Текст книги "Метка сталкера (ЛП)"
Автор книги: К.Н. Уайлдер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 25 страниц)
Глава 11. Окли
Перекрестье моего телеобъектива находит цель, останавливаясь на Зандере Роудсе, когда он выходит из офиса «Sentinel Security Solutions». Никакой маски. Никакого голоса, искаженного телефоном. Плоть и кровь.
И, святые печеньки, что за тело.
Рост под метр восемьдесят пять, завернутый в смертоносную грацию и костюм на заказ, который так облегает его плечи, что у меня пересыхает во рту. Он движется с точностью человека, который знает, сколько места он занимает в мире. Человека, привыкшего оставаться невидимым – до тех пор, пока он сам этого не захочет.
Но теперь–то я тебя вижу, Зандер.
Затвор фотоаппарата щелкает, пока я документирую его движения со своей точки напротив через улицу. Те самые серо–зеленые глаза, что наблюдали за мной через скрытые камеры. Те самые губы, что шептали грязные команды, пока я разваливалась на части.
– Охотник становится добычей, – бормочу я, просматривая снимки на дисплее. Идеально. Четко, как наяву. Уличающе.
Мой телефон вибрирует. Ежечасная проверка Зары. Моя страховка на случай, если эта маленькая операция по наблюдению пойдет наперекосяк. Я попросила ее пинговать меня регулярно, сочинив какую–то смутную историю о слежке за наводкой по делу. Она думает, что я допрашиваю нервного осведомителя. Если я не отвечу в течение пяти минут, она отправит мои координаты в полицию.
Я никогда не говорила ей, чем на самом деле занимаюсь – преследую человека, который вломился в мою квартиру и установил камеры. Ни слова об инциденте с леденцом или встрече в галерее. Никаких объяснений, что я встречаюсь с ним завтра вечером в «Харрингтоне».
Я оставила ее за пределами этого искаженного мира, в который впуталась.
Я фыркаю, засовывая телефон обратно в карман после короткого ответа «Всё ок». Кого я обманываю? Я не сказала Заре, потому что она приковала бы меня наручниками к батарее, прежде чем позволить мне преследовать сталкера и потенциального убийцу по всему Бостону. Не то чтобы слежка за мужчиной, который знает о моей жизни все, была одной из моих лучших идей.
Но вот я здесь.
Возбуждение и адреналин. Классический коктейль для принятия дурацких решений.
Чёрная ауди Зандера отъезжает от обочины, и я встраиваюсь в поток машин, оставляя между нами три автомобиля.
Я крепче сжимаю руль, когда его машина поворачивает налево на Коммонвелс–авеню.
– Это безумие, – бормочу я себе, доставая пакет с кислыми жевательными червячками из бардачка. Сахар попадает в кровь, пока я жую, обдумывая свои оправдания.
Но мне просто нужно знать, с кем я встречаюсь в четверг вечером.
Извилистые улицы вынуждают меня держаться на расстоянии. Его чёрная ауди достаточно заметен, чтобы я могла позволить себе держать две–три машины между нами, не теряя его из виду.
– Ну же, Роудс, куда ты меня ведёшь? – бормочу я, поправляя зеркало заднего вида.
Существует ли грань между журналистским расследованием и одержимостью? Потому что я почти уверена, что перешагнула её где–то между тем, как позволила ему оставить камеры на месте и довела себя до оргазма под его наблюдением.
Я следую за Зандером до современного медицинского центра в Кембридже, весь из блестящего стекла и напыщенной архитектуры.
– Какого чёрта? – бормочу я, объезжая круг в поисках места.
Мозг лихорадочно перебирает возможности. Проблемы со здоровьем? Смертельный диагноз? Желудок сжимается от тревоги, пока я паркуюсь и выдергиваю свой пресс–бейдж из бардачка.
Подожди. Что, если у него ЗППП? В голове проносятся картинки из той презентации о сексуальном здоровье в колледже. Потом я вспоминаю, что у нас никогда не было секса. По крайней мере, не в прямом смысле.
– Через телефон ничем не заразишься, – хотя тот телефонный секс был интенсивнее, чем мои последние три реальных свидания.
