Текст книги "Метка сталкера (ЛП)"

Автор книги: К.Н. Уайлдер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 25 страниц)

Глава 2. Окли

Мой терапевт говорит, что у меня нездоровые отношения с сахаром. Она называет это эмоциональной зависимостью. Я называю это топливом для расследования. Настоящее преступление – это количество мармеладных червяков, которое требуется, чтобы не уснуть во время слежки.

Кислота обжигает мой язык, когда я откусываю голову очередному неоновому червяку, кислый шок возвращает моему мозгу внимание. Разные преступления требуют разных конфет.

Мошенничество с банками? Шоколадные зёрна кофе. Коррупция в политике? Мармеладные мишки. Но серийные убийцы, которые расставляют своих жертв, как картины Ренессанса? Это требует ядерного варианта. Очень кислые мармеладные черви.

Объектив камеры с тихим щелчком наводится на сияющие двери Ассоциации джентльменов Бэкон Хилл. В объективе мужчины в сшитых на заказ костюмах перемещаются между роскошными автомобилями и мраморными ступенями, словно акулы, кружащие вокруг добычи.

Где–то за этими дверями скрывается ключ к делу Галерейного Убийцы. Четыре коллекционера произведений искусства, четыре смерти от яда, четыре тела, позирующие, как картины Ренессанса, и ничего, кроме тишины, от полиции Бостона. Но у меня есть предчувствие насчёт этого места.

Мой блокнот шелестит, пока я листаю фотографии с мест преступлений. Восковый труп, уложенный в позу «Сатурн, пожирающий своего сына» год назад. Другой, подражающий «Святому Иоанну Крестителю» четыре месяца назад. Третий, воссоздающий «Юдифь, обезглавливающую Олоферна» всего несколько недель назад.

И два дня назад – «Давид с головой Голиафа».

Время между убийствами сокращается. Он ускоряется.

В статьях не упоминается то, о чём пресса не знает. Фирменное увечье Галерейного Убийцы. У каждой жертвы мужского пола были отрезаны гениталии и заткнуты им в рот. Зловещее дополнение к художественным композициям, от которого меня каждый раз воротит. Но это та самая деталь, которая связывает все четыре убийства помимо их художественной постановки. Личная подпись убийцы. Или послание.

Серебряная цепочка скользит между моих пальцев, когда они опускаются к медальону у меня на шее. Внутри навсегда улыбаются мои родители, застывшие в возрасте, который я уже превзошла. Папа назвал бы эту слежку безрассудством.

Я называю это обычным вторником.

Я постукиваю ручкой по зубам, изучая фотографии, сделанные в галерее. Убийца придал телу арт–дилера Риверы позу, объединяющую и Давида, и Голиафа. Его голова была частично отделена, но всё ещё держалась, вывернутая под невозможным углом, так что он взирал на собственное мёртвое тело. Глаза жертвы были насильственно раскрыты – принуждены вечно созерцать собственную смерть. Завораживающе.

Полиция не хочет, чтобы общественность узнала, что на свободе серийный убийца. Но я узнаю его, когда вижу.

Пресс–релизы полиции Бостона тщательно избегали связывать убийства между собой. «Изолированный инцидент». «Целенаправленное нападение». «Ограбление, пошедшее не по плану». Я слышала всё это и раньше – ту же самую ложь, которой кормили общественность, когда погибли мои родители. Пиар–машина работает сверхурочно, чтобы не допустить паники.

Я перелистываю страницу к своим заметкам о жертвах. Все – состоятельные коллекционеры произведений искусства с сомнительными методами. Все смерти расположены так, чтобы отражать знаменитые картины.

Я смотрю на внушительный кирпичный фасад Ассоциации джентльменов Бэкон Хилл. План складывается у меня в голове.

Войти, назвать своё имя по записи, получить доступ в зоны для членов клуба. Люди редко задают вопросы тому, кто ведёт себя так, будто ему здесь место. Мой сшитый на заказ блейзер и юбка–карандаш создают идеальную иллюзию профессионализма и состоятельности.

– Голод – враг правосудия, – бормочу я, отправляя в рот маленький пакетик с шоколадными зёрнами кофе. Кофеин и сахар ударяют в кровь, когда я приближаюсь ко входу, мои каблуки отбивают дробь по тротуару.

