Текст книги "Логово (ЛП)"
Автор книги: Кони Лисина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 20 страниц)
Глава 36
Девятнадцать лет
– Привет, мама, папа. Я… я не знаю, с чего начать это видео. Меня немного трясет.
Годами я смотрела, как мама записывает бесконечные разговорные ролики у себя в кабинете. Она показывала новые покупки косметики, одежду, отвечала на вопросы аудитории. У нее все выглядело таким естественным, словно она просто разговаривает с нами.
Но я сидела на кровати, передо мной на штативе стояла одна из маминых камер, и сердце колотилось, а ладони вспотели от волнения. Потому что нет, это вовсе не было естественно.
И то, что я собиралась сделать, совсем не помогало.
Я заставила себя продолжать, хотя горло будто забили ватой.
– Я хотела сказать вам, что уезжаю из Лос-Анджелеса, и делаю это по собственной воле. Меня никто не заставляет, не шантажирует, не угрожает и ничего подобного. Это полностью мое решение. Я не собираюсь говорить, куда еду. Не ждите от меня никаких новостей. Мне от вас они тоже не нужны. Возможно, для вас это будет шоком, и я это понимаю. Но я годами пыталась с вами разговаривать, а вы никогда не слушали.
Я глубоко вдохнула ртом и сказала то же самое, что повторяла миллион раз. Только в этот раз я надеялась, что они услышат.
– Я бесчисленное количество раз говорила, что не хочу быть частью этого цирка социальных сетей, в который вы меня втянули с девяти лет. Я никогда не хотела сниматься в ваших видео и фотографиях. Это перестало быть веселым, когда вы оба начали силой заставлять меня участвовать и угрожать, если я откажусь. Ни один родитель не должен обращаться с ребенком как с рабом, но именно ею я для вас и была все последние десять лет. Я была машиной по производству контента, не давав на это согласия. Да, мама, согласия. Это большое слово, над которым ты не так давно насмехалась, но я прекрасно понимаю, что оно значит. А ты?
Красный огонек на камере молча смотрел на меня. Тишина в доме стала невыносимо тяжелой, и я поняла, что должна закончить, прежде чем родители вернутся.
– Вы подвергали меня эмоциональному и физическому насилию. Из-за вас меня похитили и едва не продали в сеть по торговле детьми. Вы ставили меня под угрозу больше раз, чем я могу сосчитать, больше, чем в состоянии вспомнить. Учителя и полиция говорили вам остановиться, но сам факт, что я записываю это видео, – доказательство того, что вы этого не сделали. Вы ставили деньги выше собственных детей и вам плевать на последствия для нас. Я не могу защитить Джонни и Синди, но должна защитить себя. И, возможно, это делает меня эгоисткой и ужасной сестрой, но я больше не могу здесь оставаться, как бы сильно ни любила их и ни хотела видеть, как они растут. Я не хочу обвинять вас, потому что уйти – мой выбор, но в то же время я не могу отрицать, что вы вынуждаете меня к этому. У меня нет другого выхода.
– Я не хочу, чтобы вы когда-либо снова связывались со мной. Я не хочу, чтобы вы когда-либо снова говорили обо мне в интернете. Если вы это сделаете, знайте: у меня есть копия этого видео, и я без колебаний передам его прессе и покажу вас такими, какие вы есть на самом деле. Я вас не боюсь.
Я боялась. Очень боялась.
– Возможно, вы думаете, что мне никто не поверит, потому что я ребенок, а вы – влиятельные люди. Так что продолжайте смотреть и решайте сами.
Грудь сдулась от последнего дрожащего выдоха. Я встала с кровати, навела палец на кнопку «Стоп» и замерла.
– Вы разрушили мою жизнь.
Я остановила запись.
Прежде чем до меня в полной мере дошла тяжесть содеянного, я быстро перекинула видео на ноутбук. Потом нашла на мамином аккаунте то, что искала, и поспешила вернуть все обратно в ее кабинет.
Годами мама хранила необработанные видеофайлы в облаке – в том числе кадры, где я жаловалась, плакала и кричала, потому что не хотела быть в кадре. Она вырезала эти моменты из роликов, которые выкладывала, но никогда их не удаляла.
