Текст книги "Логово (ЛП)"
Автор книги: Кони Лисина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 20 страниц)
Глава 27
В «Логове» тихий день, прошла неделя с того дня, как Трэвис болел, а я рассеянна.
Лоб до сих пор словно покалывает от его затянувшегося поцелуя, а в голове крутятся вопросы об его поведении в новогоднюю ночь. Почему фейерверки заставляли его вздрагивать? И почему дядя Нил тогда бросил на него предупреждающий взгляд?
Трэвис такой внушительный, такой доминирующий, всегда защитник – и потому странно вдруг понять, что он уязвим. Что есть что-то, что может его задеть.
Несправедливо думать об этом так. Какими бы сильными и смелыми мы ни были, у всех есть слабости, и Трэвис не исключение. Жаль, что в ту ночь мне не хватило смелости расспросить его подробнее. Момент упущен, и назад его не вернуть.
В настоящее меня возвращает хлопок входной двери и Том, друг Чарли с новогодней вечеринки, входящий в бар.
Посетителей почти нет: заняты всего два столика в глубине. Несмотря на то, что у озера он был немного флиртующим, я улыбаюсь ему приветливо, когда он подходит к стойке. Я как раз полирую бокалы.
– Привет, Том. Что тебе налить?
Я не сразу замечаю его каменное выражение лица. На фейерверках он был игривым, и, пожалуй, слегка пьяным, но от того беззаботного парня теперь не осталось и следа. Наши взгляды встречаются.
Он смотрит на меня пристально, будто анализирует каждый вдох, и наклоняется через стойку слишком отработанным движением. Как будто пытается выглядеть непринужденно, но тело выдает его напряжение. Он облизывает губы.
– Я вообще-то пришел с тобой поговорить. Если у тебя есть минутка.
Я быстро оглядываю зал, понимая, что не могу сослаться на «извини, у нас сейчас запара» – здесь почти никого нет. Джуд и Трэвис считают остатки на кухне, так что спереди я одна. Я могла бы ему это сказать.
Но он добавляет:
– Это срочно.
– Конечно, – натягиваю спокойную улыбку. – Чем могу помочь?
– Ты Эллисон Буччери, верно?
В ушах начинает звенеть, ладони становятся липкими, и внезапно мне кажется, что в этом баре катастрофически не хватает кислорода.
– Я так и понял, – продолжает Том, не отрывая от меня взгляда.
Мои пальцы находят бусины браслета и начинают перебирать их, тщетно пытаясь унять панику.
Мне нужен воздух.
Мне нужно отсюда уйти.
Уволиться. Сбежать. Начать сначала.
– Чего ты хочешь? – выпаливаю я. Голос дрожит, но я говорю тихо, чтобы Трэвис меня не услышал. Если он выйдет и увидит, в какое напряжение меня вгоняет Том, у него появятся вопросы. Вопросы, на которые я не могу ответить.
Том постукивает костяшками по стойке – небрежный жест, разительно контрастирующий с моим бешено колотящимся сердцем.
– Мы не хотим тебя тревожить. Нам просто нужно знать, готова ли ты высказаться по поводу…
– Кто «мы»? – перебиваю я. – Как вы меня нашли? Кто ты вообще?
В этот момент кровь отливает от лица. Я вспоминаю, как Чарли упоминал, что Том работает в индустрии развлечений. Он так и не сказал, чем именно занимается, а я по глупости не придала этому значения.
– Я работаю на Джорджа Эдена, – говорит он, подтверждая мои подозрения. – Некоторое время назад мы получили наводку от одного из наших сотрудников. От женщины, которая приходила в «Логово» и подумала, что узнала тебя.
– Минди? – вырывается шепотом.
Та самая женщина, которую я чуть не угробила, положив в бургер лук. Да, я сразу поняла, что она меня узнала, но решила промолчать. Как же я ошибалась.
– Да, – Том удивленно приподнимает брови. – Она была тут в отпуске, у нее возникла проблема с заказом, и… В общем, не суть. Поскольку моя семья живет здесь, я предложил поговорить с тобой на праздниках. Джорджу крайне интересен твой случай, и он хотел бы пригласить тебя на интервью в свое ток-шоу. Ты шесть лет оставалась вне поля зрения, Элли. Это непросто.