Я расправляю плечи и направляюсь ко входу, стараясь воспроизвести то, что, я надеюсь, выглядит как уверенная походка. Дверной проём возвышается передо мной, суля ответы по делу Галерейного Убийцы. Двое из четырёх жертв были членами этого эксклюзивного клуба. Именно здесь убийца должен находить свои цели.

Как только я тянусь, чтобы открыть дверь, в проёме возникает мужчина, преграждая мне путь.

– Прошу прощения, я могу вам помочь?

От вида мужчины у меня перехватывает дыхание. Высокий, с тёмными волосами, спадающими на лоб, и глазами настолько ясными, что они кажутся почти прозрачными в свете уличного фонаря – серо–зелёными, меняющими оттенок, когда он наклоняет голову. Его костюм облегает широкие плечи без единой морщинки, отчего мой выглядит так, будто его откопали в ящике для пожертвований.

На его лацкане поблёскивает маленькая серебряная булавка. Не герб Бэкон Хилла, а что–то другое. Стилизованный цветок с изящными лепестками. Никогда не видела этого символа.

Его пальцы вращают серебряные запонки на запястьях мелкими, точными движениями, прежде чем он ловит себя на этом и останавливается.

– Я, э–э... – мой голос срывается, но я быстро беру себя в руки, и акцент сам собой появляется на месте. – У меня встреча. Нова... – Я ловлю себя. – Новарис. Ок...ен Новарис.

Я стремилась к Джеймсу Бонду, но получила Кермита–Лягушонка. Гладко, Окли. Очень гладко.

– Окен. Как дерево?

– Это финское, – говорю я, удваивая ставку на эту стремительно разваливающуюся ложь. – Очень распространено в Финляндии. Откуда я и есть. Из Хельсинки. Столицы Финляндии.

Почему я всё ещё говорю? Кто–нибудь, нажмите мою кнопку отключения звука.

Он прислоняется к дверному косяку, скрещивая руки. В его глазах что–то есть – насмешка, смешанная с чем–то более трудным для прочтения.

– Ясно. – Он улыбается, и у меня в животе странно ёкает. – Слушайте, я восхищаюсь вашей решимостью, но это частный клуб. Только для членов.

– У меня приглашение, – настаиваю я.

– От кого?

– От... одного из членов.

– Какого именно члена?

– Того, кто... меня пригласил.

Он смеётся, и звук этот – тёплый и бархатный.

– Вы настойчивы. Я это уважаю.

Он делает шаг ближе, и от его парфюма мой мозг на мгновение коротко замыкает. – Но я не могу вас впустить. Правила клуба.

– Но мне нужно... – Я прикусываю губу, почти снова забыв про акцент. Чёрт. – Это важно.

– Уверен, что так и есть, – говорит он беззлобно. – Но правила конфиденциальности клуба довольно четкие. – Он встаёт передо мной, наглухо блокируя вход. – Так что, может, есть что–то конкретное, с чем я мог бы вам помочь? Что–то, не связанное со взломом и проникновением?

Я опускаю голову, признавая поражение, и поднимаю глаза, глядя прямо в его зелёные глаза. Его взгляд скользит от моих оксфордов к пиджаку, задерживаясь на талии.

– Это клуб для джентльменов, – говорит он, его голос становится тише, а взгляд не отрывается от моего. – А вы определённо не джентльмен. – Его губы изгибаются в улыбку. – И я имею это в виду в самом лучшем смысле.

Жар поднимается по моей шее.

Он делает шаг ближе, а я сдерживаю желание отступить.

– Как тебя на самом деле зовут? Потому что, полагаю, не Окен из Хельсинки.

– Это неважно.

– Напротив, – он слегка наклоняется ко мне. – Я нахожу это чрезвычайно важным.

Его близость мешает сконцентрироваться на чём–либо, кроме того, как его парфюм окутывает меня. Он сейчас так близко, что я замечаю маленький шрам у его брови и лёгкую асимметрию черт, которая почему–то делает его только привлекательнее.

– Окли, – сдаюсь я, и мой голос предательски звучит тише, чем я хотела. – Окли Новак.

– Окли, – повторяет он, пробуя моё имя на языке. Он наклоняется, его губы почти касаются моего уха. – Знаешь, что бывает с теми, кто пытается проникнуть в частные заведения под ложным предлогом?