Запершись в своей комнате, я провела следующие два часа, добавляя эти фрагменты в свое видео: я, рыдающая навзрыд, умоляю ее не снимать мои красные простыни в день, когда у меня начались месячные; наша ссора после смерти Майло, когда я выхватила у нее камеру, включая момент, как она хватает меня за затылок и толкает в комнату; мои жалобы, когда она заставляла меня участвовать в рекламных кампаниях, в которых я не хотела сниматься; оба родителя, называющие меня избалованной и угрожающие отправить спать голодной, если я не буду сотрудничать.
Мне хотелось, чтобы существовали доказательства абсолютно всего, что они со мной сделали. Мне хотелось иметь нормальную семью и вообще не нуждаться в этом видео.
Я желала этого снова и снова.
Когда я сохранила финальную версию и загрузила ее на несколько облачных аккаунтов, чтобы она никогда не потерялась, я закрыла ноутбук и уставилась в сад за окном.
Я не могла врать сама себе – какая-то часть меня хотела, чтобы это видео стало публичным, чтобы все увидели, каких чудовищ они поддерживали.
Еще желания.
Глава 37
Я изо всех сил стараюсь не отрывать взгляд от экрана, пока мы с Джорджем вместе смотрим мое видео. Когда оно заканчивается, в студии становится так тихо, что можно расслышать падение булавки.
После этого Джордж задает еще несколько вопросов, но они сливаются в одно целое. Адреналин накатывает мощными волнами, от которых меня мутит. Не потому, что я жалею об этом интервью, а потому что внезапно все становится реальным. Родители это увидят. И они подадут на меня в суд.
Мы заканчиваем через два часа. Том и Джордж снова горячо благодарят меня, а некоторые члены съемочной группы по-доброму спрашивают, можно ли меня обнять. Спустя какое-то время машина привозит меня в отель, который для меня организовала продюсерская компания Джорджа. Но прежде чем я успеваю дойти до стойки регистрации, я больше не выдерживаю и звоню Джейде.
– Элли, – выдыхает она, и тревога в ее голосе так явственно слышна, что я чувствую себя самым ужасным человеком на свете. – Это ты?
– Я, – шепчу я, глаза наполняются слезами. – Прости, Джейда. Мне так жаль. Я в Лос-Анджелесе. Я говорила с Джорджем Эденом.
Она резко втягивает воздух.
– Ох, милая…
– Я в отеле, – я торопливо называю название. – Т-ты сможешь меня забрать?
– Конечно, солнышко. Ох, Элли, мы так за тебя переживали. Мы скоро будем. Пожалуйста, никуда не уходи.
Я и не ухожу. И через сорок минут я зажата между Джейдой и Полом, цепляюсь за их объятия так, будто развалюсь, если они меня отпустят. Я и правда не уверена, что этого не случится.
По дороге к ним домой мы почти не разговариваем. Джейда сидит со мной на заднем сиденье и все время держит меня за руку, а Пол постоянно спрашивает, все ли со мной в порядке, не нужно ли остановиться. Я и представить не могу, чтобы любила их сильнее.
Ужин я пропускаю. Джейда пытается уговорить меня поесть, но тревога так туго стягивает желудок, что я едва могу пить воду.
Одного взгляда на лица Джейды и Пола достаточно, чтобы понять – они хотят поговорить о сегодняшнем дне. Держать их в неведении отвратительно, но сегодня я не могу говорить. Не могу.
Они говорят, что понимают.
Я так вымотана морально, что засыпаю в ту же секунду, как голова касается подушки.
На следующий день я просыпаюсь в полдень. Джейда оставляет мне записку на кухне, напоминает что-нибудь поесть и заверяет, что они с Полом сразу после работы примчатся домой. Я съедаю половину банана и снова ложусь в постель.
Я не выношу бодрствовать.
Спустя несколько часов меня будит звук закрывающейся входной двери. Приглушенные голоса просачиваются под дверь спальни, которую когда-то считала своей. Спальни, в которой никогда не думала снова спать.
Я тру глаза, прогоняя остатки сна, когда в дверь тихо стучат, и сердце резко уходит в пятки.
– Элли? Ты там?
– Да.
– Можно войти? – спрашивает Джейда.
– Конечно.