И вот теперь все разрушено.
Все мои попытки начать новую жизнь были впустую.
– Нашей аудитории хотелось бы узнать, почему ты вообще ушла. Почему сменила имя и внешность. Что случилось с… ну, ты понимаешь, с похищением.
Он еще не договорил, а я уже качаю головой.
Это было слишком хорошо, чтобы быть правдой. Все это – моя работа, дружба, новая жизнь.
Сквозь хаос в голове приходит простое понимание: начать заново никогда не было по-настоящему возможно. Не тогда, когда от прошлого нельзя сбежать, сколько ни пытайся. От прошлого, которое показали миллионам людей.
– Нет.
Одно слово. Это все, на что меня хватает, когда горло сжимается, а глаза наполняются непролитыми слезами.
Том вздыхает.
– Я понимаю, что это тяжело, но выслушай меня, пожалуйста. Нам нужен только твой комментарий и все. Мы подозреваем, что в твоей семье произошло нечто, из-за чего ты ушла, несмотря на их заявления, что все было в порядке. Люди не меняют имя и внешность просто так.
Я снова мотаю головой, и слезы нервно срываются. В голове кружится, и я опираюсь о стойку, чтобы не потерять сознание. Этого не может быть.
– Уходи. Пожалуйста.
Это не вопрос и не приглашение, но Том не отступает.
– Семьи инфлюенсеров, которые чрезмерно выставляют своих детей напоказ в интернете, становятся очень опасной проблемой. Мы пытаемся привлечь внимание к тому, чтобы Конгресс задумался о новых законах для защиты детей…
Я его почти не слушаю. Я едва дышу, пока этот незнакомец рушит мою жизнь, а я совершенно не в силах его остановить.
– Оставьте меня в покое. Пожалуйста, – умоляю я, больше не заботясь о том, кто увидит мой срыв. – Я ушла по причине. Я не хочу вспоминать. Я не хочу снова переживать свое похищение. Возьмите интервью у кого-нибудь другого.
Его взгляд чуть-чуть смягчается.
– Я понимаю. Правда понимаю, Элли. Но подумай. Твой опыт может помочь нам продвинуть изменения в Конгрессе. Тебя похитили, и многие уверены, что это напрямую связано с тем, что твоя семья делилась личной информацией в сети. Полиция так и не выступила с официальным заявлением, слухи разошлись во всех направлениях. Любые доказательства насилия родителями или пренебрежения очень помогли бы нашему делу. Мы всего лишь пытаемся защитить других детей, чтобы с ними не произошло то же самое.
Я слышу слова, но голова и сердце на них не откликаются. Они застряли в кошмаре, который разворачивается у меня на глазах.
Они нашли меня.
Последние шесть лет – каждый выверенный шаг, каждая жертва – все оказалось напрасным.
– Уходи, – говорю я в последний раз. Голос дрожит так же сильно, как и руки. – Я… я не хочу быть частью этого.
На этот раз Том не настаивает. Его обреченный вздох перекатывается у меня в желудке тяжелым комком.
– Хорошо. – Он лезет в карман, достает визитку и кладет передо мной. – Позвони по этому номеру или напиши мне, если передумаешь.
Я ее не беру. Я почти не двигаюсь, все еще дрожа, пока он уходит тем же путем, каким пришел.
Хлопок закрывающейся за ним двери эхом отдается в голове и заглушает приближающиеся шаги.
– Элли?
Голос Трэвиса действует как резкая встряска, и я тут же прихожу в себя.
Я хватаю ближайшую тряпку для уборки, чтобы занять руки и не дать ему заметить, как они дрожат.
– Привет, босс.
Когда его взгляд следует за моим движением, я понимаю, что моя показная беспечность его не обманула.
И когда он спрашивает:
– Что случилось? – я понимаю это окончательно.
– Ничего не случилось.
Ложь горчит на языке, но я не могу позволить Трэвису начать задавать вопросы. Я достаточно раз сказала Тому «нет», чтобы он все понял. Не думаю, что он вернется меня беспокоить, так что Трэвису незачем знать, почему я так расстроена. И что бы я вообще ему сказала?
Правду. Наконец-то.