Его шёпот посылает дрожь по позвоночнику, словно чьи–то пальцы проводят по моей коже.

– Их арестовывают? – предполагаю я, болезненно осознавая, насколько он близко.

– Они получают меня, – тихо говорит он. – А я подхожу к делу куда основательнее полиции.

Он отстраняется ровно настолько, чтобы видеть моё лицо, и в его глазах мерцает намёк на насмешку.

– Я тот парень, которому звонят, когда у их навороченной системы безопасности случаются проблемы. – Он жестом указывает на здание с самоуничижительной ухмылкой. – Не совсем Джеймс Бонд, скорее Кью (прим. пер.: персонаж из бондианы, Q (Кью) – это гениальный оружейник и создатель гаджетов), но с лучшей причёской и худшими социальными навыками. Я как–то потратил целые выходные на отладку протокола безопасности вместо того, чтобы пойти на свадьбу двоюродного брата. Послал счастливой паре систему наблюдения в подарок. Странно, но с тех пор они не звонили.

Я не могу сдержать смех.

– Значит, ты техно–гик.

– Я предпочитаю «консультант по безопасности», – говорит он, – хотя «техно–гик», вероятно, точнее. – Его глаза загораются неподдельным энтузиазмом. – Я как–то перенастроил всю систему безопасности здания во время отключения электричества, используя всего лишь... – Он останавливается, словно вспоминая, что должен запугивать меня, а не делиться техническими достижениями. Его пальцы снова находят запонку, проворачивая её.

Он указывает на здание.

– Короче, я слежу, чтобы люди, которым не положено попадать внутрь, – он многозначительно смотрит на меня, – туда не попадали.

– И как у тебя с этим сегодня, мистер консультант по безопасности?

– Ну, я поймал тебя, прежде чем ты переступила порог, так что технически мой рекорд остаётся незапятнанным. – Он запускает руку во внутренний карман пиджака и достаёт визитку. – Признаю, попытка проскользнуть была смелым ходом. Балл за креативность, минус несколько миллионов за исполнение.

– Я могла бы пробраться, – спорю я, принимая карточку. Она стильная и минималистичная, только номер телефона и маленький логотип.

– Не сомневаюсь, – говорит он, и в его глазах появляются искорки смеха. – Тебе просто нужно поработать над легендой, финским акцентом и пониманием этикета частных клубов.

Я засовываю визитку в карман.

– Я в процессе.

– А разве не все мы? – Его взгляд не отрывается от меня, когда он тянется ко мне, его рука приближается к моему лицу. На долю безумной секунды мне кажется, что он коснётся моей щеки, и сердце начинает колотиться о рёбра.

Вместо этого его пальцы погружаются в карман моего пиджака, тот, что прямо над сердцем. Моё дыхание замирает, когда его костяшки через ткань касаются моей груди.

С непринуждённой точностью карманника он извлекает мой экстренный запас кислых мармеладных червей.

– Как ты...

– У тебя выпирает из кармана, – говорит он, и глаза его сверкают от смеха. – Я замечаю такие вещи. Несоответствия. Закономерности. – На его лице мелькает смущение. – Прозвучало жутковато. Я не просто... пялюсь на одежду женщин. Профессиональная привычка. Наблюдательность.

Он поднимает пакетик с мармеладными червями, разглядывая его, как улику.

– Не возражаешь, если я...?

Не успеваю я ответить, как он вскрывает упаковку и достаёт красно–зелёного червяка. Его взгляд пойман моим, когда его язык сначала касается конфеты, а затем медленно скользит по его нижней губе, прежде чем зубы смыкаются на ней.

То, как двигается его рот, когда он жуёт, должно быть вне закона. Или, по крайней мере, регулироваться каким–нибудь государственным ведомством.

– Сладко и кисло, – говорит он, и его голос звучит более хрипло, чем прежде. – Полагаю, прямо как ты.

У меня во рту пересыхает.

Я сглатываю, пытаясь игнорировать то, как этот незнакомец только что превратил поедание конфет в нечто, на что должно требоваться удостоверение личности.

– Итак, Окли Новак, – он прислоняется к дверному косяку, его поза расслабленна, но взгляд остаётся сфокусированным, как лазер. – Раз уж я разрушил твою секретную миссию, возможно, я мог бы загладить вину ужином?