Ее взгляд насторожен, когда наши глаза встречаются.
– Привет, милая. Прости, если разбудила. Я отправила тебе пару сообщений, но ты не ответила. Я просто хотела убедиться, что с тобой все в порядке.
Устало тянусь к тумбочке, беру стакан воды и делаю глоток. Прочищаю горло.
– Прости, что напугала. Я спала и выключила телефон.
Надо было просто дать ему разрядиться.
– Ничего страшного. – Джейда колеблется. – Мы с Полом собираемся готовить ужин, если хочешь присоединиться.
Большая часть меня хочет сказать «нет». Хочет гнить в постели, пока страх, тревога и вина не сожрут меня заживо. Позволить этой части победить было бы так легко. Так легко.
Сдаться страху не страшно и даже не сложно, потому что это всегда самый безопасный вариант. Он не заставляет кожу покрываться иголками, сердце – замирать, а мозг – переходить в режим опасности. В нем удобно.
Но где-то в голове есть крошечный голос, который хочет этого разговора. Которому он необходим. Интервью Джорджа Эдена выйдет уже завтра вечером, и ничего страшного, если я признаюсь людям, которые мне так дороги, и самой себе, что я не готова к тому, что будет потом.
– Я сначала быстро приму душ, – неожиданно для себя говорю я, сглатывая ком в горле.
Она улыбается, как мне кажется, облегченно, и говорит:
– Не спеши, – прежде чем снова закрыть за собой дверь.
Через двадцать минут паркет поскрипывает под моими шагами, когда я захожу на кухню. Пол что-то шепчет Джейде на ухо, и она тихо смеется, но весь этот намек на радость исчезает, как только они замечают меня.
– Привет, – говорит Пол, стараясь звучать непринужденно.
Я выдавливаю улыбку без участия губ.
– Привет.
– Душ помог? – спрашивает Джейда, и в ее тоне уже нет прежней легкости.
Я киваю и сажусь за кухонный стол.
– Я…
Стоит мне открыть рот, как глаза предают меня – начинает щипать. Губы тоже подводят, дрожат от беззвучных слов, которые я не могу произнести, потому что горло сжимается.
– Ох, милая, – бормочет Джейда.
В следующую секунду она уже стоит передо мной на коленях, ее ухоженные пальцы крепко сжимают мои руки.
– Выпусти все, Элли. Ты в безопасности.
Я качаю головой, потому что нет, я не в порядке. Никогда не была. И винить мне некого, кроме себя.
– Ты через многое прошла, – говорит Пол, и его тяжелая ладонь опускается мне на плечо, ободряюще сжимая его. – Мы тобой очень гордимся, Элли. Очень.
Почему-то именно эти слова заставляют меня разрыдаться еще сильнее. Я не считаю себя слабой. В целом я сильная, и этого у меня никто не отнимет. Но что такое сила без честности?
Шесть лет я лгала, и это стоило мне всего. Моего счастья, покоя, новой жизни.
Это стоило мне Трэвиса.
Потому что правда такова: даже если бы мне хватило смелости снова с ним поговорить и даже если бы ему хватило великодушия меня простить, я не могу простить себя сама.
Трэвис – человек с таким большим сердцем, что ему, кажется, тесно в собственной груди. Он всегда заботился обо мне, и он заслуживает быть с тем, кто относится к нему с таким же уважением. Солгав ему в лицо больше года назад, я предала наше доверие, даже не дав ему шанса это понять, и я не могу через это переступить.
И слезы продолжают литься. Не столько из-за того, что ждет меня завтра, когда выйдет интервью, – как бы это ни тревожило, я не жалею, что заговорила, – сколько из-за жизни, которую я потеряла и которую уже никогда не смогу возродить.
После того как я, кажется, выплакала все глаза на кухне Джейды и Пола, хотя на самом деле прошло, наверное, всего несколько минут, я наконец нахожу голос и рассказываю им все: как родители нашли меня в Бэннпорте, как угрожали заставить подписать соглашение о неразглашении, иначе раскроют мою новую личность, почему я поговорила с Джорджем Эденом и не сказала им об этом раньше.
