Текст книги "Логово (ЛП)"
Автор книги: Кони Лисина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 20 страниц)
Глава 34
Забавно, думаю я, когда водитель на желтом сигнале пролетает перекресток в центре Лос-Анджелеса: чем яростнее клянешься, что никогда чего-то не сделаешь, тем больнее жизнь потом бьет тебя тем самым местом.
Шесть лет назад я пообещала себе, что больше не вернусь в город, где у меня отняли так много. Остается только догадываться, как сейчас вселенная смеется над тем, с какой готовностью я проглатываю собственные слова.
Навигатор показывает, что нам осталось десять минут, когда звук телефона заставляет меня дернуться.
– Привет, – говорю я, и во рту пересохло.
– Привет, Элли. – В голосе Тома смешиваются мягкость и спешка. – Ты уже в машине? Я проверил, твой самолет приземлился пятьдесят минут назад.
Я прочищаю горло.
– Да, в пути. Мы почти на месте.
– Отлично, отлично. – Он делает паузу, и за его спиной слышны голоса и суета. – Как ты себя чувствуешь?
Меня удивляет, что он спрашивает. Голливуд не славится заботой о безымянных людях, но, возможно, я несправедлива. Вчера он ответил на мое письмо договором, билетом в один конец и обещанием сделать все возможное, чтобы мне было комфортно на протяжении всего процесса. Еще он написал, что я очень смелая, раз решилась говорить, и что они ценят это больше, чем я могу представить. И сегодня утром по телефону, перед посадкой, он тоже звучал искренне.
– Нервничаю, – честно говорю я.
Перед вылетом я все же сдалась и проверила телефон. Несколько пропущенных от Джейды и сообщения, которые я так и не смогла открыть. Мне нужно сделать это самой. Я не могу вечно опираться на нее, даже если люблю ее больше всего на свете. Сейчас мне нужен собственный пузырь – хрупкий, который может лопнуть от малейшего сомнения. Единственный способ довести это до конца – отгородиться от всего и всех.
Я увидела сообщения от Чарли, Джуда и Сандры. Их я тоже не открыла.
От Трэвиса – ничего.
Острая, пронзающая боль вспарывает грудь. Не думай о нем.
– Джордж все расскажет, когда ты приедешь, но я хочу напомнить еще раз, – начинает Том, вырывая меня из мыслей. – Ты можешь говорить столько, сколько захочешь. Или совсем мало. Мы не будем давить. Уже сам факт, что ты вообще решилась говорить, очень важен.
– Я это ценю, – бормочу я.
– Мне пора отключаться, скоро увидимся. И еще раз спасибо, что согласилась, Элли.
Осознание того, что я сейчас сделаю, накрывает меня с головой. Прошлой ночью я не сомкнула глаз. Не могла, зная, что меня ждет сегодня. И поэтому я сделала то, о чем была уверена, что потом пожалею, – полезла искать себя в интернете.
Годами я панически боялась сети. Странная вещь – переживать из-за мнений незнакомцев. Я не могла и до сих пор не могу понять, как люди, которые меня не знают, могут иметь такие твердые суждения о моей личной жизни. О жизни, которую я вообще никогда не соглашалась выставлять напоказ.
У меня никогда не было ощущения, что я управляю собственной историей – ни в детстве, ни во взрослом возрасте. В каком-то смысле, набрав свое имя в поиске, я вернула себе крохи этого контроля. Это было неприятно, но я прошла через это ради себя, потому что давно пора было посмотреть страхам в глаза.
Я увидела десятки противоположных точек зрения – что я ищу внимания, что я жертва, что я должна высказаться, что мне нужно позволить молчать, – и это лишь подтвердило мою давнюю теорию: человеческий мозг не приспособлен к тому, чтобы одновременно переваривать столько мнений. И мы не обязаны этого делать.
– Мы приехали, мэм, – говорит водитель, возвращая меня в настоящее.
Я выдыхаю, с дрожью рассматривая высокое здание, у которого мы остановились. Видно не так уж много – разве что нескончаемый поток людей у главного входа в телестудию, спешащие работники с телефонами у уха и срочными делами.
