Текст книги "Метка сталкера (ЛП)"

Автор книги: К.Н. Уайлдер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 25 страниц)

Маркер ощущается лёгким между пальцами, его кончик скрипит по его коже, пока я рисую линию разреза. Мой почерк всегда был ужасен. Моя учительница в третьем классе предложила карьеру врача именно по этой причине. Иронично, что я наконец–то применяю её предложение. Хотя сомневаюсь, что именно эта медицинская процедура была у неё в виду, когда она предлагала мне заняться здравоохранением.

Я разворачиваю стерильный скальпель, поднимая его, чтобы поймать свет.

– Лезвие номер пятнадцать. Ваше предпочтение для начального разреза скальпа. Острее одиннадцатого, точнее двадцать второго. – Лезвие зависает над его головой. – Хотя полагаю, вы никогда не испытывали его с этой перспективы.

Кровь сочится из разреза, яркая на его бледной коже. Я прижимаю марлю, ровно настолько, чтобы очистить поле зрения, не прекращая процедуру.

– Вы сказали сыну Анны Петрович, что её потеря памяти – прогрессирующий симптом её состояния. – Я размещаю гомеостаты вдоль линии разреза. – Но мы оба знаем, что вы намеренно повредили её гиппокамп. Вы хотели увидеть, сможет ли ваша техника обратить это вспять. Спойлер: не смогла.

Кожа отворачивается, обнажая сияющую белизну его черепа под ней. Я тянусь к дрели, устанавливая подходящую фрезу.

Мороз пробегает по спине, инстинктивное предупреждение, которое я научился не игнорировать. Мои глаза мечутся к зеркалам, выискивая любую нестыковку в бесконечных отражениях. Дверь всё ещё закрыта, жалюзи опущены. Никаких камер. Они были отключены несколько дней назад. Пространство защищено. Так и должно быть.

И всё же я не могу отделаться от ощущения чего–то… будто что–то... кто–то – находится за гранью моего восприятия. Мои пальцы сжимают дрель так, что костяшки белеют, а гул её мотора кажется неестественно громким в звенящей тишине.

– Временная паранойя, – бормочу я, расправляя плечи, чтобы развеять ощущение. – Естественный побочный эффект повышенной адреналиновой реакции во время интенсивной концентрации.

Я возвращаюсь к поставленной задаче, приставляя дрель к обнажённому черепу Венделла. Визг мотора заполняет комнату, пока я создаю первое трепанационное отверстие именно там, где он получил доступ к мозгу Хорхе Веги. Глаза Венделла следят за движением, он осознаёт происходящее. Лекарство не даёт ему почувствовать всю боль, но когнитивная осведомлённость остаётся нетронутой. Именно так, как планировалось.

– Что посеешь, то и пожнёшь, Доктор. – Дрель вгрызается в кость, обнажая пульсирующую твёрдую мозговую оболочку. – Хотя в вашем случае, это скорее «что прорежешь вокруг».

Я отступаю, любуясь своей работой. Костный лоскут отделяется с влажным присвистом, обнажая блестящее розовато–серое вещество под ним. Мозг доктора Венделла – вместилище его гения и его жестокости – пульсирует в такт сердцебиению. Прекрасный, в своём роде.

– Вот она, – шепчу я, наклоняясь ближе. – Префронтальная кора. Место моральных суждений, контроля над импульсами и способности принимать решения. Ваша, кажется, структурно нормальна, что означает – ваши действия не были результатом опухоли или травмы. Просто чистый, беспримесный выбор.

Глаза Венделла закатываются, прикованные к зеркалу, что я расположил над ним. Есть что–то поэтичное в том, чтобы заставить его стать свидетелем собственного вивисекционного вскрытия.

Я выбираю деликатный зонд со своего подноса, поднимая его для его осмотра.

– Он похож на инструмент, что вы использовали на Майкле. Ваши заметки упоминали «минимальное повреждение тканей», но фотографии вскрытия рассказали другую историю. – Я располагаю зонд у края его обнажённого мозга. – Интересно, каков ваш порог повреждения тканей изнутри?

Зонд входит с удивительной лёгкостью. Мозговое вещество оказывает так слабо сопротивляется, словно входишь в плотный заварной крем. Тело Венделла бьётся в ограничителях, его приглушённые крики вибрируют сквозь кожаный кляп.