– Элли. Пожалуйста, поговори со мной.
Я качаю головой и опускаю взгляд.
– Со мной все в порядке.
Он замечает визитку Тома одновременно со мной, но успевает схватить ее первым. Читает один раз, второй, а потом снова смотрит на меня.
– Продюсерская компания? – медленно спрашивает он. – Что это здесь делает?
– Просто какой-то парень.
– Он к тебе приставал?
Я ненавижу, как у меня подпрыгивает сердце от его защитной интонации. Я его не заслуживаю – этого бескорыстного человека, который всегда за меня заступается, тогда как я только и делаю, что вру ему в лицо.
– Я в порядке, Трэвис, – настаиваю я.
Он молчит несколько секунд, и мне кажется, что он сейчас уйдет, но потом его мягкая рука забирает у меня тряпку.
– У тебя руки трясутся.
Это не вопрос, поэтому я не отвечаю.
Из кухни Джуд зовет его по имени, но Трэвис не двигается. Ни на секунду. И прежде чем сказать:
– Мы поговорим дома.
Я не киваю и ничего не говорю.
На автопилоте я доживаю остаток смены, умудряясь запоминать заказы, хотя мысли каждые две минуты возвращаются к Тому. Его визитка оказывается в заднем кармане моих джинсов, и, хотя я сто раз думала выкинуть ее в мусор и забыть этот кошмар, я не могу себя заставить.
Это ничего не меняет.
Джордж Эден и его команда могут делать что угодно, но и я заслуживаю двигаться дальше. Я заслуживаю делать собственный выбор – выбор, в котором нет места возвращению к прошлому, разрушающему мое настоящее.
Любые доказательства насилия родителями или пренебрежения очень помогли бы нашему делу.
Слова Тома режут мне грудь и не дают вдохнуть.
Потому что они у меня есть.
У меня более чем достаточно доказательств ада, который устроили мне родители, но я никогда не буду достаточно смелой, чтобы показать их всему миру.
Глава 28
Девятнадцать лет
План был прост: собрать самое необходимое, взять немного наличных, которые я знала, родители держат в общем домашнем кабинете, и убираться отсюда ко всем чертям.
По всем остальным вопросам я договорилась с сестрой Джейды – она великодушно предложила сдать мне одну из пустующих спален в Далласе за символическую часть среднерыночной аренды. Механик дал машине добро на долгую поездку, и у меня оставалось всего одно последнее дело. Пожалуй, самое трудное.
Часть плана под названием «свалить отсюда» с самого начала оставалась мутной – я все время откладывала ее на потом, решив, что разберусь. Вот только это «потом» так и не наступило.
Это было особенно не вовремя, учитывая, что уже на следующий день я собиралась покинуть этот дом, а понятия не имела, как именно. Руководства «Побег из дома для чайников: полное пособие» не существовало. С самого начала я действовала по обстоятельствам – до тех пор, пока не поняла, что просто выйти за дверь и никогда не вернуться не получится.
Мои родители, как бы ни было очевидно, что они никогда не ставили мои интересы на первое место, запаниковали бы, если бы я снова исчезла без следа. А при побеге из дома вызывать полицию – с риском, что меня найдут, – точно не входило в мои планы. Медийного балагана в соцсетях с моим именем в главной роли мне тоже не хотелось.
Пока Джонни был в школе, отец зависал в гольф-клубе, а мать после того, как отвезла Синди в детский сад, отправилась на очередной долгий бранч с подругами, я дотащила чемодан до машины в гараже. Потом вихрем взлетела обратно в родительский домашний кабинет, набрала код от маминого сейфа – ее день рождения – и забрала десять тысяч долларов наличными.
Убирая деньги в карман худи, я уверяла себя, что это единственный выход. Я не могла позволить себе, чтобы меня отследили по кредитной карте, к которой у родителей все еще был доступ, а эти деньги…
Я их заработала.
Годами родители использовали мое изображение без моего согласия – для рекламы безумно дорогих игрушек, пафосных детских круизов, безвкусных брендов одежды и всего прочего, что приносило им жирные чеки. Насколько мне было известно, ни один из этих доходов не откладывался на мое будущее. Ни цента. Мне совсем недавно исполнилось девятнадцать, и ни один из родителей не сообщил о существовании какого-нибудь переполненного, сверхсекретного сберегательного счета на мое имя.