Накидываю пресс–бейдж на шею и прихватываю планшет с незанятого стойки. Ничто не делает тебя «своим» в помещении так, как планшет в руках.
В холле Зандер разговаривает с ресепшионистом, и его голос разносится по пространству:
– …Офис доктора Венделла? Я из проверочного комитета медицинского совета.
Я ныряю за фикус, который предлагает ровно ноль реального укрытия. Сотрудник вручает Зандеру карточку с указанием времени приёма, и он направляется к лифтам.
Прячу пресс–бейдж под блузку и подхожу к её стойке с самой профессиональной улыбкой.
– Здравствуйте. Вы только что говорили с моим начальником о том, как найти доктора Венделла. Я его ассистентка, но он забыл сказать мне, на каком этаже.
Н меня смотрят непонимающе.
– Неврологическое крыло на седьмом. Кабинет доктора Венделла – 712.
– Прекрасно, спасибо. – Я направляюсь к лифтам, но тут же разворачиваюсь. – И ещё, на чём специализируется доктор Венделл? Мой начальник любит устраивать мне внезапные проверки.
Она бросает на меня странный взгляд.
– Он главный нейрохирург.
В лифте я нажимаю «7» и роюсь в своей сумке с провизией. Противостояние медицинской тайне требует подкрепления. Разворачиваю шоколадный протеиновый батончик и откусываю большой кусок.
Лифт звонко останавливается на седьмом этаже. Я выхожу, с набитым батончиком ртом, и замираю.
В двадцати футах от меня стоит Зандер, спиной ко мне, с телефоном у уха. Его голос разносится по пустому коридору:
– …Мне нужны эти записи сегодня. Не завтра. Сегодня.
Я прижимаюсь к стене, сердце колотится. Он меня не заметил. Батончик прилипает к нёбу, пока я пытаюсь сглотнуть.
Зандер заканчивает разговор и решительно направляется по коридору, скрываясь за поворотом. Я отсчитываю до десяти, прежде чем отлипнуть от стены и последовать за ним, прижимая планшет к груди как щит.
Кабинет 712, сказала она.
Я заглядываю в окошко двери. Зандер перемещается по кабинету: изучает дипломы на стене, компьютер, картотечный шкаф. Потом он засовывает руку в карман и достаёт что–то маленькое – камеру, точно такую же, как те, что я нашла у себя в квартире.
Дыхание перехватывает, когда он устанавливает её над книжным шкафом, направив объектив на стол. Вторую он помещает за рамку с фотографией, третью – в кашпо с растением.
Дело не в проблемах со здоровьем. Он не пациент.
Он охотится.
Это осознание накрывает меня словно ледяной водой. Тот самый мужчина, что следил за мной, теперь взял на прицел этого нейрохирурга. Но почему? Что их связывает? Или Зандер просто так и живёт – подглядывает за людьми через скрытые камеры с какой–то своей извращённой целью?
Зандер замирает у компьютера Венделла, вставляет USB–накопитель и набирает что–то на клавиатуре. Его лицо сосредоточено, напряжённо, лишено эмоций, пока он получает доступ к тем секретам, что хранит этот врач.
В коридоре раздаются шаги. Резкие, уверенные щелчки каблуков по плитке. Сердце подскакивает к горлу. Кто–то идёт.
Я прижимаюсь к стене рядом с дверью, молясь, чтобы Зандер не взглянул в окошко. Шаги становятся громче. Ближе.
– Доктор Венделл? – раздаётся женский голос. – Ваша трёхчасовая запись пришла раньше.
Чёрт.
В кабинете Зандер замирает, пальцы всё ещё на клавиатуре. Он резко поворачивает голову к двери – ко мне.
Я перебегаю через коридор, всё ещё сжимая в руке шоколадный протеиновый батончик, и влетаю в женский туалет. Дверь захлопывается за мной как раз в тот момент, когда я слышу, как дверь кабинета Венделла открывается.
– Прошу прощения, – говорит Зандер. – Доктор Венделл вышел. Попросил меня обновить программное обеспечение для расписания.
– О! Я не знала, что сегодня здесь IT–специалисты.
– Просто плановое обслуживание. Уже всё готово.