Вопрос выбивает меня из равновесия.

– Ужином?

– Да, ужин. Та трапеза, которую люди обычно употребляют вечером. – Его губы изгибаются в нечто среднее между усмешкой и улыбкой, которая одновременно и дразнящая, и манящая. – Я знаю одно место недалеко отсюда. Отличная винная карта. Уединённые столы.

Он произносит «уединённые» таким тоном, что кровь приливает туда, куда ей сейчас совершенно не следует приливать.

– Не думаю, что это хорошая идея, – говорит мой рот, в то время как моё тело поднимает мятеж.

Он наклоняет голову.

– Почему нет? Ты хочешь информацию об этом клубе. Я член клуба. Идеальное совпадение.

– Потому что я не смешиваю бизнес с удовольствием.

– А кто сказал, что оба не могут быть приятными? – Ещё один шаг ближе, и новая волна его парфюма накатывает на меня. – Информация и... прочие удовольствия.

Моё предательское тело отзывается трепетом внизу живота. Прошло так много времени с тех пор, как меня касался кто–то, кроме меня самой, что я буквально вибрирую от потребности. А этот мужчина – в своём безупречном костюме, с понимающим взглядом и тем, как он смотрит на меня, будто я и есть его ужин, – определённо кажется тем типом, кому не понадобится навигатор, чтобы найти мой клитор.

Я отступаю на шаг, мой мозг наконец–то догоняет либидо.

Галерейный Убийца. Что, если это он?

Он соответствует тому приблизительному профилю, который я составляла. Он член клуба, у него есть физическая сила, доступ к жертвам и, что важнее всего, способность вращаться в высшем обществе, не вызывая подозрений.

И он стоит прямо передо мной, поедая мои чёртовы мармеладные червяки.

Сексуальный убийца–маньяк.

Слова проплывают в моём сознании, словно неоновая табличка с предупреждением, но они волнуют не меньше, чем тревожат. Что же я за больной человек?

– Кажется, у тебя в голове идёт интересный внутренний спор, – говорит он, прерывая мои мысли. – Не хочешь поделиться с аудиторией?

Я выдавливаю небрежную улыбку.

– Просто думаю, не нарушить ли мне собственные правила.

– Правила созданы для того, чтобы их нарушать, – говорит он, и то, как его голос становится ниже, посылает дрожь по моему позвоночнику. – Особенно те, что ты установила для себя сама.

Если он убийца, пойти с ним на ужин – это либо самая глупая, либо самая умная вещь, которую я могу сделать. Глупая – потому что он, ну, убийца. Умная – потому что это возможность исследовать его вблизи.

Я провела четыре ночи в слежке за этим клубом. Каковы шансы, что первый член клуба, которого я встречаю, и есть Галерейный Убийца? Чертовски малы, – спорит мой рациональный мозг.

Но что, если это он?

– Нет. – Я отступаю ещё на шаг, создавая столь необходимое пространство между нами. – Однозначно нет.

– Нет? – В его голосе слышится искреннее удивление, словно отказ для него – незнакомое понятие. Судя по его внешности, вероятно, так оно и есть.

– Нет, – подтверждаю я, расправляя плечи. – Я ценю предложение, но нет. Ничего личного, – добавляю я, видя, как в его глазах что–то мелькает. – Я просто... занята.

Он пожимает плечами, но эта небрежность не сочетается с напряжённостью его взгляда.

– Как знаешь. Не суди строго за попытку.

Он протягивает мне пакетик с мармеладными червяками.

– Хотя бы забери свои запасы обратно.

Наши пальцы соприкасаются, когда я забираю упаковку, и я игнорирую искру, пробежавшую у меня по руке.

– Если передумаешь насчёт ужина, на моей карточке есть номер.

– Спасибо, но я не передумаю. – Я кладу червяков обратно в карман вместе с визиткой. – Имею в виду, насчёт ужина.

– Никогда не говори «никогда», Окли Новак. – То, как он произносит моё имя, звучит слишком интимно, словно он пробует каждый слог на вкус. – У жизни забавное чувство юмора, когда дело доходит до того, чтобы сводить людей.

– Это угроза?

Его улыбка медленная и обдуманная.