– Тебе не нужно ни перед нами, ни перед кем-либо оправдываться, – успокаивает меня Джеда, все еще сжимая мои дрожащие руки в своих теплых ладонях. – Это твоя жизнь. Это случилось с тобой. Если родители не хотели, чтобы об этом узнал весь мир, им не стоило делать это изначально.
Я неровно выдыхаю.
– Завтра все пойдет к чертям.
– Значит, пусть идет, – говорит Пол, присаживаясь рядом. – Ни один здравомыслящий человек не станет сомневаться в том, что ты сделала, или винить тебя за твой выбор, Элли. Не после того, как ты показала видео.
– Родители подадут на меня в суд, – шепчу я.
– Ну и пусть. Они не выиграют, – Пол звучит так уверенно, что мне хочется ему верить. Больше всего на свете.
– Если они это сделают, ты будешь не одна, – добавляет Джейда. – Мы будем рядом на каждом шагу. Поможем найти адвоката и все, что еще понадобится. Ты не одна, Элли. Никогда.
Трэвис говорил то же самое, когда появился после попытки проникновения.
Я здесь, ты в безопасности. Ты больше не одна.
Я совершила ошибку, положившись на него, забрав слишком много, когда не заслуживала ничего. И теперь…
– Есть ли еще что-то, что тебя беспокоит? – спрашивает Джейда, словно читает мои мысли. По тому, как ее пытливый взгляд буравит меня, я начинаю подозревать, что так оно и есть.
– Есть… – начинаю я, но останавливаюсь, когда чувствую, как по шее вверх ползет жар.
Почему это кажется сложнее, чем рассказывать о родителях по национальному телевидению?
Наверное, потому что мы с Джейдой никогда не говорили о любви или отношениях. В моей жизни вечно был такой хаос, что для этого просто не находилось места. К тому же у меня никогда толком не было парней. Пару раз возникали симпатии, которые ни во что не вылились, но ничего настолько сильного и настоящего, как то, что я чувствую к Трэвису.
Я понятия не имею, как подступиться к этому разговору, чтобы не было неловко, поэтому просто выпаливаю:
– Мне ненавистно то, как я ушла из «Логова». Я вылетела из бара, потому что мне было стыдно после разговора с родителями. Мне жаль, что я разочаровала коллег, которые стали моими близкими друзьями, и я не вынесу мысль, что они меня возненавидят за ложь. Но больше всего я жалею о том, что причинила боль своему боссу. Трэвису. Человеку, с которым я жила последние несколько недель. Потому что, кажется, я в него влюблена, и, кажется, он тоже что-то чувствует ко мне, но я все разрушила.
В ответ повисает тишина – до тех пор, пока Пол не разбивает ее фразой, которую я меньше всего ожидала услышать.
– Ты должна мне двадцать долларов, Джей.
Я моргаю.
– Что?
Джейда качает головой и бросает на мужа взгляд, а потом ее смягчившиеся глаза снова встречаются с моими.
– Ничего, милая.
Я перевожу взгляд с одного на другого.
– Я хочу знать.
Пол сдается первым, на губах у него хитрая ухмылка.
– Когда Джей сказала, что ты переезжаешь жить к своему боссу, я сказал, что у тебя к нему явно не просто рабочие чувства.
– Что? С чего ты вообще так решил?
Он пожимает плечами.
– Я же был прав, разве нет? Это было просто предчувствие.
Джейда качает головой, но не может скрыть улыбку в легком изгибе губ.
– Если быть честной, милая, я тоже думала, что у тебя симпатия к Трэвису.
Сердце делает сальто.
– И вы на это поспорили?
– Это Пол просто шутил, – отмахивается Джейда. – Но давай вернемся к важному, потому что ты явно переживаешь из-за Трэвиса. Он тебе что-нибудь сказал?
– Я ушла раньше, чем он успел, – признаюсь я, видя – и не в первый раз, – какое это было детское решение. Если бы я осталась и все объяснила, возможно, сейчас меня бы не тошнило от мыслей о том, что он, должно быть, думает. К лучшему или к худшему – я бы знала, на чем стою с мужчиной, рядом с которым начала видеть свое будущее.
– Я звонила Трэвису несколько дней назад, – выпаливает Джейда, заставая меня и мое бедное сердце врасплох.
Язык словно превращается в наждак.
– Ты звонила?