– Мэм?
Щеки заливает румянец.
– Да, простите.
Я торопливо выхожу из машины, забираю чемодан и рюкзак. Том говорил, что продюсерская компания оплатит мне здесь отель, но, по всей видимости, ни на остановку, ни на быстрый душ времени нет. Эта спешка совсем не помогает моему и без того паническому состоянию.
Стоит мне назвать администратору свое имя, как в конце коридора появляется Том – в наушниках и с планшетом в руках. Улыбка у него сдержанная, но теплая.
– Ты не шутила, когда сказала, что почти приехала, – запросто говорит он. – Как перелет?
– Нормально. – Я не хочу быть такой неловкой, но я так нервничаю, что меня может стошнить.
Он замечает это.
– Пойдем. Джордж очень хочет с тобой познакомиться.
Следующий час проносится мгновенно. К счастью, мне разрешают быстро принять душ в одной из гримерок. Потом ко мне подходит мужчина с комплектом одежды – простая белая рубашка и темные джинсы. Когда я переодеваюсь, меня ведут к креслу для макияжа, где одна женщина колдует, чтобы я выглядела менее похожей на зомби, а другая выпрямляет волосы. Там же стоит поднос с закусками и водой, поэтому я съедаю батончик мюсли и выпиваю целую бутылку, прежде чем меня снова куда-то ведут.
На каждом повороте мне попадаются напряженные лица. Если работа в индустрии развлечений выглядит так, то это настоящий кошмар.
Вскоре мне говорят, что я готова, и Том каким-то образом снова меня находит. Такое ощущение, что он везде одновременно.
– Прости за этот хаос, – говорит он, словно прочитав мои мысли. Мы идем по ярко освещенному коридору. – Я могу представить, насколько тебя все это перегружает.
– Немного, – скрывать бессмысленно. – Здесь всегда так суматошно?
Он бросает на меня самодовольную усмешку через плечо и почти бежит вперед, шагом куда быстрее моего.
– Ты еще ничего не видела.
Я сглатываю. А потом сглатываю снова – когда мы заходим в павильон, настоящий телевизионный павильон, и я вижу его.
Джордж Эден. Во плоти.
Не знаю почему, но первая мысль, которая приходит мне в голову, когда он пожимает мне руку, – он ниже, чем кажется на экране. И волосы у него в жизни светлее. Наверное, нервы сводят меня с ума.
– Эллисон. – Он искренне улыбается. – Я Джордж Эден. Большое спасибо, что пришли сегодня. Рад слышать, что вы передумали насчет интервью.
Процент людей в этой стране, которые никогда не слышали о Джордже Эдене и его провокационной журналистике, наверное, ничтожен, так что тот факт, что он представляется, немного меня успокаивает. Не знаю почему. Возможно, я ожидала увидеть жесткого, беспощадного человека – несмотря на уверения Тома, что он совсем не такой.
– Я… – начинаю я, но горло сжимается. Давление последних суток вместе с тем, что мне предстоит сделать, обрушивается на меня всей тяжестью.
Джордж и Том переглядываются так, словно все понимают, прежде чем Джордж говорит:
– Все происходит слишком быстро, и я понимаю, что вы сейчас чувствуете. Мы с командой хотим сделать так, чтобы вам было максимально комфортно. Мы сядем для интервью – только вы и я, – когда вы будете готовы. Я задам вопросы, а вы ответите так, как пожелаете. Если в какой-то момент вам станет некомфортно или слишком тяжело, мы остановимся.
Я киваю, прилагая почти сверхчеловеческие усилия, чтобы уловить смысл его слов. Мозг перегружен до предела.
– Спасибо, – наконец говорю я. По крайней мере, голос не дрожит. – Это не… то есть, это не идеальная ситуация для меня, но дело не в вас. Ваша команда была замечательной, и я…
Господи, Элли. Забыла родной язык?
Я качаю головой.
– Простите. Я просто очень нервничаю.
Джордж понимающе улыбается.