Так было ли это кражей, если я помогла заработать эти деньги против своей воли? Вопрос спорный.
И все же за ту минуту, что понадобилась, чтобы забрать наличные, мне казалось, что сердце вот-вот выскочит из груди.
Когда я закончила, дом по-прежнему был пуст. Единственным звуком было глухое тук-тук-тук моего бешеного сердца. Меня не поймали. Сигнализация не сработала, и никакие бешеные псы, о существовании которых я даже не подозревала, не бросились за мной в погоню.
Сжимая деньги в кармане, потому что до сих пор не могла поверить в собственную дерзость, я позволила себе короткую паузу, чтобы перевести дух.
– Ладно, – пробормотала я вслух и для порядка пробежалась по мысленному списку дел. – Бак заправлен, вещи в машине, Джейда распечатала бронь гостиницы, где я переночую завтра…
Чего-то не хватало. Этот пробел зудел, как камешек в ботинке, но я никак не могла понять, чего именно.
Новое удостоверение личности с измененным именем? Нет, оно лежало в рюкзаке под кроватью.
Кредитная карта? Тоже нет – я решила ее оставить.
Я нахмурилась, раздраженная. Тогда что…
По спине пробежал озноб, когда взгляд упал на мамин ноутбук, неприметно лежащий на захламленном столе.
Я забыла то, что вообще собиралась записывать. Но без этого мой побег был бы обречен.
Родители никогда не принимали отказ. Они жили в привилегированном мире, привыкшие к тому, что все пляшут под их дудку, – вроде того случая, когда они сочли нужным напомнить хостес в ресторане, сколько у них подписчиков в соцсетях, и с какой стати им вообще платить за ужин.
Они считали, что их известность делает их неприкасаемыми. Я не была слишком наивна, чтобы думать, будто они смирятся с моим уходом после записки «Прощайте и никогда со мной не связывайтесь». Они обратятся в полицию и пустят в ход деньги и связи, чтобы найти меня, несмотря на то что мне уже больше восемнадцати. Они бросятся в соцсети и объявят о моем исчезновении, устроив собственную жалостливую истерику.
Мне нужно было быть умнее. Нужно было сделать так, чтобы у них не осталось ни малейшей возможности обратиться ни к интернету, ни к властям.
Я снова и снова бросала взгляд на мамин ноутбук, и в голове вспыхнула безумная мысль. Но какой у меня был выбор?
Деньги в кармане зашуршали, когда я шагнула вперед. Родители никогда не стали бы искать со мной контакт, если бы я шантажировала их… этим… этим…
Я сглотнула, совесть вопила у меня в голове.
Сделай видео и исчезни навсегда, Элли. Пока еще есть время.
Глава 29
То тугое, неприятное чувство, которое визит Тома оставил сдавливать грудь, не отпускает меня до самого конца дня. Ни когда мы закрываем бар вместе с Трэвисом и Джудом, ни когда я еду домой, ни когда готовлю ужин, пока Трэвис пропадает неизвестно где. Он что-то говорил про то, что заедет в центр за парой вещей, но я слушала вполуха.
Том работает на Джорджа Эдена, который знает, где я нахожусь. Который хочет взять у меня интервью… И с какой целью, интересно? Разоблачить мою семью? Иначе с чего бы ему спрашивать доказательства жестокого обращения или пренебрежения?
Я опираюсь локтями о кухонную столешницу, голову распирает. Если отключить сердце и слушать только разум, он скажет одно – родители не защитили меня, когда я росла. Значит, сейчас я им ничего не должна.
Я закрываю глаза, потому что нет, я не хочу выходить на национальное телевидение и говорить о прошлом. К спокойной, счастливой жизни не приходят, вороша осиное гнездо.
– Пахнет восхитительно, – раздается низкий голос, обрывая ход моих мыслей.
Низкий голос, который не принадлежит Трэвису.
Вспомнив, как однажды кто-то едва не вломился в мою старую квартиру, я уже тянусь к кухонному ножу, чтобы защититься, когда замечаю знакомую фигуру с широченной улыбкой на добродушном, морщинистом лице.