– Увлекательная реакция. – Я корректирую угол. – Это откликается ваша миндалина на экстремальный страх. Тот же страх, что чувствовали ваши пациенты, просыпаясь с необъяснимыми дефицитами.

Его веки трепещут, пытаясь закрыться от ужаса.

– А, – я склоняю голову. – Вы пытаетесь сбежать. Не физически, конечно – вы знаете, что это невозможно. Но ментально. Вы думаете, что если закроете глаза, то сможете притвориться, что этого не происходит. Увлекательно.

Я тянусь к скальпелю поменьше, предназначенному для тонкой, точной работы.

– Позвольте помочь вам с этим.

Двумя точными разрезами я рассекаю мышцы, контролирующие его верхние веки. Нежная ткань расходится под лезвием, кровь заливает его глаза, словно багровые слёзы. Рассечённые мышцы оттягиваются, оставляя его глаза перманентно открытыми, вынужденными наблюдать каждый момент его собственного вскрытия.

– Вот так. Гораздо лучше. Теперь ты можешь оценить мою технику. – Я промокаю кровь марлей. – Не беспокойся о моргании – солевая капельница, что я поставил, сохранит твои роговицы влажными. Я не монстр.

Я смеюсь над своей шуткой. Широкие, не моргающие глаза Венделла следят за моими движениями, не в силах избежать вида его собственного обнажённого мозга, отражающегося со всех сторон.

– Знаешь, большинство людей никогда не видят свой собственный мозг. Ты должен поблагодарить меня за эту образовательную возможность. – Я располагаю другой зонд у височной доли. – Следующая часть может затронуть твои речевые центры. Сложно сказать точно – мозги так индивидуальны, не правда ли? Именно это делает твои исследования такими этически проблематичными.

Я применяю лёгкое давление, наблюдая, как лёгкие судороги пробегают по его лицевым мышцам.

– Упс, это была моторная кора. Моя ошибка. – Я убираю зонд. – Знаешь, для того, кто провёл карьеру, копаясь в сером веществе других людей, ты, кажется, расстроен, когда это делают с тобой. Перспектива – это всё, не так ли?

Взгляд Венделла цепляется за зеркала, его отражение раскалывается на бесконечные версии самого себя. Каждая – в ловушке, скованная, окружённая лицами его жертв. Его дыхание становится более прерывистым, пока он переводит взгляд, не находя спасения от умноженных ужасов.

Зонд замирает между моими пальцами, нависая над пересечением разрезов, когда приглушённый стук нарушает тишину. Я замираю, склоняя голову к звуку.

Доносится шаркающий звук из–за большого канцелярского стола, что я придвинул к стене ранее. Что–то мягкое, но отчётливое – ткань о ковёр, сдержанный шёпот контролируемого дыхания.

Здесь кто–то есть.

Я замираю, бесшумно кладя зонд на поднос. Одна рука тянется к пистолету, оставленному там ранее, пальцы обхватывают знакомую рукоятку. Его вес успокаивает, запасной вариант, на который я надеялся не понадобиться, но всё же подготовил.

Все чувства обостряются. Воздух становится холоднее на коже, пока адреналин заливает мою систему. Приглушённые хныканья доктора Венделла стихают в фоновый шум, пока я полностью фокусируюсь на столе.

Вот он снова. Малейший звук смещения, почти незаметный. Кто–то очень старается оставаться тихим и не совсем преуспевает.

Я поднимаю пистолет и снимаю с предохранителя. Мягкий щелчок звучит громко в напряжённой тишине комнаты.

– Знаешь, чего никогда не говорят о нейрохирургии своими руками? – говорю я, продвигаясь по периметру комнаты. – Абсолютный бардак, который она создаёт. Моя ванная сегодня будет выглядеть как место преступления. Вообще–то, технически так и будет, так что, полагаю, это уместно. Вещи, которые не покрывают в ютуб–туториалах, я прав?

Ещё три шага, чтобы очистить угол обзора до стола. Держа пистолет наготове, я сканирую пол в поисках теней, что могут выдать позицию нарушителя.