– Это нормально. Просто помните: мы здесь, чтобы учитывать все ваши потребности. Когда будете готовы – начнем.
Я видела знаменитые интервью Джорджа Эдена. Они всегда захватывающие, поднимают спорные и редко обсуждаемые темы, которые вскоре становятся темой разговоров у кофейных стоек. Он первопроходец в профессии, и любой вопрос, к которому он прикасается, превращается в золото, – что, разумеется, совсем не успокаивает мои нервы.
Он также известен своим стилем – внешне непринужденным, но напряженным. Я отчетливо чувствую это, когда мы через пару мгновений заходим на площадку. Ту самую, которую я видела по телевизору. Приглушенный свет, пустое пространство и только два одинаковых темно-зеленых бархатных кресла, стоящих друг напротив друга. Справа от меня – черный столик с водой. Такой же стоит и у Джорджа.
Пульс ускоряется, когда Том, прикрепив микрофон к моей рубашке, отходит, оставляя меня наедине с человеком, который вот-вот изменит мою жизнь.
Съемочная группа все время движется вокруг, расставляя камеры и микрофоны в каждом углу. И все же, несмотря на оживленную площадку, ощущение такое, будто здесь только мы с Джорджем.
– Готовы начинать? – спокойным голосом спрашивает он.
Я могу лишь кивнуть.
– Предупреждаю, я обычно довольно серьезен в интервью, – добавляет он. – Под стать атмосфере.
Мои губы дергаются в нервной усмешке, потому что да, он известен именно этим – серьезностью и легкой навязчивостью. Он всегда получает ответ, который ищет.
Господи, на что я согласилась?
Джордж подает съемочной группе какой-то знак, смысл которого я не улавливаю, а затем снова смотрит на меня. Я точно улавливаю момент, когда на его лице появляется маска интервьюера, и меня накрывает короткая волна сожаления – никто не знает, что я здесь. Отсутствие поддержки Джейды на мгновение делает меня слабой, пока я не понимаю: именно поэтому я никому и не сказала.
Я готова принимать собственные решения, не спрашивая чужого одобрения. Я больше не могу использовать Джейду как костыль. Или даже Трэвиса. С ним я чувствую себя в безопасности как никогда раньше, и сейчас я отдала бы что угодно, лишь бы оказаться в его объятиях. Отдала бы что угодно, чтобы закончить разговор, который мы начали в его кабинете. Но если я позволю себе думать о нем, я рассыплюсь, поэтому быстро делаю глоток воды и сосредотачиваюсь на мужчине напротив.
– Пишем, – раздается где-то на площадке мужской голос.
Джордж незаметно показывает мне поднятый большой палец.
Я обещала.
Глава 35
– Эллисон Буччери, – начинает Джордж. Его голос спокоен, как и поза – он расслабленно опирается на подлокотник. Я вижу, что все это отрепетировано и выверено. – Давно не виделись.
Руки, сложенные на коленях, начинают дрожать. Горло болит, когда я пытаюсь заговорить, словно я не делала этого очень давно.
– Здравствуй, Джордж.
Я чувствую себя оленем, ослепленным фарами, хотя пришла сюда по собственной воле. Ладони влажные, и мне кажется, что в этом помещении не хватает кислорода. Они вообще могут открыть окно? На съемочных площадках бывают окна?
– Вы волнуетесь, – вслух замечает Джордж.
В ответ – короткий̆ кивок.
– Вы скрывались шесть лет, – задумчиво продолжает он. – Почему решились выйти именно сейчас?
Картинка расплывается, а в кончиках пальцев появляется гудящая вибрация. Горло сжимается, будто пытаясь защитить меня от слов, о которых я пожалею.
– Вам нужно сделать паузу? – спрашивает Джордж, на мгновение убирая маску интервьюера.
Я отрицательно качаю головой.
– Хорошо. – Он откидывается в кресле, закидывая ногу на ногу. – Когда будете готовы.
Я оглядываюсь – на съемочную группу, все внимание которой приковано ко мне, – и мне отчаянно хочется, чтобы среди них был Трэвис. Будь я честна с самого начала, возможно, так бы и было. Если бы я начала жить подлинной жизнью после отъезда из Калифорнии, как сама себе пообещала, возможно, у нас с ним сейчас была бы спокойная, счастливая жизнь.