– И что должен сделать старик, чтобы вместо ножа ему достались объятия? – спрашивает дядя Нил, снимая шляпу и кладя ее на спинку дивана.
Облегченный выдох, который я выпускаю, наверняка слышен на другом конце штата.
– Я решила, что ты убийца.
– Никаких убийств. Я здесь только ради этого восхитительного ужина. Иди-ка сюда, девочка моя.
Мне сложно не улыбнуться, когда он обнимает меня. Краем глаза я замечаю, как Трэвис закрывает за собой дверь.
– Я не знала, что ты сегодня придешь.
Он отступает, оставляя ладони на моих руках и по-дружески сжимая их.
– Был в баре и напросился на ужин. Хотел убедиться, что ты правда здесь живешь.
Мой взгляд встречается с взглядом Трэвиса через плечо его дяди.
– Это, ну… временно. Пока я ищу новое место.
– И как успехи? Что-нибудь присмотрела?
Если бы я вообще открыла хоть одно объявление за последние три недели.
– Пока не очень, но я настроена оптимистично.
Он похлопывает меня по руке.
– Уверен, Трэвису компания только на пользу. Верно, старик?
Я смеюсь, когда Трэвис отвечает ему ворчанием.
– Ужин готов, – говорю я обоим. – Я не знала, что ты придешь, дядя Нил, но, думаю, на троих хватит.
– Не обязательно было готовить. Я собирался заказать еду, – говорит Трэвис, нахмурив брови, заходя на кухню. – Но, черт, пахнет отлично.
Я стараюсь не расплыться от его похвалы.
– Спасибо.
– Садись. Я сам все сделаю, – говорит он.
Я иду с дядей Нилом к обеденному столу и сажусь напротив. В отличие от племянника, ему не нужно много времени, чтобы завести непринужденный разговор.
– Так, Элли, Трэвис сказал, что ты взяла на себя бухгалтерию в баре. Не знал, что у нас тут завелся ботаник.
По тону ясно, что он поддразнивает. Я почти уверена, что мне только кажется проблеск гордости в его глазах, но все равно принимаю его за чистую монету.
Пока Трэвис накрывает на стол и ставит перед нами запеченную курицу, дядя Нил рассказывает, как ему самому когда-то нравилась эта часть работы и как в молодости он мечтал получить формальное финансовое образование.
Когда Трэвис садится с нами, он почти не разговаривает, сосредоточившись на еде, и меня это не смущает. Дядя Нил говорит за всех и с удовольствием делится неловкими историями о юном Трэвисе.
– Как-то он вернулся домой с волосами, остриженными клочьями, – рассказывает он. – Сказал, что хочет выглядеть как рок-звезда из журнала. Ну разве не прелесть?
Я запрокидываю голову от смеха, в груди разливается веселье, когда я перевожу взгляд на своего хмурого босса.
– Это мило, Трэвис.
Он лишь ворчит.
Дядя Нил добавляет:
– Он всегда был серьезным ребенком, но иногда выкидывал такие штуки. Все из-за друзей. Сплошные хулиганы.
Трэвис доедает, делает глоток воды и только потом отвечает:
– Тебе не кажется, что уже поздновато, старик?
Дядя Нил закатывает глаза.
– Ладно, ладно. Хочешь побыть наедине с Элли – я понимаю.
Щеки у меня вспыхивают.
– Ой, это…
– Именно этого я и хочу.
Сердце начинает биться быстрее.
Улыбка не сходит с лица дяди Нила, пока его взгляд мечется между мной и племянником. Что именно он там видит, я не уверена, хочу ли знать.
Вскоре он уходит, соглашаясь, что устал и вообще хочет спокойно посмотреть свой любимый сериал перед сном.
Пока Трэвис везет его домой, я запираюсь в спальне и хватаю ноутбук. Я знаю, что не должна этого делать, но разговор с Томом не выходит у меня из головы. Единственный способ понять, нанесен ли ущерб, – поискать свое имя в интернете.
Эллисон Буччери готова рассказать о семейном насилии? Джордж Эден настаивает: ее заявление может изменить структуру соцсетей.