Двое напротив обмениваются каким-то тайным взглядом.
– Ты не отвечала на телефон. Он рассказал мне, что произошло. Что там были твои родители.
Я заглушаю в себе голос, который шепчет, что лучше не знать, что именно случилось. Я больше не хочу быть такой Элли. Я не хочу быть трусихой.
– Он что-нибудь говорил обо мне? – спрашиваю я, пульс сбивается.
– Кроме объяснений того, что произошло, – нет. Он звучал…
– Резко? – подсказываю я.
– Я хотела сказать «взбешенно», но да, – кивает она.
Взбешен. Если у меня и оставались сомнения после того, как я не увидела ни одного сообщения и ни одного пропущенного звонка от него, теперь я знаю наверняка: Трэвис не хочет иметь со мной ничего общего. И я не могу его за это винить. Это целиком на моей совести.
– Может, прогуляемся по району? – предлагает Пол, поднимаясь на ноги, скорее всего заметив, что у меня все написано на лице. – Помнишь Дженкинсов? У них на крыльце самые безвкусные садовые гномы. Джей считает, что они милые, так что нам нужен твой окончательный вердикт.
– Свежий воздух тебе пойдет на пользу, – поддерживает Джейда.
Я перевожу взгляд с одного на другую – на людей, которые больше десяти лет не давали мне утонуть. Как бы сильно мне ни хотелось вернуться в постель и жалеть себя, они не заслуживают видеть, как я рассыпаюсь. Ради них я выберусь из этой ямы.
– Ладно.
Садовые гномы оказываются безвкусными.
Глава 38
Интервью выходит в эфир в пятницу вечером. К утру субботы начинается охота на ведьм.
Я больше не прячусь за Джейду и Пола и вместо этого встречаю все лицом к лицу, читая статью за статьей о моих родителях. Обо мне самой.
Все начинается с общественности. Те самые люди, которые еще несколько часов назад боготворили моих родителей, теперь отворачиваются от них. Они требуют заявлений с объяснениями увиденных в моем видео кадров. Требуют извинений, которые все равно не примут. Требуют немедленно убрать моих братьев и сестер со всех их страниц, особенно Синди.
В понедельник каждая компания, с которой мои родители работали в последнее время, объявляет, что «прекращает сотрудничество» из-за «недавних событий, которые сочла неприемлемыми». Те, кто привлекал меня или моих братьев и сестер к рекламным кампаниям, извиняются «за вред, нанесенный по незнанию», и обещают «в дальнейшем поступать лучше».
Во вторник у меня видеосозвон с Джорджем. Он объясняет: «Интервью получило куда больший отклик, чем мы ожидали, и мы уже работаем над предложением по изменению закона для Конгресса. Нам бы очень хотелось учесть ваше мнение, Эллисон, поскольку вы – прямая жертва того самого, против чего мы боремся».
Я соглашаюсь. Без сомнений.
В среду я записываюсь на свою первую сессию к психотерапевту. Я должна это маленькой Элли – той, которой не дали шанса исцелиться. И должна нынешней Элли – той, что бросила вызов прошлому ради настоящего будущего.
В четверг мои родители выступают с заявлением.
– Эллисон всегда была трудным ребенком, – начинает отец, его голос такой же механический, как и всегда.
Он почти ничего не говорит на протяжении пятидесяти двух секунд видео, которое они выкладывают на всех своих платформах. Забавно, что на нем старая футболка без бренда – в такой он ни за что не показался бы на людях.
– Мы сделали все, что могли, занимаясь ее воспитанием. Другие родители нас поймут.
– Мы разбиты этой ситуацией, – добавляет мать.
Я даже не утруждаю себя тем, чтобы закатить глаза – ни к ее лицу без макияжа, ни к старой толстовке. Очевидная попытка выглядеть измотанной и несчастной ради сочувствия. Примерно то же делает и отец.
– Фрагменты, показанные в том видео, были сняты в крайне тяжелый период моей жизни, когда мое психическое состояние было на самом низком уровне.
Специалистам в области психического здоровья не потребовалось много времени, чтобы отреагировать на ее слова. Даже если правда, что в тот период ей было плохо, расшатанное состояние не оправдывает того, что она словесно и физически издевалась над своим ребенком. И того, что их с отцом беспечность привела к похищению.