Вопрос Джорджа снова звучит у меня в голове, когда я встречаюсь с ним взглядом, и туман в мыслях и в сердце рассеивается ровно настолько, чтобы я смогла ответить.
Почему именно сейчас?
Потому что ложь больше не будет писать мою историю.
– Много лет назад я дала себе обещание, – начинаю я тихо. Но Джордж не просит говорить громче и не перебивает. – Сделать этот мир лучше. Я больше не хочу прятаться за ложью.
Джордж смотрит на меня внимательно.
– Вы говорите о лжи, но в чем именно вы лгали? Кроме смены фамилии на Смит, а это вообще-то не ложь. Это законная процедура.
– Для меня это все равно ощущается как ложь, – возражаю я.
– Почему?
– Потому что я не… – я облизываю губы. – Я никому не сказала, что Смит – не моя настоящая фамилия. Никому не сказала, кто моя семья. Я придумала фальшивую биографию, потому что говорить правду было невозможно. А имя… я сменила его не потому, что хотела. Я изменила его вместе с внешностью, потому что перестала чувствовать себя в безопасности.
– Из-за семьи?
Их угрозы все еще свежи в памяти. Я могу только представить, что они скажут и что сделают, когда увидят это, но сейчас во мне нет ни капли сожаления. Какими бы ни были последствия, я готова их принять. Я заплачу любую цену, если это значит, что я наконец освобожусь от их оков и от своих собственных.
Мой голос звучит громче и увереннее.
– Да.
Джордж некоторое время молчит и лишь смотрит на меня теми самыми пронзительными глазами, которые, клянусь, видят насквозь. Теперь это очевидно – хищник индустрии, скрытый под гладкой поверхностью.
– Где вы были, Эллисон?
– Я уехала из Лос-Анджелеса в девятнадцать лет и перебралась в Техас. Прожила там год. – Я с теплом вспоминаю время, проведенное с сестрой Джейды, но при мысли о том, насколько я тогда была напугана и потеряна, внутри все будто раскалывается надвое. – Мне хотелось увидеть новые места и продолжать искать себя, поэтому я снова уехала. Почти год жила в Нэшвилле, пока кто-то меня не узнал.
– К тому времени вы уже перекрасили волосы?
Я киваю.
– И подстриглась коротко – до плеч. Чуть короче, чем сейчас. У меня всегда были длинные волосы, поэтому я решила, что сильно изменилась.
– Но, как видно, не настолько, раз вас узнали, – замечает он.
– Ну… – я пожимаю плечами. – Почти два года мне удавалось оставаться незаметной, прежде чем кто-то меня узнал. Рано или поздно это должно было случиться.
– Вы говорите об этом так, будто особенно не переживали, потому что ждали этого. И все же вы уехали, как только вас узнали. Почему?
– Я жила в режиме выживания, – впервые признаюсь я вслух. – Я была потеряна и не понимала, что делаю. Я просто хотела, чтобы меня оставили в покое, и переезд казался единственным способом этого добиться.
– Полагаю, за жилье и еду нужно было платить, значит, вам пришлось работать. Где именно вы работали?
– В основном в ресторанах и барах, – отвечаю я, чувствуя, как с каждой секундой напряжение покидает тело. Интересно, на терапии так же? – Администратором в тату-салоне, в книжном магазине – где удавалось устроиться.
– Но такая работа предполагает общение с людьми. Если цель была скрываться и не быть узнанной, это выглядит противоречиво.
– Я окончила школу, но в колледж не поступала, – объясняю я. – У меня есть несколько бухгалтерских сертификатов, но их было недостаточно, чтобы получить работу, о которой я мечтала. Мне приходилось рисковать, чтобы просто иметь крышу над головой.
– Хм, – задумчиво произносит он и меняет позу, опуская ногу на пол. – Вы удивились, когда вас узнали?
Я хмурюсь.
– Я не понимаю вопрос.