– Позволь мне сначала поставить музыку. Ничто так не усиливает краниальное исследование, как немного Моцарта. Или ты предпочитаешь что–то более современное? Ты производишь на меня впечатление фаната Тейлор Свифт. Без осуждения. У меня есть целый плейлист «Песни для уничтожения моральных уродов». В основном инди–поп, на удивление бодрый для темы.

Я теперь у края стола, пистолет поднят, готовый развернуться. Один глубокий вдох.

Я поворачиваюсь, проводя оружием по контролируемой дуге к источнику звука.

Глава 18. Окли

Я приседаю за столом, колени сводит от долгого нахождения в одной позе. Желудок сжимается от каждого влажного, тошнотворного звука, доносящегося из другого конца комнаты. То, что я увидела, последовав за Зандером, не имело ничего общего с моими ожиданиями.

Я убеждала себя, что справлюсь. Я повидала места преступлений. Фотографировала тела. Опрашивала выживших, переживших немыслимое насилие. Но быть свидетелем самого акта – не то же самое, что видеть его последствия, как солнечный свет отличается от тени. Фантазия сталкивается с реальностью.

Приглушённые крики доктора Венделла отдаются в костях, первобытные и полные отчаяния. Я прижимаю кулак ко рту, сдерживая подступающую тошноту.

Но под тошнотой во мне пульсирует нечто иное. Тёмное любопытство, которое я никогда никому не признавала.

Сверление прекращается. Воцаряется тишина – тягучая и ужасная.

Затем раздаётся голос Зандера, будто он комментирует погоду.

Я шевелюсь, пытаясь ослабить давление на сведённую судорогой икру. Локоть задевает ящик стола. Самый тихий звук, который я сама едва слышу.

Но достаточно различимый.

Я замираю, затаив дыхание.

– Знаешь, чего никогда не говорят о нейрохирургии своими руками? – Его голос непринуждённый, почти дружеский. – Абсолютный бардак, который она создаёт.

Он приближается. Мне следует бежать. Кричать. Что–то делать. Но тело отказывается подчиняться. А часть меня – та, что я скрывала годами, – хочет увидеть, что будет дальше.

Щелчок снятия с предохранителя рушит все надежды остаться незамеченной.

Когда он заходит за угол стола с наведённым оружием, я всё ещё застыла на месте, прижимая к груди фотоаппарат, словно щит.

Его глаза расширяются за маской. На нём полный пластиковый комбинезон поверх одежды, на руках – хирургические перчатки.

– Окли? – Пистолет опускается. – Какого чёрта ты здесь делаешь?

Мой желудок восстаёт против извращённого любопытства моего разума. Я показываю один палец в отчаянном жесте «секундочку», бросаюсь к мусорной корзине у стола и опустошаю в неё всё содержимое своего желудка. Конвульсии сотрясают всё моё тело, слёзы текут по лицу.

Клиническая часть моего мозга отмечает, что у меня шок. Остальной части меня слишком плохо, чтобы заботиться об этом.

Когда спазмы наконец отступают, я вытираю рот тыльной стороной ладони, сжимая мусорную корзину мёртвой хваткой, словно это последняя шлюпка на «Титанике». Унижение жжёт сильнее, чем кислота в горле. Ничто так не говорит «воспринимай меня всерьёз как твоего сообщника в убийстве», как украшение чьей–то мусорной корзины своим полуд переваренным обедом.

– Я знала, – выдавливаю я, голос сорванный. – Я знала, что ты убийца. – Новая волна тошноты грозит вырваться, но я проглатываю её силой воли. – Я хотела показать тебе, что я справлюсь. Что я могу помочь с Блэквеллом.

Я жестом указываю на операционный стол, сосредотачиваясь буквально на чём угодно другом.

– Что ж, это прослушивание прошло просто замечательно. От крутого потенциального напарника до блюющего беспорядка за шестьдесят секунд. Но я могу улучшиться. Обещаю.

Рвение в моём голосе удивляет даже меня. Что именно я обещаю?

Зандер смотрит на меня, маска всё ещё на месте, глаза нечитаемы. Пистолет теперь висит у его бедра. Его свободная рука сжимается и разжимается, сдержанный человек, борющийся с вышедшими из–под контроля обстоятельствами.

– Ты следила за мной. – Не вопрос. Его голос звучит иначе. Собранный, контролируемый, такой, каким я раньше его не слышала. – Ты видела всё.