В пятницу я снова встречаюсь с Джорджем и его командой, чтобы обсудить мои идеи для законопроекта. Я всю неделю не выходила из дома, и поездка в центр Лос-Анджелеса – последнее, чего мне хочется. Джордж, как всегда понимающий, соглашается провести встречу по видеосвязи.
Солнце уже садится, когда я закрываю ноутбук. Провожу ладонями по лицу, стирая усталость, откидываюсь на спинку дивана и закрываю глаза.
Это моя жизнь теперь. Мне двадцать пять лет. Я обнародовала историю своей семьи на национальном телевидении и теперь помогаю продюсерской компании готовить предложение по изменению закона, надеясь, что Конгресс защитит детей от того, через что мне пришлось пройти.
И если честно?
Это правильно. Все еще страшно – да. Но впервые за очень долгое время я смотрю на себя в зеркало и не вижу самозванку. Не вижу лгунью или женщину, живущую не своей жизнью.
Впервые я вижу себя. Человека, который наконец исполняет данное себе обещание.
Я ставлю ноутбук на журнальный столик и иду на кухню. Джейда и Пола не будут со мной за ужином – они спросили, не буду ли я против, если сегодня встретятся с друзьями, не останусь ли я одна. Я буквально умоляла их пойти. Не потому, что хочу быть одна, а потому что они заслуживают жить своей жизнью. Для меня они уже сделали больше чем достаточно.
Я никого не жду до поздней ночи, поэтому звук подъезжающей к дому машины доходит до меня слишком поздно. Решив, что Джейда и Пол могли передумать, я выглядываю в кухонное окно и…
Это не их машина.
С этого места я не вижу, кто за рулем, и не подхожу к другим окнам – вдруг меня заметят внутри дома.
А что, если родители снова нашли меня?
Я одергиваю себя.
Ну и что?
Мне нечего скрывать. Я – это я, и я сделала то, что должна была сделать, чтобы закончить этот кошмар и защитить других детей от подобного ада. Я не жалею о содеянном и никому не обязана что-то объяснять.
У меня нет четкого плана, когда я вылетаю с кухни и распахиваю входную дверь – кроме желания встретиться лицом к лицу с тем, кто решил нарушить мой новый покой.
Но я замираю, и сердце останавливается, когда я вижу человека, выходящего из машины на подъездной дорожке Джейды и Пола.
Я до сих пор не уверена, что это не сон, когда Трэвис захлопывает дверь автомобиля и смотрит на меня своими зелеными глазами.
Я не могу дышать.
Трэвис в шести метрах от меня. Здесь. В Лос-Анджелесе. И я не могу дышать.
Я не в силах сдвинуться с места и смотрю, как он обходит машину – это не его пикап, значит, прокатная, – и его высокая фигура появляется полностью. Он не подходит ближе, но ему и не нужно. Его взгляд ни разу не отрывается от моего, и этого достаточно, чтобы все вернулось.
Логово. Его признание. Поцелуй.
Моя ложь. Все причины, по которым он заслуживает лучшего. И все причины, по которым этим лучшим не являюсь я.
В тишине собственных мыслей я представляла этот момент тысячу, миллион раз. Я позволяла себе мечтать о том, что наберусь смелости и позвоню Трэвису. Исход этого разговора менялся в зависимости от настроения. В дни надежды он просил меня вернуться и начать все заново. Когда же верх брало чувство вины, а так было чаще всего, он больше никогда не хотел меня видеть.
Но теперь он здесь, и я не знаю, готова ли к любому из этих вариантов.
– Элли.
Низкий рокот его голоса просачивается под кожу и обволакивает мое недостойное сердце.
Я сжимаю руки в кулаки, прижимая их к бокам, потому что не хочу, чтобы он видел, как сильно я дрожу. Но это же Трэвис. Он замечает.
Его лицо, до этого непроницаемое, меняется.
– Милая…
Это слово ощущается как удар под дых.
Взгляд мутнеет, и я уже не различаю его отчетливо. Зато слышу тяжелые шаги – он поднимается на крыльцо дома Джейды и Пола. Ко мне.
– Что случилось? – спрашивает он. Голос мягкий, близкий, воплощающий все самое хорошее в этом мире. Все то, чего я не заслуживаю.