Моё сердце стучит так громко, что я уверена: они слышат его через дверь туалета. Я прижимаю ухо к прохладной поверхности, стараясь не пропустить ни слова.
– Что ж, я сообщу доктору Венделлу, что вы были здесь, мистер...?
– Джонсон. И не нужно ему ничего говорить. Он знает, что я здесь.
Я закатываю глаза. Джонсон? Серьёзно? Мужчина, взломавший офшорные счета, не смог придумать псевдоним получше?
Дверь туалета толкает меня в лицо, заставляя отшатнуться назад. Медсестра в синей медицинской форме с удивлением смотрит на меня, заходя внутрь.
– Извините, – бормочу я, потирая лоб, в который ударила дверь. – Я просто... проверяла дверь на... скрип.
Она смотрит на размазанный шоколадный батончик в моей руке, затем на мой пресс–бейдж, потом снова на моё лицо.
– Это новая методика, – говорю я с полной серьёзностью.
Медсестра осторожно проходит мимо меня к кабинкам, бросая универсальный взгляд «пожалуйста, не убивай меня в этом туалете».
Я выглядываю за дверь. Коридор пуст. Зандер, должно быть, ушёл.
Я бросаюсь к лифту, яростно нажимая кнопку «вниз», словно это может заставить его приехать быстрее. Двери с шипом открываются, и я почти валюсь от облегчения, обнаружив его пустым.
В холле я замечаю широкие плечи Зандера, исчезающие в раздвижных дверях.
Я следую за ним из медицинского центра, пригибаясь за мерседесом, когда он останавливается проверить телефон.
Холодный февральский воздух обжигает щеки, но я почти не замечаю этого. Мозг лихорадочно прокручивает вопросы о том, чему я только что стала свидетелем. Оборудование для наблюдения в кабинете нейрохирурга. Несанкционированный доступ к компьютеру. Те же методы, что он использовал против меня.
Машина Зандера направляется в Сомервилл, и я следую за ним. Консультант по безопасности. Член клуба. Взломщик квартир. А теперь... что? Промышленный шпионаж против медиков?
Я бросаю взгляд на свои испачканные шоколадом пальцы на руле и понимаю, что всё ещё сжимаю остатки моего протеинового батончика. Я швыряю его на пассажирское сиденье, где он с глухим стуком приземляется на мою коллекцию оборудования для наблюдения.
– Что ж, – бормочу я себе, – по крайней мере, не только я стала жертвой преследования со стороны самого завидного крипера Бостона.
Ауди резко поворачивает направо, и я следую на почтительной дистанции, гадая, куда же приведёт меня этот странный день. Двадцать минут спустя я получаю ответ, когда Зандер заезжает на огромную парковку.
Он паркуется у магазина «Harbor Hardware» – огромного склада–маркета, где между рядами достаточно места, чтобы следовать за ним, не будучи замеченной. Я хватаю корзину для маскировки и следую за ним на расстоянии. Он движется целенаправленно, сверяясь со списком на телефоне.
В отделе организации хранения он выбирает прочную полиэтиленовую плёнку. Такую, что используют для малярных или строительных работ. Не один рулон, а три больших. Мой журналистский мозг автоматически вычисляет квадратные метры. Достаточно, чтобы покрыть комнату. Или завернуть что–то большое.
Например, тело.
Я сглатываю ком в горле, прячась за стеллажом с электроинструментами, когда он бросает взгляд в мою сторону. Он добавляет в тележку толстый верёвку – прочную, морскую, не декоративную. Метров шесть, не меньше.
Когда он направляется к кассе, я бросаю свою пустую корзину и бегу к машине, сердце колотится. Я наблюдаю через лобовое стекло, как он грузит покупки в багажник.
Мой телефон вибрирует.
Зара: Всё в порядке?
Я: Пока дышу.
Зандер выезжает с парковки, и я следую за ним на почтительной дистанции. Он едет на другой конец города и паркуется у магазина «Beacon Building Supply». Умно. Разные магазины – никто не запомнит парня, который разом скупил все принадлежности для убийства.
Потому что это они и есть, верно? Принадлежности для убийства. Это осознание оседает в животе холодной тяжестью.