– Скорее предсказание.

Он скрывается за дверью клуба.

– Постой! – вырывается у меня, когда он отступает, я протягиваю руку вперёд, словно могу как–то помешать массивной красной двери захлопнуться.

Но уже поздно. Дверь с тихим щелчком закрывается, оставляя меня стоять в одиночестве на ступенях Ассоциации джентльменов Бэкон Хилл, как полную дуру.

– Чёрт, – бормочу я, всё ещё протягивая руку к двери.

Я похлопываю по карману, нащупывая очертания его визитки. Вытащив её, я разглядываю изящный шрифт в поисках имени.

Его там нет.

Только номер телефона и логотип. Ни названия компании, ни должности, ни каких–либо личных данных.

– Да не может быть. – Я переворачиваю карточку, но оборотная сторона пуста. – Кто не указывает своё имя на визитке?

Я засовываю карточку обратно в карман и направляюсь к своей машине, ощущая провал этого вечера, осевший на плечах, словно мокрое пальто. В памяти всплывает его лицо – то, как морщились уголки его глаз при улыбке, как его пальцы коснулись моей груди, когда он вытаскивал моих червяков, как его язык...

Я трясу головой, пытаясь отогнать образ. Соберись, Окли.

Я достаю телефон и вбиваю номер в поисковую систему. Ничего не находится.

– Сладко и кисло, – бормочу я, передразнивая его. – Прямо как ты.

Кто так вообще разговаривает? Самодовольные консультанты по безопасности, которые подрабатывают серийными убийцами, – вот кто.

Или социально неловкие технари, которые перечитали шпионских романов и возводят загадочность в ранг личности.

Мой телефон вибрирует от сообщения с незнакомого номера.

Неизвестный: Поезжай аккуратно, Окли Новак.

Я замираю у своей машины, сердце колотится, пока я сканирую пустую улицу. Нигде ни малейшего признака его присутствия.

Я не давала ему свой номер телефона.

Глава 3. Зандер

Её замок разочаровывающе прост. Семь секунд с помощью отмычки и воротка – это даже вызовом не назовёшь. Мысленно отмечаю, что позже нужно будет его заменить. Для её же безопасности, конечно. Как добропорядочный сосед, который поливает цветы в твоё отсутствие. Только с замками. И без разрешения.

Я проскальзываю в квартиру Окли Новак, как призрак, мои шаги бесшумны на паркетном полу. Пахнет тайской едой на вынос и чем–то цветочным, что обволакивает мой мозг и дёргает за струны. Не духи. Возможно, шампунь.

Квартира пуста, как и подтвердило моё наблюдение. Она ушла сорок три минуты назад, направившись к зданию «The Boston Beacon», с  сумкой через плечо и решимостью в походке. Судя по её обычному рабочему дню, её не будет как минимум ещё шесть часов.

Вполне достаточно времени, чтобы познакомиться с её частной жизнью.

– Посмотрим, какие секреты ты хранишь, мисс Новак, – шепчу я, хотя в этом нет необходимости. Слова повисают в тихой квартире, и моя единственная аудитория – брошенная кофейная кружка на столешнице, с размазанной помадой на ободке.

Квартира меньше, чем я ожидал. Лофт в индустриальном стиле с открытой кирпичной кладкой и трубами. Зарплаты криминального журналиста надолго не хватает в Бостоне.

Пространство разделено на хаотичные сектора. Рабочая зона, зона сна, кухня и то, что выглядит как зона падения от изнеможения, состоящая из потёртого кожаного дивана, обращённого к скромному телевизору.

Я начинаю с её доски расследований. Она... впечатляет.

Доска доминирует на стене в гостиной – шедевр одержимости. Красные нити связывают фотографии с мест преступлений, записи неразборчивым почерком и газетные вырезки. Всё размечено и отсортировано.

Я наклоняюсь ближе, изучая её работу над делом Галерейного Убийцы. Мои губы дёргаются в непроизвольной улыбке. Она хороша.

– Ну–ну–ну, – бормочу я, постукивая пальцем по фотографии самой последней композиции Кэллоуэя. – Как ты это достала?

Полиция никогда не передавала эту фотографию прессе. Ту, что показывает точное расположение отрубленной головы. У большинства журналистов был доступ только к отцензуренным версиям. Но вот она, во всей красе высокого разрешения, на её доске.