В словах звучат нотки недоверия. Мастер слежки, за которым следили, не заметив. Его идеальная система скомпрометирована.

Я киваю, не доверяя себе снова заговорить. Мой желудок сжимается, но извергать уже нечего.

– И ты пришла сюда добровольно? – Недоверие в его голосе было бы почти комичным в другом контексте. – Зачем? Наблюдать? Участвовать? Сдать меня?

– Мне нужно было увидеть, – говорю я, отодвигая корзину и снова вытирая рот. – Мне нужно было увидеть, что это на самом деле значит.

Он снимает маску.

Я сглатываю, когда он открывается мне. Острые скулы, сильная челюсть с лёгкой щетиной, и губы, которые не должны выглядеть так чувственно на ком–то, кто только что сверлил череп человека.

– О, – вырывается у меня прежде, чем я успеваю остановиться.

Он так же прекрасен, как я помню. Дикой, притягательной красотой, от которой мой и так неустойчивый желудок кувыркается уже по другим причинам. На его шее брызги крови, словно багровые созвездия на бледной коже, и я ненавижу себя за то, что всё ещё нахожу его привлекательным.

То же болезненное любопытство, что влечёт меня на места преступлений, превратилось во что–то иное, что я отказываюсь называть.

Его глаза сужаются, по лицу пробегает недоумение.

Зандер протягивает мне бутылку воды с ближайшей тележки вместе с маленькой жестяной коробочкой мятных леденцов. Я полощу рот и сплёвываю в мусорную корзину, затем с благодарностью кладу леденец в рот. Прохладная мята помогает успокоить желудок и заглушает остаточный привкус желчи.

– Спасибо, – выдавливаю я, снова вытирая рот чистым платком, что он предлагает.

Он кивает, затем открывает ящик с припасами и достаёт защитный пластиковый костюм, похожий на его собственный.

– Надень это поверх одежды, – говорит он просто. – И эти. – Он протягивает мне пару хирургических перчаток.

Я натягиваю снаряжение дрожащими руками, пластик хрустит при каждом движении. Перчатки ощущаются странно, создавая барьер между мной и миром, что каким–то образом делает то, что мы собираемся делать, одновременно более реальным и более отдалённым.

– Ты не тот, кого я представляла, – шепчу я, заставляя себя встать на дрожащие ноги. – То есть, я знала, кто ты, по фотографиям, но видеть тебя таким...

Его выражение меняется. Мужчина, который только что замучил человека до смерти, кажется внезапно потерянным, уязвимым в своей обнажённости. Одна рука поднимается, чтобы коснуться его лица, словно он забыл, что маски больше нет. Последний барьер между нами исчез.

– Ты должна бояться, – говорит он, голос низкий и опасный. – Ты наблюдала за мной. Ты должна бежать. Кричать.

Вместо этого я делаю шаг ближе, притягиваемая какой–то гравитационной силой, которую мой мозг не в силах перебороть.

– «Должна» и «есть» сейчас находятся в разных почтовых индексах в моей голове. – Мой голос звучит непривычно, хрипло.

Это неправильно. Я неправа, желая прикоснуться к нему, задаваясь вопросом, ощущается ли его губы опасностью. За тёмное любопытство, что всегда вспыхивало во время исследования убийц, и за того, что сейчас стоит передо мной с пульсом.

– Что происходит? – спрашивает он, и недоумение в его глазах сменяет холодный расчёт. Его взгляд изучает моё лицо, явно выискивая страх и отвращение, которые должны были бы там быть.

– Отличный вопрос, на который нет ни одного полезного ответа, – признаюсь я, делая ещё один неуверенный шаг в его сторону. Пистолет всё ещё висит у его бедра, забытый. – Но, думаю, мы оба давно вышли за рамки нормального.

– Так что теперь ты знаешь. – Его голос бесстрастен. – И что ты собираешься с этим делать?

Вопрос несёт тяжесть жизней. Его. Моей. Будущих жертв или получателей его правосудия.

Я смотрю поверх него на операционный стол, где доктор Венделл лежит с глазами, застывшими в устрашающем подобии осознания. Обнажённое мозговое вещество блестит под хирургическими лампами. Мне следует кричать. Бежать. Звонить в полицию.