Вместо страха во мне закипает ярость, когда я читаю этот заголовок. Потому что что это вообще такое? Когда это я соглашалась что-то рассказывать?
Я сдерживаю порыв позвонить Тому и потребовать, чтобы он сказал правду. Сказать, что я не хочу иметь к этому никакого отношения. А еще лучше – чтобы они вообще перестали произносить мое имя. Но, когда я говорила с Джейдой раньше, она посоветовала мне сохранять спокойствие.
– В ближайшие дни в заголовках будет мелькать твое имя, – точно предсказала она. – Ты же знаешь, как работает интернет. Им нужны клики, вот и дразнят людей. Не обращай внимания. Для этого и нужны мы с Полом. Если все выйдет из-под контроля, мы тебе скажем.
Но я не могу оторваться, лихорадочно прочесывая уголки сети, куда мне вообще лучше не заглядывать, в поисках намеков на намерения Джорджа Эдена. А что, если он раскроет мою новую личность? Мое местоположение?
Одна мысль о том, что у «Логова» меня могут поджидать толпы журналистов, вызывает тошноту.
Я собираюсь открыть еще одну статью, где упоминается моя семья, как вдруг стук в дверь заставляет меня захлопнуть ноутбук так резко, что экран, кажется, мог треснуть. Проверять я боюсь.
– Это Трэвис, – говорит знакомый голос, с которым у меня связано слишком многое: спокойствие, безопасность, бабочки в животе.
Я сглатываю.
– Заходи.
Он медлит, открывая дверь.
– Можем поговорить? Ты сегодня вся на нервах. Случилось что-то, о чем мне нужно знать?
Все начинается тихо, неуверенно, словно мозг не может решить, достаточно ли мы в безопасности, чтобы опустить защиту, или лучше продолжать прятаться.
Я так устала.
И потому сердце берет верх, как всегда, когда рядом Трэвис. Вопреки здравому смыслу я ломаюсь.
Все начинается с кончиков пальцев, потом поднимается по рукам к плечам. В спальне не холодно, но тело все равно начинает сильно дрожать.
– Эй. – Он опускается передо мной на колени, ловя мой взгляд. Голос мягкий, но твердый. – Поговори со мной.
Во рту пересохло, сердце колотится слишком быстро.
Потому что что я вообще могу ему сказать?
Что с того момента, как ступила в этот город, вру всем подряд?
Что моей настоящей личности грозит быть выставленной на всю страну по национальному телевидению?
Что я не знаю, как перестать ненавидеть себя за все, что сделала и продолжаю делать?
Трэвис бережно отставляет ноутбук и берет мои дрожащие ладони в свои теплые.
– Дыши со мной, Элли. Давай.
Я подчиняюсь, и грудь тяжело вздымается. Мне требуется три попытки, чтобы сделать полноценный вдох.
– Вдох. Выдох. Еще раз.
Его большой палец начинает выводить успокаивающие круги по моей холодной коже.
– Вот так. У тебя отлично получается, Элли. Давай еще раз вместе?
По шее пробегает дрожь, и я киваю.
– Полегчало? – спрашивает он спустя несколько мгновений тишины, растянувшихся потому, что я не могу найти голос. Я снова киваю.
Он поднимается, не выпуская моих рук.
– Пойдем со мной. Хочу тебе кое-что показать.
Не успев толком все обдумать, я опираюсь на его силу, чтобы встать. Не отпуская его руку, иду за ним из комнаты. Я не ожидаю оказаться по соседству – в единственной комнате дома Трэвиса, которая совсем пустует.
Он хочет показать мне что-то… здесь?
Молча он закрывает за нами дверь и ведет меня к противоположной стене, а потом садится на пол. Тянет меня за руку.
– Иди сюда.
Обычные тревожные сигналы в голове, которые включаются всякий раз, когда я думаю о том, чтобы стать ближе к Трэвису, исчезают. Медленно я опускаюсь на деревянный пол и сажусь рядом с ним.
Я не знаю, сколько времени мы так сидим – в тишине и полумраке, пока я жду, когда сердце успокоится. Опираясь затылком о стену, я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на него. Он уже смотрит на меня, в точно такой же позе.
– Зачем ты привел меня сюда? – шепчу я.
Он все равно меня слышит.