Я моргаю, стряхивая слезы.
– Зачем ты здесь? – выдыхаю я. – Почему ты…
Фокус возвращается, и от вида его у меня перехватывает дыхание. Он все тот же, но лицо… лицо стало мягче. И как бы я ни заставляла себя забыть, каково это – быть рядом с ним, сердце не забыло. Ни на секунду.
– Я здесь ради тебя, Элли.
Грудь будто сжимается.
Два противоположных чувства тянут меня в разные стороны. Оглушающее желание броситься к нему в объятия, где всегда правильно и спокойно. И давящее ощущение, что я должна оттолкнуть его. Ради него же – должна.
Я и сама не замечаю, как начинаю качать головой.
– Нет, что? – спрашивает он. Его голос еще никогда не был таким терпеливым. Когда я ничего не отвечаю и продолжаю мотать головой, он добивает меня окончательно: – Ты же знаешь, можешь со мной поговорить. Правда?
Под его растерянным взглядом я снова, задыхаясь, спрашиваю:
– Зачем ты здесь?
Я не понимаю. Почему он не в Мэне? В Логове? Что он делает в Калифорнии?
Что он делает здесь?
Мужчина передо мной делает вдох, его широкая грудь поднимается. Лицо становится серьезнее – таким, каким было у Трэвиса в тот день, когда я случайно оказалась в Бэннпорте.
Я начинаю верить, что это была судьба.
– Я здесь ради тебя, – повторяет он. – Потому что нам нельзя быть порознь.
Я больше не могу нормально дышать.
– Я тебе солгала, – шепчу я, и чувство вины вдавливает меня еще глубже.
Он вздыхает.
– Элли.
– Н-нет. – Голос дрожит вместе с головой. – Я лгунья, Трэвис. Я врала тебе, всем. Целый год.
– Я видел тебя по телевизору. Мы все видели, – говорит он, и у меня леденеет кровь. Мы? Он про всех в Логове? – Но еще раньше мне показал Чарли.
– Что он тебе показал? – спрашиваю я, не уверенная, что готова это услышать.
Он сглатывает, словно ему так же больно говорить это, как мне – слышать.
– Видео. От твоей семьи. Статьи о похищении.
Сердце замирает.
– Ты все это время знал, кто я?
– Нет, – отвечает он. И мне страшно представить, что я чувствовала бы, скажи он иначе. – Но когда твоя семья уехала, Чарли их узнал и показал мне все. Мне чертовски жаль, Элли.
Я моргаю и слезы текут сильнее.
– Тебе не за что извиняться. Ты ничего плохого не сделал.
Он качает головой.
– Ты не должна была через это проходить. Похищение, Элли. Блять. Я могу только представить, что творилось у тебя в голове в ту ночь, когда вломились в дом. Я должен был лучше тебя защищать. Не стоило злиться на тебя так, как я злился.
– Ты не знал, что со мной случилось, – тихо говорю я.
– Может, и не знал. Но мог спросить.
– Ты спрашивал. А я солгала.
– Я знал, что ты врешь, – признается он. – Я должен был настоять. Должен был сделать больше, чтобы тебе помочь.
Это звук моего сердца, разбивающегося на куски?
Разум говорит, что не стоит, но сердце не слушается, и я делаю шаг к нему.
– Трэвис… ты ничего не мог сделать, потому что я не позволила. Ты просто уважал мои границы. Тебе нужно злиться на меня, а не на себя.
Он хмурится.
– С чего бы мне злиться на тебя?
С чего бы нет?
– Я тебе лгала. Столько всего скрыла о своем прошлом, – повторяю я. – Я не заслуживаю твоего сочувствия. Не заслуживаю, чтобы ты был здесь сейчас.
– Элли…
– Нет, Трэвис. – Голос звучит тверже, хотя слезы продолжают течь. Разве он не видит? – Ты хороший человек. Лучший из всех, кого я знаю. Ты заслуживаешь большего, чем женщина, которая лжет, прячется и не умеет быть честной даже с собой. Которая не умеет ничего, кроме как убегать от своих проблем.
Я сглатываю, и горло будто продирают гвоздями.