– Некоторые сочли бы смену имени и внешности, а затем побег из Лос-Анджелеса несколько… драматичными. Ваши родители известны, но они ведь не звезды первой величины Голливуда.
Я сразу понимаю, что он делает. Вчера ночью я видела на форумах кучу комментариев о том, что смена личности с моей стороны была слишком драматичной. Что никто не узнал бы человека из соцсетей в реальной жизни – тем более спустя годы и уж точно не их подросших детей. Что мне пора перестать раздувать проблему.
– Мое лицо долго показывали в новостях из-за похищения. Люди знали, кто я такая, – говорю я Джорджу, и при воспоминании о Клаудии и том складе в животе неприятно скручивается. – И после этого обо мне еще писали, а родители продолжали выкладывать мои фотографии, пока мне не исполнилось девятнадцать и я не ушла. Возможно, эти люди не совсем неправы, называя меня драматичной. Возможно, спустя столько лет вероятность быть узнанной и правда невелика, хотя это все-таки случилось. Но тогда я была параноиком. Я не видела ситуацию ясно и действовала импульсивно.
– Я вполне это понимаю, – кивает Джордж. – Итак, Нэшвилл – место, где вас все-таки узнали. Куда вы отправились после этого?
– Я переехала в маленький городок в Северной Каролине. Я решила, что при меньшем количестве людей риск быть узнанной ниже. С тех пор я и держалась небольших городов.
– Вы прожили там тоже около года? Пока что это выглядит как закономерность.
– Я хотела уехать от Калифорнии как можно дальше. – Пальцы больше не дрожат, но ладони все еще влажные. – Мэн – самый удаленный от Калифорнии штат. Он всегда должен был стать моей конечной точкой, но до этого я хотела пожить в других местах. Наверное, чтобы испытать самостоятельную жизнь. Набраться уверенности. За пять лет я доехала до Мэна, путешествуя на машине и живя примерно по году в разных штатах.
– Вы так часто переезжали, потому что в глубине души нигде не чувствовали себя в безопасности?
Мишень. Прямо в центр.
– Думаю… думаю, я избегала слишком быстрого прибытия в Мэн, как бы странно это ни звучало. Потому что, оказавшись там, мне пришлось бы по-настоящему строить жизнь. Оседать, искать стабильную работу. И я боялась, что не найду там покоя, хотя именно на него и рассчитывала.
– И нашли? – мягко спрашивает он. – Нашли покой в Мэне?
Лицо Трэвиса вспыхивает в сознании, сдавливая легкие. Его теплые прикосновения. Та безопасность, которую он мне давал. То, как он заставлял меня чувствовать себя значимой, доверяя счета «Логова». То, как он открыл мне свое сердце. То, как правильно было возвращаться домой к нему каждый вечер.
Я нашла в Мэне не просто покой – я нашла жизнь, ради которой хотелось просыпаться.
Горло сжимается, но я все равно произношу:
– Я нашла гораздо больше.
Я нашла любовь. А потом потеряла ее.
Он опирается на подлокотник, подпирая подбородок пальцами.
– Я восхищен, Эллисон. Как такая юная девушка смогла в одиночку объехать всю страну, постоянно опасаясь, что ее узнают? Это должно было быть невероятно изматывающе.
От его понимания мне становится легче.
– Да, но тогда я об этом не задумывалась. Я просто шла вперед, день за днем. Я была слишком молода, чтобы осознавать реальные риски, и думаю… думаю, я бы сдалась, если бы слишком долго размышляла о том, что делаю. И о том, почему меня к этому вынудили.
– Сдалась? – уточняет он. – Что вы имеете в виду?
После того как меня узнали в Нэшвилле, я ненадолго задумалась, зачем вообще пытаться начать новую жизнь, если старая всегда будет идти за мной по пятам. Родители разрушили мое прошлое и мое будущее. Я была наивна, полагая, что у моей истории может быть счастливый конец.
Я никогда не забуду тот вечер. Момент, когда я подумала, насколько просто было бы достать таблетки и…
Тогда мне позвонила Джейда, просто чтобы проверить, как я, и эта мысль исчезла навсегда. А через неделю я записалась на свой первый онлайн-курс по бухгалтерии и снова обрела цель.