Но больше всего меня беспокоят зеркала. Какому убийце нужны индивидуально нарезанные отражающие поверхности?
Внутри я следую за ним в отдел с зеркалами, где он выбирает несколько больших отражающих стекол – достаточно, чтобы создать эффект комнаты смеха. Он консультируется с сотрудником, чтобы их нарезали по специфическим размерам. Я делаю вид, что изучаю сантехнику, напрягая слух, чтобы услышать их разговор.
– …нужно, чтобы они отражали под точными углами, – объясняет Зандер. Сотрудник кивает, нанося разметку на стекло.
На кассе он платит наличными. Еще один красный флаг. Никакого цифрового следа.
Вернувшись в машину, я засовываю в рот горсть шоколадных крендельков, пытаясь осознать происходящее. Мои журналистские инстинкты кричат, что это нечто важное, но инстинкты выживания шепчут, что мне нужно бежать, а не идти, в противоположном направлении.
Кто для него доктор Венделл? Мишень? Или нечто большее?
Желудок сжимается от ужаса, пока я наблюдаю, как Зандер загружает дополнительные принадлежности в багажник. Коллекция складывается в тревожную картину. Это не инструменты случайного убийцы, а кого–то, кто подходит к убийству как к форме искусства или научному эксперименту.
Я съезжаю ниже в кресле, когда Зандер проходит к водительской стороне своей машины.
Я вцепляюсь в руль, не в силах следовать дальше. Руки дрожат. Мысли путаются. Я следила за Зандером весь день и нашла красные флаги размером с Массачусетс.
Полиэтиленовая пленка. Веревка. Зеркала на заказ. Оборудование для наблюдения.
– Может, он делает ремонт в ванной, – шепчу я, но даже для моих ушей эта шутка звучит фальшиво. – Или, может, он солгал мне, что не является Галерейным Убийцей.
Я освещала достаточно убийств, чтобы распознать приготовления, когда вижу их. Меня тошнит, когда последствия окутывают меня, словно саван. Мужчина, с которым я переписывалась, тот, кто видел меня голой через скрытые камеры, собирает припасы, чтобы кого–то убить.
Доктор Малкольм Венделл. Главный нейрохирург.
В памяти всплывают обрывки из предыдущих дел. Три состоятельных коллекционера произведений искусства, найденные мёртвыми за последние восемь месяцев, каждый инсценирован в сложных табличках, имитирующих известные картины.
Галерейный Убийца. Дело, которое привело меня в Ассоциацию джентльменов Бэкон Хилл.
Каждая жертва была отравлена, а затем размещена после смерти с дотошным вниманием к художественным деталям.
Я хватаю ноутбук с пассажирского сиденья и открываю файл по Убийце из Галереи. Фотографии тщательно инсценированных мест преступления соседствуют с подробными заметками о роде занятий жертв, их связях и художественном значении их посмертных сцен. Я ищу любые упоминания о докторе Венделле – любую связь с предыдущими жертвами или миром искусства.
Ничего.
Жертвы Галерейного Убийцы были богатыми коллекционерами. Доктор Венделл не подходит под профиль. Он нейрохирург, а не покровитель искусств. Его имя никогда не фигурирует в моих следственных записях.
Я открываю записи медицинского совета, ищу любые отчёты о проступках Венделла. Две жалобы, поданные три года назад, обе отклонены. Ещё одна год назад. Что–то насчёт экспериментальных процедур. Неадекватные процессы согласия. Достаточно, чтобы вызвать вопросы.
Я смотрю на фотографии с каждого места преступления Галерейного Убийцы. Тщательное позиционирование тел. Символический реквизит. Художественное заявление, которое, казалось, заключало в себе каждое убийство. Затем я сравниваю это с тем, что только что видела в покупках Зандера.
Прозрение озаряет меня, словно физический удар.
Зандер – не Галерейный Убийца.
Он другой хищник.
Галерейный Убийца превращает смерть в искусство. Зандер планирует нечто иное – нечто, требующее наблюдения, зеркал и сдерживания.
Мои пальцы замирают на клавиатуре, когда приходит очередное осознание.