– Ради честности.
Нож, разрезающий открытую рану, ранил бы меньше.
Когда я снова говорю, голос напряжен:
– В каком смысле?
А что, если он выставит меня за дверь за то, что я лгунья? Мы ничего не подписывали, так что у него есть полное право. И я даже не посмела бы спорить – он был бы прав.
– Есть причина, по которой эта комната пустая, – начинает он.
Мое сердце каким-то образом заранее знает, что в ближайшие мгновения разобьется. Я не сопротивляюсь.
– В восемнадцать лет я пошел служить на флот, чтобы хоть немного снять груз с плеч дяди.
Его голос никогда не звучал так мрачно. Мне совсем не нравится эта темная яма, в которую, я чувствую, только что провалилось сознание Трэвиса. Борясь с желанием вытащить его оттуда, я затаиваю дыхание и слушаю историю. Ту, которую никогда не думала услышать.
– Я уже говорил тебе, что мои родители умерли, когда я был маленьким. – Я киваю, но он этого не видит. Он смотрит на мою руку, все еще зажатую в его ладонях. – Я всегда был близок с дядей, так что, когда он меня забрал, это не стало чем-то кардинально новым. Я и так проводил с ним почти все детство.
Я сжимаю его руку. Тихий знак, что я рядом и слушаю.
– Несколько лет мы еле сводили концы с концами. Иногда могли позволить себе только один прием пищи на двоих в день. – Он глубоко вдыхает через нос. – Я устроился работать в автомастерскую, чтобы помочь ему оплачивать счета. Платили немного, но хотя бы мы перестали ложиться спать голодными.
Тихо, с сердцем нараспашку, я говорю:
– Мне очень жаль, что тебе пришлось через это пройти, Трэвис. Ты этого не заслуживал.
Я почти не замечаю, как он качает головой.
– Это все в прошлом.
Если кто и понимает, что прошлое не означает, будто рана зажила, так это я.
– Пойти служить после школы было самым очевидным шагом. Я не был каким-то особым патриотом, но зато у дяди было бы на одну вещь меньше поводов для беспокойства. – Вещь. Он не вещь. Если раньше мое сердце еще держалось, то сейчас точно трескается. – Я прослужил на флоте двенадцать лет и отправлял ему все деньги, какие только мог. Так он в итоге и открыл «Логово». Дело пошло, и довольно быстро финансовые проблемы остались позади.
– Я уверена, твой дядя очень тобой гордится, – говорю я. Я горжусь тобой. – Ты изменил жизни вам обоим.
Сложно объяснить, как мое тело чувствует, что между нами что-то меняется. Как воздух становится плотнее, как напряжение исходит от него – невидимыми, но мощными волнами.
– Но цена была. Я повидал на флоте такого дерьма, Элли. Такого, что ни одному человеку видеть не стоит.
И все потому, что он хотел обеспечить дяде крышу над головой. Хотел, чтобы на его столе была еда. Хотел для единственного человека, который всегда был рядом, лучшего будущего.
– Я ушел через двенадцать лет, потому что больше не мог. Я видел, как на моих глазах погибали друзья. Мужчины, у которых здесь были семьи, дети, жены, к которым они рвались вернуться. Я видел…
Он закрывает глаза, и я снова сжимаю его пальцы. Он подносит наши сцепленные руки к лицу, а я глажу его щетинистую щеку. Он склоняется к моему прикосновению, тяжело выдыхая.
– Я вернулся другим человеком, – шепчет он охрипшим, надломленным голосом. И мне так хочется, хотя я и не позволю себе, забраться к нему на колени и обнять, пока все ужасы не исчезнут. – Отстраненным, одиноким ублюдком, который отказался от слишком многих надежд, даже не подозревая, что они у него были.
Его грудь содрогается от тяжелого вдоха.
– Я купил этот дом три года назад. У меня было хорошее предчувствие, но я считал его слишком большим для одного. И все равно купил, несмотря на…
И вдруг я понимаю: вот кем Трэвис был всегда – замкнутой душой, которая ждала подходящего момента, чтобы треснуть и раскрыться.