Вместо этого что–то тёмное разворачивается в моей груди. Этот человек калечил людей. Убивал их. Использовал своё положение доверия, чтобы экспериментировать над уязвимыми. И сейчас он испытывает то, что причинил другим.

– Я понимаю, – шепчу я, удивляясь уверенности в собственном голосе. – Люди, которых он убил. Для них не было справедливости. Он заслужил это.

Что–то меняется в выражении лица Зандера.

– Это не отвечает на мой вопрос. – Он приближается, изучая меня, словно головоломку с недостающими частями. – Что ты собираешься делать теперь, Окли?

Я заставляю себя смотреть прямо на доктора Венделла. На то, что Зандер с ним сделал. Тошнота возвращается, но вместе с ней поднимается нечто иное – мрачное удовлетворение, что застаёт меня врасплох. Этот человек испытывает ужас, что причинял другим. В этом есть определённый баланс, что апеллирует к чему–то первобытному во мне.

– Я хочу довести это до конца, – говорю я, и слова удивляют меня, срываясь с губ.

– Почему? – спрашивает Зандер, и в его голосе звучит искреннее недоумение. – Это не журналистское расследование. Это не то, о чём ты можешь написать или что разоблачить.

– Потому что это – то, о чём я прошу тебя по отношению к Блэквеллу, – говорю я, и истина этих слов проникает в самую глубь. – Если я не могу вынести вид этого, у меня нет права просить об этом.

Он долго изучает меня, затем кивает.

– Есть разница между наблюдением и участием, Окли.

– Я знаю. – Я делаю глубокий вдох, чтобы успокоиться. – Но я уже часть этого. С той минуты, как я попросила тебя помочь мне с Блэквеллом, я стала вовлечена.

– И что ты предлагаешь? Имею в виду, для Венделла.

Вопрос застаёт меня врасполох. Я смотрю на операционный стол, на инструменты, разложенные с такой точностью. Мой разум, вопреки всему, работает. Идеи, которых у меня не должно быть, приходят легко.

– Он подделывал записи, верно? – спрашиваю я, кусочки пазла складываются в голове. – Использовал свой медицинский авторитет, чтобы помогать скрывать преступления?

Зандер однократно кивает.

Я смотрю на медицинские инструменты, поблёскивающие под ярким светом. Пульс ускоряется.

– Он использовал свой язык, чтобы лгать, – говорю я, голос дрожит, но твёрд. – Чтобы манипулировать и скрывать содеянное. Может быть... Может быть, он должен его лишиться.

Зандер склоняет голову, наблюдая за мной.

– Продолжай.

Я сглатываю, горло сжато от тошноты и адреналина.

– Если он не сможет говорить, он больше не сможет лгать. Он должен ощутить вкус последствий собственного обмана.

– Он захлебнётся собственным лживым языком, – завершает мою мысль Зандер, его клинический тон диссонирует с ужасом того, что я предложила. – Поэтично.

Я киваю, и где–то в глубине души часть меня кричит о том, в кого я превращаюсь. Но та часть, что громче, та, что всё ещё кровоточит от рук людей Блэквелла и потери маминого кулона, шепчет, что это – справедливость.

Мой взгляд скользит к скальпелю на подносе, его лезвие ловит свет.

– Я хочу сделать это.

Я заставляю себя подойти к столу, борясь с инстинктом бежать.

– Тебе нужно убрать кляп, – говорю я. – И я сделаю разрез.

– Ты понимаешь, что собираешься сделать? – спрашивает Зандер, изучая меня. – Как только ты переступишь эту черту...

– Я переступила её, когда пошла за тобой сюда. Я переступила её, когда попросила тебя убить Блэквелла.

Реальность того, кем я становлюсь, должна пугать меня куда сильнее. Вместо этого я чувствую странное облегчение, словно сбросила костюм, который носила всю жизнь.

Система подвела моих родителей. Подвела меня. Подвела жертв Венделла.

– Ты адаптируешься быстрее, чем я ожидал, – говорит он, снимая ремень с рта Венделла. Доктор судорожно глотает воздух, его дыхание хриплое.

