегчила им задачу. Из ее публикаций они могли собрать массу личной информации и использовать ее, чтобы завоевать твое доверие.
Тошнота поднялась к горлу.
– Что это была за сеть? – спросила я.
Джейда опустила взгляд.
– Торговля детьми.
Земля ушла из-под ног. Душу обожгло холодом.
И тогда я поняла. Все.
Всю ту опасность, в которой оказалась. Все, что могло случиться, если бы я сама себя не спасла.
Потому что никто другой этого за меня не сделал бы.




