– Раньше я хотел свою семью. У меня не было идеальных родителей, но я хотел… – Он проводит свободной рукой по коротким волосам, усталость проступает на лице. – Черт, сам не знаю. Я не позволял ни родителям, ни тому дерьму, которое они делали или не делали, определить мои детские годы. Я всегда видел в дяде единственную отцовскую фигуру, так что это не то чтобы…
Трэвис – человек немногословный, и этот разговор лишь доказывает это. Слова застревают у него в горле, не могут вырваться наружу, сказать то, что он пытается донести.
Я чувствую, как из него исходит раздражение, поэтому продолжаю гладить его щеку и мягко, медленно спрашиваю:
– Ты хотел стать папой?
Когда он кивает, по коже разбегаются мурашки. Почему мысль о Трэвисе с детьми от какой-то безликой женщины лишает меня дыхания? Глупость какая.
После всего ада, через который меня провели родители, сама идея иметь детей долгое время казалась мне непривлекательной. Но с годами я начала понимать: я никогда, ни при каких обстоятельствах не поступлю со своими детьми так, как моя семья поступила со мной. Я могу быть лгуньей, но я не контролирующий нарцисс.
Последние пару лет я представляла, как однажды создаю семью с мужчиной, который любит меня и разделяет мои ценности. Ценности, в которых нет места компромиссам ради чека, если на кону безопасность детей. Но этот мужчина не может и никогда не будет Трэвисом, и мне стоит приказать сердцу не колотиться так быстро от одной лишь мысли о будущем, на которое я не имею права.
Удивительно легко забыть обо всем этом, когда до меня доходит реальность его признания.
Он хотел семью.
Он хотел быть отцом.
Хотел.
– Ты больше этого не хочешь? – спрашиваю я, надеясь, что он понимает: отвечать вовсе не обязательно.
– После того как я вернулся… после всего, что видел… Я не вынесу мысли о том, чтобы потерять кого-то близкого. И до сих пор не выношу.
Только сейчас до меня наконец доходит то, что я должна была понять с самого начала: Трэвис ни к кому не приближается, потому что боится потерь.
Вот почему он вечно угрюмое лицо в баре. Почему ему проще работать, чем проводить время с друзьями. Почему у него уже много лет не было отношений. Потому что, если он позволит себе привязаться, он снова может быть ранен.
– Но ты все равно купил большой дом, – вслух удивляюсь я так тихо, что сама не уверена, слышит ли он меня.
Теперь в нем сходятся все пазлы – в том, что он делает и чего не делает. В каждой мелочи.
Господи, Элли. Потому что я хочу, чтобы ты всегда была в безопасности, черт возьми. Если бы с тобой что-то случилось…
Разве не это он сказал мне, когда пытался уговорить переехать к нему?
Я не вынесу мысли о том, чтобы потерять кого-то близкого. И до сих пор не выношу.
– Я держу эту комнату пустой, потому что когда-то надеялся, что здесь будет детская. Но теперь, думаю, этого уже не случится.
Воздух с шумом вырывается из моих легких.
– Я не могу заставить себя сделать из нее что-то другое. Это кажется неправильным, – добавляет он так тихо, как я еще никогда его не слышала.
– Трэвис… – начинаю я, не представляя, что вообще можно сказать, чтобы облегчить его боль. Если вообще можно.
– Я не рассказываю тебе это, чтобы ты меня пожалела, – говорит он, и в его словах проступает привычная ворчливость.
– Я знаю. Но ты мне небезразличен, и мне больно видеть, как ты страдаешь. Ты заслуживаешь исцеления.
Большой палец ласково скользит по моей руке.
– Сейчас мне легче. Я хожу на терапию.
Мне ненавистно, что брови сами собой взлетают от удивления.
– Правда?
– Да. Из-за посттравматического расстройства.
В голове снова отзывается наставление Джейды попробовать терапию, но я отталкиваю эту мысль.
– Это здорово. Я рада, что ты получаешь ту помощь, которая тебе нужна.
Даже если в груди по-прежнему зияет дыра – оттого, что мы сидим в этой пустой комнате. В комнате, которая должна была принадлежать самому важному маленькому человеку в жизни Трэвиса. Человеку, с которым он, возможно, так никогда и не познакомится.




