Да, у меня было несколько сеансов терапии на этой неделе. И да, они прошли хорошо. Но я все еще очень далека от того, где хочу и должна быть. Мой мозг живет в режиме выживания, как сказала доктор Роуланд. Понадобится много времени, чтобы научиться здоровым привычкам и избавиться от старых. Пока я не доберусь до той версии себя, которая, я знаю, где-то там прячется, я не могу…
Я не могу так. Не с ним.
– Тебе не стоило приезжать, – бормочу я.
– Я здесь, потому что не могу, черт возьми, находиться в собственном доме, зная, что тебя там нет.
От его слов по коже пробегает волна мурашек.
– Я не злюсь на тебя, – заявляет он. Голос тверже, чем я когда-либо слышала. – Я понимаю, почему ты врала или что-то недоговаривала. Я не держу на тебя зла. Никогда бы не стал.
– А должен бы, – шепчу я.
– Нет, не должен, – возражает он. – Ты никому не обязана рассказывать свою историю целиком, Элли. Даже мне. Ты собиралась рассказать мне тогда, в моем кабинете, верно? – я едва заметно киваю. – Этого мне достаточно. Тебе нужно было время, чтобы начать мне доверять, чтобы впервые почувствовать себя в безопасности рядом с кем-то. Я, как никто другой, понимаю, как это бывает.
Его слова слишком логичны, до боли логичны, и вместо облегчения заставляют меня защищаться. Может, это его упрямство, а может, мое – но я наконец срываюсь.
– Ты меня не знаешь, – устало говорю я. Мне надоело, что он игнорирует очевидное.
Он открывает рот, чтобы возразить, но я опережаю его.
– Нет, Трэвис, не знаешь. Я почти не открывалась тебе, потому что до смерти боялась сблизиться с кем бы то ни было. Я не могла рисковать – вдруг всплывет мое прошлое. Так что не говори, что не держишь этого против меня. Держишь, еще как. Ты впустил в свой бизнес, в свой дом практически незнакомку, а я только и делала, что что-то скрывала или лгала.
– Я тебя не знаю? – звучит как вопрос, но я понимаю, что ответа он не ждет. – Ты собираешься смотреть на меня своими прекрасными глазами и утверждать, что я не знаю: ты самый сильный человек, которого я когда-либо встречал, и я восхищаюсь тобой больше, чем кем-либо в жизни? Что я не знаю, как ты до безумия любишь морковный торт, как переодеваешься в пижаму сразу, как приходишь домой, потому что терпеть не можешь сидеть на диване в уличной одежде, как любишь готовить, потому что это тебя успокаивает, как математика дает тебе ощущение смысла, и что твои губы – самое сладкое, что я когда-либо пробовал? Ты это мне сейчас скажешь, Элли?
Глаза снова наполняются слезами, а бабочки в животе вырываются на волю. И как бы ни было больно, я все равно говорю:
– Этого мало, Трэвис. Ты знаешь какие-то факты обо мне, но ты не знаешь меня. Я никого не подпускала достаточно близко. Это не твоя вина.
– Тогда позволь мне узнать тебя. И дай мне показать, какой я. Если ты держалась на расстоянии, то и я тоже.
Я собираюсь возразить, что знаю, какой он, но останавливаюсь. Потому что он прав. Мы оба были не до конца честны – по разным причинам. Я из-за страха, он – потому что так устроен.
Голос дрожит.
– Почему ты на самом деле здесь?
Он делает шаг ко мне. Потом еще один. И когда его ладонь ложится мне на локоть, окутывая мягким, теплым прикосновением, я не отстраняюсь. Я знаю, что не заслуживаю его, но сейчас хочу побыть эгоисткой и взять то, что мне не принадлежит.
– Я плохо лажу со словами и чувствами, – тихо говорит он. Только для нас двоих. – Ты… ты заставила меня почувствовать то, чего я никогда раньше не чувствовал. Сначала это пугало. А потом я понял, как это называется.
Я закрываю глаза, пульс бьется где-то в горле.
– Трэвис…
– Тебе не обязательно что-то говорить. – Его голос становится хриплым. – Ты можешь не чувствовать того же, и я бы понял. Но я не мог…




