Два разных убийцы, оба связанные с Ассоциацией джентльменов Бэкон Хилл? Невозможное совпадение. В этом клубе происходит нечто большее, нечто за пределами богатства и привилегий. Закономерность, которую я только начинаю видеть.
Сколько убийц может приютить один эксклюзивный клуб? Этот вопрос леденит мои жилы, когда я вспоминаю множество мужчин, которых сфотографировала на входе.
Я думала, что охочусь на Галерейного Убийцу. Теперь я застряла между двумя разными монстрами, а встреча в «Харрингтоне» маячит передо мной, словно смертный приговор.
Я завожу машину, чувствуя, как рёв двигателя соответствует моему внутреннему смятению. Мои журналистская этика кричит мне, чтобы я позвонила в полицию, сообщила о том, что видела. Рациональная часть моего мозга прекрасно знает, что скажут детективы, если я явлюсь в участок.
– Дайте–ка я уточню, Новак. Вы хотите, чтобы мы расследовали действия человека за покупку хозяйственных товаров? Потому что вы считаете, что он планирует убийство, основываясь на... какой именно улике?
Мои пальцы барабанят по рулю, пока я смотрю на пустое парковочное место, где только что была ауди Зандера. Что я им скажу? Что я следила за мужчиной, который наблюдал за мной через камеры, которые я сама позволила оставить в своей квартире? Что мы обменивались откровенными сообщениями? Что я встречаюсь с ним завтра на крыше?
Они либо выставят меня из участка со смехом, либо запрут в психушке для обследования.
Мне нужны реальные доказательства. Фотографии принадлежностей для убийства недостаточно. Любой может заявить, что они для ремонта. Мне нужны неопровержимые улики, связывающие Зандера с планом убийства, прежде чем кто–то воспримет меня всерьёз.
Правда в том, что я перестала доверять официальным каналам с той самой минуты, как они объявили моего отца коррумпированным, а мать – сопутствующим ущербом. Деньги и влияние Блэквелла манипулировали системой, которая должна была защищать нас. Та самая система, что проигнорирует мои предупреждения о Зандере.
– Чёрт, – шепчу я, ударяя кулаком по рулю.
Я могла бы напрямую спросить у Зандера. Выложить все карты на стол во время нашей ночной встречи. Но в памяти всплывает образ той верёвки и полиэтиленовой плёнки, и меня накрывает холодная волна самосохранения. Если я раскрою, что следила за ним, наблюдала за ним, что помешает ему добавить меня к тому, что он запланировал для доктора?
Я могла бы уйти. Удалить его номер. Убрать камеры. Сменить квартиру. Изменить имя.
– Что, если... – говорю я вслух в пустой машине, и мысль кристаллизуется во что–то конкретное и ужасающее. – Что, если я использую это?
Идея озаряет мой мозг, словно гроза. Зандер явно не любитель. У него есть навыки. Наблюдение, взлом и проникновение, дотошное планирование. Он уже предоставил информацию о Блэквелле, которую я не могла раскопать за годы расследования.
Сердце колотится о рёбра. Это то мышление, из–за которого журналистов увольняют. Или убивают. Или и то, и другое.
Но после десяти лет тупиков и уничтоженных улик, свидетелей, которые исчезают, и зацепок, которые испаряются, потраченных впустую лет, когда традиционные методы потерпели неудачу... Блэквелл остаётся неприкосновенным за своей стеной из денег и влияния.
Я играла по правилам, а правила защищали виновных.
Мой палец замирает над кнопкой экстренного вызова на телефоне.
Один звонок. Это всё, что нужно.
В журналистской школе нас учили сообщать, а не судить. Наблюдать, а не участвовать.
Я убираю телефон в карман, так и не набрав номер.
Завтра в «Харрингтоне» я посмотрю в глаза убийце и попрошу его о помощи.
Глава 12. Зандер
Окли выходит на крышу отеля «Харрингтон» так, словно она им владеет, силуэт на фоне бостонского горизонта – темная богиня, обозревающая свои владения. Я наблюдал за ней неделями, и всё же от этого зрелища у меня перехватывает дыхание. Она не знает, что я пришел на двадцать минут раньше, чтобы увидеть этот момент.