– Я быстро учусь. – Я поднимаю нож. – И я хочу, чтобы Блэквелл заплатил так же сильно, как ты хочешь, чтобы заплатил Венделл.

Я замечаю, что Зандер смотрит на меня, его глаза оценивающие, но также и любопытные, словно он видит меня впервые. То, что он видит, заставляет его улыбнуться.

Я сжимаю скальпель, пытаясь унять свою руку. Его вес кажется неправильным, слишком лёгким для того, что я собираюсь сделать. Глаза Венделла выпучены, когда я приставляю лезвие к его языку.

Венделл бьётся в смирительной рубашке, его крики становятся всё более исступлёнными по мере того, как скальпель приближается к его рту.

Первый надрез поверхностный. Скальпель рассекает розовую плоть, и появляется яркая алая линия. Венделл кричит – это высокий, животный звук.

Я надавливаю глубже, полная решимости довести дело до конца, но мои мышцы предают меня. Лезвие дёргается, делая неровный разрез вместо точного надреза, который я планировала. Кровь хлещет, заливая губы Венделла и стекая по его подбородку. Его крики становятся булькающими.

Моя рука дрожит, скальпель колеблется. Та клиническая отстранённость, которую я себе воображала, испаряется в одно мгновение. Это не похоже на описание насилия в статьях или съёмку его последствий.

Меня снова тошнит. Холодный пот выступает на лбу. Пропасть между фантазией и реальностью зияет – это бездна, которую мне не преодолеть.

– Я не могу... – Слова застревают у меня в горле.

Тёплые пальцы обхватывают мою руку, останавливая дрожащее лезвие. Грудь Зандера прижимается к моей спине, его дыхание обжигает ухо.

– Ты справилась прекрасно, – шепчет он. – На сегодня достаточно.

Его рука накрывает мою, уводя скальпель ото рта Венделла. Я позволяю ему забрать его, и по мне разливается облегчение, даже пока стыд жжёт грудь.

Зандер обходит меня. Без колебаний, без церемоний он наносит Венделлу единственный точный удар в горло. Лезвие входит глубоко, рассекая сонную артерию. Кровь бьёт идеальной дугой, разбрызгиваясь по полиэтиленовой плёнке.

Глаза Венделла расширяются, затем тускнеют, пока жизнь уходит из них с каждым ослабевающим пульсом.

Чистое убийство. По–своему милосердное.

Я смотрю на тело Венделла, на чёткий артериальный след на полиэтилене. Это не то, что планировал Зандер. Его дотошная подготовка, зеркала, инструменты – всё было устроено для чего–то куда более замысловатого. Для чего–то, что прервала я.

– Я всё испортила, – шепчу я, и слова царапают воспалённое горло. – Вся твоя подготовка, твои планы. Я всё испортила.

Взгляд Зандера встречается с моим, и я ожидаю увидеть раздражение, возможно, даже гнев. Вместо этого в них есть нечто иное – мягкость, неуместная в комнате, забрызганной кровью.

– Нет, – он кладёт окровавленный скальпель. Его голос опускается до шёпота. – Ты сделала это лучше. Идеально, вообще–то.

Его зрачки расширяются, поглощая радужную оболочку, пока от неё не остаётся тонкое кольцо. Интенсивность его взгляда заставляет мою кожу покрыться мурашками – это голод, изумление и нечто, близкое к обожанию.

Я моргаю.

– Лучше? Меня вырвало, и я не смогла закончить то, что начала.

– Ты здесь, со мной, – шепчет он, и глаза горят благоговением, – это всё. Я бы сжёг миры, чтобы сохранить этот момент. Чтобы сохранить тебя.

Ладони Зандера обрамляют моё лицо, его пальцы прохладны и твёрды на моей разгорячённой коже. Его глаза встречаются с моими, и буря внутри них отражает мою собственную.

Тьма, что я скрывала всю жизнь, узнаёт себя в нём.

Я стираю расстояние между нами, вцепившись пальцами в его рубашку, прежде чем наши губы сталкиваются. Этот поцелуй прожигает меня насквозь, зажигая каждое нервное окончание. Его губы на вкус – медь и грех, и я пью его, словно спасение. Его руки впиваются в мои волосы, сжимая достаточно сильно, чтобы было больно, приковывая меня к этому мгновению, к нему.

Обратного пути нет.