Мой голос звучит хрипло.
– Я не хочу об этом говорить.
Джордж кивает.
– Был ли у вас в то время кто-то, кто вас поддерживал? Кому вы могли позвонить?
Я рассказываю ему о Джейде – о том, как мы сблизились еще в школе, и о том, что она и ее муж делали для меня все эти годы.
И я рассказываю ему о Клаудии.
– Ваше похищение потрясло всю страну, – произносит он, словно я могла бы забыть. – В новостях говорили о сети по торговле детьми.
Я тяжело сглатываю.
– Полиция считала, что это так.
– А вы что думали?
Воспоминание о том дне все еще слишком живое – усиленное недавней попыткой взлома и оконным стеклом машины, за которым, как я теперь почти уверена, стоял мой брат.
– Я стараюсь об этом не думать, – признаюсь я. – Это было самое страшное, что когда-либо со мной случалось. То, как та женщина знала все о моей семье, даже не зная их лично. Она была достаточно убедительной, чтобы обмануть двенадцатилетнего ребенка.
– Откуда у Клаудии была эта информация?
У меня есть ощущение, что он знает ответ. Ему нужно лишь, чтобы я его озвучила. Подтвердила и раз и навсегда положила конец домыслам.
Я обещала.
– Моя мать делилась всем в интернете. И до сих пор делится. – Пульс ускоряется. Я впервые говорю о ней не с Джейдой, а перед камерой, которая записывает мои слова для миллионов людей. Она это увидит. И все же, добавляя, я не чувствую ни капли сожаления. – Она выкладывала фотографии со мной и школьными дипломами. На этих снимках было отчетливо видно название школы и мой класс. Для людей без злых намерений, тех, кто просто следит за ней из любопытства, это выглядит безобидно. Но в мире есть зло. Есть такие, как Клаудия. И никогда не знаешь, смотрят ли они.
– Меня всегда это поражало, – буднично замечает Джордж. – Мы делимся в интернете чем угодно, словно это личный дневник. Геолокацией в реальном времени, фотографиями фасадов домов, машин. Мне кажется, мы утратили чувство опасности социальных сетей, потому что постоянно в них находимся. Мы не думаем, что то, чем делимся, может иметь последствия, угрожающие жизни. Но в вашем случае именно так и произошло. Скажите, вашу мать предупреждали после похищения, чтобы она делилась меньшим?
– Полиция просила ее либо выкладывать меньше информации, либо делать это более обобщенно, – вспоминаю я. Джейда говорила ей то же самое. – Но она ответила, что это ее работа, так что…
– То есть ее не волновало, что из-за ее халатности дочь похитили и едва не продали в сеть по торговле людьми, и она продолжила избыточно делиться личным в соцсетях, – завершает он мою мысль.
Руки снова начинают дрожать.
– Что-то в этом роде.
– Вы никогда не давали согласия на свое присутствие в интернете?
– В смысле, она делала мои фотографии и снимала видео, когда я была ребенком, но я не знала, что она с ними делает. Я не знала, что такое социальные сети и сколько людей имеют доступ к информации обо мне. Со временем бесконечные съемки стали раздражать, и… и когда я больше не хотела этого делать, она жутко злилась. Угрожала оставить меня без ужина и говорила, что мы окажемся на улице, если я не буду позировать для ее фотографий, потому что это была ее работа. Я просила ее прекратить, когда стала старше и начала понимать, что происходит.
– Но она не прекратила?
Я качаю головой.
– Какую роль во всем этом играл ваш отец? – следующим спрашивает он. – Его присутствие в соцсетях не такое масштабное, как у вашей матери, но он тоже что-то публикует.
– Мы никогда не ладили с отцом. Он не был ни любящим, ни поддерживающим, ни понимающим. Он никогда не был на моей стороне, хотя знал, что я хочу, чтобы меня оставили в покое. Он говорил, что я должна слушаться мать, потому что она права. Это была ее работа, и именно она приносила деньги. Что мне пора перестать вести себя как избалованная девчонка и делать то, что мне говорят.