Ветер играет её волосами, пока она осматривается, её глаза скользят по пространству с тщательной точностью добычи, которая знает, что на неё охотятся.
И всё же, когда она пересекает крышу, обрамлённая сверкающим горизонтом Бостона, словно героиня нуарного фильма, мой мозг отключается, переходя к самой примитивной программе. Она бы чертовски великолепно смотрелась на коленях.
Дыхание застревает у меня в груди от этой мысли, резкой и непрошеной, а мой член напрягается в брюках, словно у него есть собственный разум. Я стискиваю зубы, загоняя мысль обратно в тёмный угол мозга, куда я уже затолкал все остальные грязные фантазии о ней.
На тридцать втором этаже над Бостоном огни города раскинулись под нами словно доска возможностей или карта места преступления – в зависимости от вашей точки зрения. Я использовал эту крышу и раньше. Однажды – для наблюдения за целью в здании напротив, в другой раз – чтобы покончить с коррумпированным судьёй, который считал себя неприкосновенным.
Но никогда – для этого. Никогда для чего–то, отчего у меня потеют ладони, словно мне снова тринадцать, и я приглашаю Мелиссу на танец, щеголяя неудачным сочетанием брекетов и голоса, ломающегося на середине фразы.
«Так, только без странностей», – инструктирую я себя. Пожизненная привычка, выращенная в пустых особняках, где разговор с самим собой был единственным доступным общением. «Просто будь нормальным. Что бы это ни значило».
Я выхожу из тени с театральностью придурка, которым и являюсь. Её плечи напрягаются, затем расслабляются, когда она узнаёт меня. Я снова в маске – чёрной и обтекаемой, закрывающей всё от носа и выше. Мой рот открыт, что кажется тактической ошибкой, когда она продолжает смотреть на него так, словно вычисляет точное давление, необходимое, чтобы прикусить мою нижнюю губу.
Нет ничего, чего я хотел бы больше.
– Я не была уверена, что ты придёшь, – говорит она, её голос несётся по ветру.
– Я всегда выполняю свои обещания. Её губы приоткрываются – ровно настолько, чтобы я представил, каково это – чувствовать их, скользящими вниз по моей груди и обхватывающими мой член, пока я вхожу в её рот.
Господи, я – ходячее клише мужской развращённости. Что дальше? Отправлю неприличное фото и назову её «деткой»?
Прекрати. Думать. Об. Этом.
Я переминаюсь с ноги на ногу, но это движение никак не облегчает давление, нарастающее в брюках. Маска, которую я ношу, кажется удушающей – не потому, что закрывает лицо, а потому что закрывает недостаточно. Она видит мой рот. Мою линию подбородка. То, как сжимается горло, когда я сглатываю. Она наблюдает за мной слишком пристально, и это разрушает каждую крупицу оставшегося у меня самообладания.
– Симпатичная маска, – говорит она, её губы изгибаются в лёгкую улыбку. – Это для анонимности или для драматизма?
– Маска служит нескольким целям, – говорю я, наклоняя голову так, словно у меня всё под контролем, а не вычисляю, сколько шагов потребуется, чтобы прижать её к ближайшей стене. – Защита личности, драматический эффект и поддержание мистичности. – Я наклоняюсь ближе, понижая голос. – Некоторые вещи лучше оставлять воображению.
Я не говорю ей, как благодарен за эту скрытность. Как маска прячет покраснение моих щёк. Пусть думает, что под ней скрывается нечто опасное, а не неуклюжий сталкер, который выучил её расписание вплоть до предпочитаемых перерывов в туалете.
Она смеётся, и звук пролетает сквозь меня, словно пуля, нашедшая цель. Когда этот смех направлен на меня, из–за меня – это словно кто–то включил схему, о которой я и не подозревал.
– Ты странный, – говорит она, изучая меня, словно я экзотическое животное, которое только что совершило нечто увлекательное.
– В курсе, – сухо отвечаю я. – Это часть моего обаяния.
– Да, это так.
Она делает шаг ближе, каблуки её ботинок отчётливо стучат по бетону. Её движения выверены, продуманы, но не несут в себе угрозы. Скорее, она пробует воду – проверяет, насколько может приблизиться, прежде чем я брошусь прочь. Спойлер: я не брошусь прочь.
– Зачем ты захотел встретиться снова? – спрашивает она, склонив голову. – В твоём сообщении не было конкретики.
Потому что я не могу перестать наблюдать за тобой. Потому что я начинаю гадать, не ты ли единственный человек на этой проклятой планете, кто способен понять меня. Потому что я опасно близок к тому, чтобы нарушить каждое правило, которое когда–либо соблюдал, лишь бы ты оставалась на моей орбите.
– Ты расследуешь нечто интересное. Я расследую нечто интересное. Подумал, что можем обменяться мнениями, – говорю я так, словно не отслеживал её перемещения с одержимостью все эти недели. – У меня есть для тебя ещё кое–какая информация.
– Досье на Блэквелла, которое ты мне передал, было потрясающим, – Окли прислоняется к ограждению крыши с непринуждённой уверенностью. – Не то, что мог бы собрать любитель.
Я позволяю себе кивнуть в знак признания.
– У меня есть определённые навыки. В основном бесполезные, вроде запоминания числа «пи» до сотого знака или знания, сколько времени тебе требуется, чтобы дойти от своей квартиры до кофейни на Тримонт–стрит. Но иногда проскальзывает и нечто практичное.
– Например, убивать людей, избежавших правосудия?
Чёрт. Чёрт. ЧЁРТ.
Это ловушка. Должно быть. Никто не начинает такой разговор без скрытого мотива. Но Окли Новак не задаёт вопрос. Она констатирует факт – так, словно знает, что это правда.
Каким–то образом моё лицо остаётся совершенно неподвижным. Выражение не меняется, тело не напрягается, дыхание остаётся ровным. Внутри же одновременно воют все системы тревоги, что я когда–либо устанавливал.
Как она вообще может знать? Я был дотошен. Безупречен. Никаких связей, никаких шаблонов, никаких улик. Мы – призраки. Невидимы, не отслеживаемы. Мы «Бойцовский клуб» в мире убийств. Первое правило клуба – никто не говорит о клубе. Никогда.
Второе правило – не влюбляться в любопытных журналисток с тягой к самоубийству и ногами, от которых забываешь собственное имя.
Я смеюсь.
– Весьма серьёзное обвинение, – говорю я, делая голос лёгким, развлечённым. – Что дальше? Я тайный Супермен? Зубная фея? Тот, кто разрабатывает пластиковую упаковку, которую невозможно вскрыть без промышленных ножниц?
– Я знаю, что права.
– Я говорил тебе, что я не Галерейный Убийца, – говорю я.
Она подходит ближе – настолько, что я чувствую лёгкую сладость того, что она ела последним. Определённо те кислые жевательные червячки, что она держит в ящике стола, в третьем отделении справа. Те, что она заедает в стрессе, когда работает в сжатые сроки, сначала скручивая их пальцами, а затем откусывая им головы.
Не то чтобы я наблюдал за ней так пристально. Это было бы жутко. А я не маньяк. Я просто... ориентирован на детали.
– О, я тебе верю, – говорит она, и её голос опускается до чего–то среднего между шёпотом и вызовом. – Ты не Галерейный Убийца. Но ты никогда не говорил мне, что не убийца.
Я снова смеюсь, но звук этот – пустой. Смех человека, который только что осознал, что стоит на тонком льду в свинцовых ботинках.
– Интересная теория, мисс Новак. Я частный детектив. Я выслеживаю людей. Собираю информацию. – Я указываю на папку с делом Блэквелла. – Это то, чем я занимаюсь. Это, и, по–видимому, теперь экзистенциальные кризисы на крышах с красивыми журналистками, которые считают меня убийцей.
Она даже не моргает.
– Ты выслеживаешь людей, которые заслуживают наказания. А потом они исчезают.
Ночной воздух превращается в бетон в моих лёгких. Я не могу дышать. Она не задаёт вопросы – она констатирует факты с абсолютной уверенностью. Я никогда не чувствовал себя более обнажённым, а на мне, блин, маска.
– Большинство людей, – выдавливаю я, – побежали бы в противоположную сторону, если бы поверили в то, что ты говоришь.