Джордж снова закидывает ногу на ногу.
– Знаете, я долгое время тоже задавался вопросом, что вообще происходит с демонстрацией несовершеннолетних в интернете на показ миллионам людей, которые могут смотреть, обсуждать и осуждать. Почему семьи вроде вашей продолжают это делать, когда давно доказано, что интернет уже не так безопасен, как раньше? Когда их спрашивали, некоторые родители отвечали, что, скрывая детей от аудитории, они якобы создают вокруг них опасное любопытство. Что люди будут специально пытаться узнать, как выглядят их дети, а показывая их лица, родители берут контроль над повествованием в свои руки. Как один из таких детей – теперь уже взрослый, – что вы думаете об этом?
Я перебираю пальцы на коленях. Раньше я такого не слышала, но легко могу представить, как это говорит моя мать.
– Я не люблю крайности, – осторожно начинаю я. – Я всегда стараюсь понять обе стороны, и в этом случае… я… я понимаю. Правда. Я понимаю, почему некоторые родители думают, что, показывая детей в сети, делают им одолжение. Хочется верить, что большинство из них поступают так потому, что дети – часть их жизни, потому что они ими гордятся и искренне не считают это опасным. Но при этом это так… так эгоистично. Так безответственно. Интернет небезопасен, как бы мы ни убеждали себя в обратном. Мы все это уже знаем. Совсем недавно девочку едва не похитили, потому что ее мать поделилась адресом дома с сотнями тысяч подписчиков. А потом случилось то, что случилось со мной. Я просто…
– Вначале мать подавала это как что-то веселое. Фотографии и видео сближали нас, и мне это нравилось – пока не перестало. Но дело вот в чем: дети не могут давать согласие на то, чего они не понимают. Они не понимают, насколько опасно, когда их лица, фотографии и уязвимые моменты оказываются в открытом доступе для всех – да и не должны понимать в таком возрасте. Взрослые каждый день сталкиваются с травлей в сети просто потому, что они публичные фигуры, и при этом добровольно подвергают этому своих детей. Зачем? Я понимаю, что ситуация непростая. Но как человек, который был по другую сторону, я хочу, чтобы родители осознали: это может разрушить жизни. Это разрушило мою.
– То есть вы считаете, что показывать детей в интернете все же может быть допустимо? – настаивает Джордж.
– Я здесь не для того, чтобы учить кого-то воспитывать детей. Кто я вообще такая, чтобы это делать? – Мой голос дрожит, когда воспоминания снова накрывают. – Я лишь говорю о том, что родителям стоит дважды подумать о том, чем они делятся. И не больше. Я не считаю безопасным выкладывать дипломы и сертификаты детей с личными данными. Не считаю нужным снимать истерики или другие уязвимые моменты и выкладывать их в сеть – неважно, миллион у тебя подписчиков или сто. Я не считаю справедливым игнорировать ребенка, когда он говорит, что не хочет фотографироваться, и отмахиваться от него фразой, что он ничего не понимает. И я не считаю нормальным, что на собственных детях можно зарабатывать деньги и ни копейки из них не откладывать на образование или будущее.
Джордж хмурится.
– Ваши родители не дали вам никаких денег, когда вы достигли совершеннолетия?
Я сглатываю, потому что, возможно, мне не стоит говорить об этом на телевидении. Но…
К черту.
– У меня нет счета Кугана*, если вы об этом, – говорю я. Говорю миру. – Я не была ребенком-актером, спортсменкой или артисткой, так что родители его не открывали. Насколько я знаю, для детей в соцсетях это не является юридическим требованием. (*Coogan account – это обязательный в США трастовый счёт для детей, которые зарабатывают деньги, чтобы часть дохода была защищена и доступна только после совершеннолетия.)
– Пока что, – произносит Джордж. В его голосе это звучит как обещание.