– Я не большинство людей. – Она делает шаг ещё ближе, вторгаясь в тщательно выверенное личное пространство, которое я держу между собой и остальным человечеством. – И ты тоже.
– Что тебе нужно?
Её глаза не отрываются от моих, выискивая что–то за мой маской.
– Я хочу, чтобы Ричард Блэквелл ответил за то, что он сделал с моими родителями. Я хочу справедливости, которую система мне не даст.
Пазлы складываются в тошнотворно ясную картину. О. О, нет. Это не обвинение. Это приглашение на работу.
– Мне нужна твоя помощь, – говорит она. – Он защищён. Неприкосновенен через обычные каналы. Я потратила десять лет, пытаясь собрать достаточно улик, чтобы уничтожить его. – Её голос прерывается. – Он убил моего осведомителя. Он убьёт любого, кто приблизится.
– Так твоё решение – найти кого–то, кто убьёт его за тебя?
– Моё решение – вовремя признать, когда мои методы не работают. Найти кого–то с... уникальным набором навыков. – Она делает вдох, затем протягивает руку, её пальцы касаются моего предплечья. Прикосновение посылает электрический разряд по моей коже. – Кого–то, кому я доверяю.
Мне следовало бы распознать в этом возможную ловушку. Вместо этого в моей груди разворачивается что–то незнакомое. Что–то, что заставляет меня хотеть сражаться за неё с драконами, что абсурдно, ведь я не рыцарь. Я и есть дракон.
– Ты просишь меня убить Ричарда Блэквелла? – я прямо озвучиваю невысказанную просьбу.
– Я прошу тебя помочь мне добиться справедливости, – поправляет она, хотя мы оба знаем, что это просто игра в слова. – Такой справедливости, которую система никогда не обеспечит. – Её пальцы скользят вверх по моей руке, прожигая дорожки на коже. – И я прошу тебя, потому что... когда я рядом с тобой, что–то происходит. Что–то, что я не могу объяснить. И твои глаза говорят мне, что ты прекрасно понимаешь, о чём я.
– Тебя тянет к человеку, которого ты считаешь убийцей? – спрашиваю я. – Тебя это не настораживает?
– Должно бы, – признаёт она, не отводя взгляда. – Но ты меня не пугаешь. Должен бы, но не пугаешь. – Она делает шаг ближе. – Я никогда не чувствовала себя в большей безопасности, чем рядом с тобой, и в этом нет ни капли смысла.
Я изучаю её лицо в поисках признаков манипуляции или обмана, но нахожу лишь сырую решимость, подкрашенную уязвимостью. То же выражение, что я видел через камеры наблюдения, когда она работала далеко за полночь, преследуя зацепки, всегда ведущие в тупик.
– Это только из–за Блэквелла? – Мне нужно знать. – Ты здесь, ты заинтересована только потому, что хочешь, чтобы я убил за тебя?
Она качает головой, прядь волос спадает на лицо. Мои пальцы дёргаются от желания убрать её.
– Нет. Я бы лгала, если бы сказала, что это не часть причин, но... – Её взгляд падает на мои губы, затем возвращается к глазам. – Я никогда не встречала никого похожего на тебя. Никогда не тянуло к кому–то так, как к тебе. Это одновременно пугает и волнует меня. Ты заставляешь меня помнить, что я жива.
Общество Хемлок существует, потому что мы сохраняем дистанцию, не формируем связей, не позволяем себе личных обязательств за пределами нашего клуба. Мы сами выбираем цели, мы никогда не берём сторонние заказы, мы не становимся киллерами по найму. И вот я здесь, уже нарушаю эти правила, уже слишком вовлечён в женщину, которая станет либо моей погибелью, либо спасением.
– Ты понимаешь, о чём просишь? – Мне нужно быть уверенным.
– Да. – Без колебаний.
– Почему ты думаешь, что я это рассмотрю? – Мне нужно услышать, как она это скажет.
– Блэквелл – именно тот тип людей, на которых ты уже охотишься, – говорит она, усиливая нажим. – Я просто указываю тебе на него раньше, чем это случилось бы само собой.