– Я… – глубокий вдох, Элли. – Я взяла десять тысяч долларов наличными из сейфа родителей перед побегом, потому что не могла рисковать тем, что они будут отслеживать мое местоположение по банковской карте, и у меня не было другого способа получить деньги. Это ощущалось как кража, но эти деньги были и моими тоже. Я помогала их зарабатывать, участвуя в рекламных кампаниях против своей воли.
Джордж качает головой, и в его глазах мелькает тень грусти.
– Вы не воровка, Эллисон. Вы взяли то, что принадлежало вам, потому что это был ваш единственный шанс выжить.
Я ничего не отвечаю. Не могу. Я никому никогда не рассказывала про эти деньги и жила в страхе, что была права с самого начала – что взяла чужое.
– Вы упомянули детей-актеров, – продолжает он. – Вы как-то соотносите себя с ними? Тема эксплуатации и насилия над несовершеннолетними в индустрии развлечений обсуждается уже много лет.
– Мое сердце разрывается за них. Я понимаю, через что они проходят. – Я колеблюсь. – Но при этом считаю, что наши ситуации не совсем одинаковы. Это сложно объяснить. Насколько я понимаю, даже несмотря на то, что проблем еще очень много, закон защищает актеров сильнее, чем защищает нас. Возможно, потому что социальные сети – явление сравнительно новое. Счета Кугана – хороший пример. Я не говорю, что несправедливостей не существует – они, безусловно, есть, – но в случае с соцсетями все иначе.
– В чем именно?
– Ну… помимо разных законов, если смотреть на вещи реально, сколько детей и подростков вообще могут стать актерами? Это очень закрытая индустрия, туда не всем дорога. Социальные сети – совсем другое поле. Любой может стать влиятельным за одну ночь. Любой может выкладывать фотографии и видео своих детей и внезапно стать вирусным. Не нужно проходить кастинги, проверки или быть нанятым крупным каналом. Актерство недоступно большинству, а вот стать медийной фигурой в соцсетях сегодня может кто угодно.
– Именно поэтому я и хотела быть здесь сегодня. Нам нужно защищать детей всеми возможными способами. Индустрия развлечений для меня – темный лес, но я благодарна тем, кто борется за безопасность детей в этой сфере. А вот социальные сети – это то, в чем у меня, к сожалению, есть личный опыт. Я не считаю, что такие разговоры нужно замалчивать. Напротив, мы должны поощрять все больше людей высказываться – вне зависимости от их ситуации. От молчания выигрывают только угнетатели.
В глазах Джорджа вспыхивает чувство, похожее на уважение. А может, это я так отчаянно нуждаюсь в одобрении, в любом сигнале, что это интервью не будет напрасным. Что я не собираюсь разрушить свою жизнь зря.
– То, о чем вы сегодня рассказываете… – начинает он после короткой паузы. – Это душераздирающе. Честно. Не только потому, что это случилось с вами, но и потому, что это происходит с другими детьми прямо сейчас и у них нет возможности это остановить.
– Я очень надеюсь, что это изменится, – искренне говорю я.
– Мы тоже на это надеемся, – мягко отвечает он. – Но неизбежно, когда поднимаются подобные острые темы – особенно если они указывают на халатность и насилие со стороны публичных фигур, – находятся скептики, которые обвиняют жертв во лжи. Кто-то может сказать, что вы пришли сюда ради внимания. Что это всего лишь ваше слово против слова родителей. Что все было не так уж плохо. Что вы преувеличиваете.
Грудь сдавливает – я понимаю, к чему он ведет.
Джордж выпрямляется, ставя обе ступни на пол.
– Именно поэтому вы принесли в студию неопровержимое доказательство.
Он поворачивается и смотрит прямо в одну из камер.
– Чтобы обеспечить себе успешный побег из родительского дома в Лос-Анджелесе, Эллисон Буччери сняла видео, демонстрирующее годы насилия со стороны ее родителей, и пригрозила передать его прессе, если они когда-либо снова с ней свяжутся. Что и произошло – всего несколько дней назад. Компания Eden Productions сейчас покажет вам видео, которое все эти годы защищало Эллисон.




