Мой взгляд перескакивает на её рукописные заметки рядом с фотографией.

Брызги крови не соответствуют удару. Вероятно, инсценировка.

Меня цепляют и другие детали. Конкретная композиция, в которую была уложена вторая жертва. Точный временной промежуток, установленный для первого убийства. Следы специального художественного фиксатива, найденные на всех трёх сценах.

– А ты без дела не сидела, не так ли? – шепчу я, и в груди что–то сжимается – нечто среднее между восхищением и тревогой.

Она неумолима, как собака, вцепившаяся в кость. Я не могу решить, делает ли это её храброй или глупой. Или и тем, и другим. Вероятно, и тем, и другим. Определённо и тем, и другим.

Я уже собираюсь отойти, когда мой взгляд замечает вторую доску. Меньшую, пристроенную в углу, словно нечто второстепенное. Или секрет.

Ричард Блэквелл смотрит на меня из центра этой доски. Солидные седые волосы, холодные глаза, улыбка президента компании. Человек, который финансирует половину политиков Бостона, а второй половиной владеет.

Фотографии его особняка, его расписания, его известных знакомых. Стрелки, связывающие его с подозрительными смертями, с пропавшими без вести, с засекреченными судебными делами.

Я подхожу ближе, пульс учащается. Почему она расследует Блэквелла? Нет очевидной связи с делом Галерейного Убийцы. Это что–то другое.

Я пробегаюсь по её заметкам. Фразы бросаются в глаза. «Дело отца...» «Возможная связь...» «Коррумпированный капитан полиции...»

Мои пальцы замирают над краем фотографии, заправленной под другие. На снимке молодой Блэквелл пожимает руку полицейскому перед зданием ратуши.

Я снимаю на телефон всю её доску расследований.

Её стол – это зона контролируемой катастрофы. Блокноты, испещрённые аккуратным почерком. Полицейский сканер. Три пустые кофейные кружки. Ящик, заполненный – я открываю его – одними шоколадками, рассортированными по... типу эмоционального кризиса? Надписи заставляют меня замереть.

– «Баунти… на грани срыва»... «Сникерс.. на случай дедлайна»... «Киткат… когда убийца уходит от правосудия»? – читаю я, и на моих губах появляется улыбка.

Что это за женщина?

Я перехожу на её кухню. Холодильник при открытии являет собой кулинарный кошмар. Энергетические напитки. Полусъеденные контейнеры с китайской, тайской и индийской едой на вынос. Тревожное количество плавленных сырков. Соусы с сомнительными сроками годности.

Ни единого овоща в поле зрения.

– И как ты до сих пор жива? – бормочу я. В моём холодильнике – контейнеры с едой, рассортированные по соотношению макронутриентов и срокам годности.

Далее – ванная. Стандартные туалетные принадлежности. Баночки с рецептурными препаратами – снотворное и антациды. Учитывая её диету, неудивительно. В душе дорогой шампунь, но дешёвый гель для душа. Приоритеты.

Наконец, её спальня. Я замираю на пороге, осознавая, что переступаю черту другого рода. Наблюдение – это одно. Клиническое, отстранённое. А это кажется более... интимным.

Её кровать не застелена, простыни скомканы, словно она и во сне сражается. Я подхожу медленно, чувствуя, как учащается пульс. Не давая себе времени передумать, я наклоняюсь и глубоко вдыхаю там, где её голова лежит на подушке.

Розы и пионы.

На мгновение – всего на мгновение – я представляю её там. Тёмные волосы рассыпаны по подушке. Член дёргается. Я выпрямляюсь, встревоженный своей реакцией.

Я здесь, чтобы оценить угрозу, а не... что бы это ни было. Соберись. Ты профессионал, а не подросток с проблемами границ и черезчур активным воображением.

Камеры нужно разместить оптимально.

Я достаю из кармана куртки три беспроводные миниатюрные камеры. Каждая меньше кнопки, лучше любого коммерчески доступного аналога, с улучшенной работой при слабом освещении и активацией по движению для экономии заряда.

– Давай познакомимся как следует, Окли Новак, – шепчу я, перекатывая её имя во рту, словно дорогой виски.

Первая камера должна охватывать её доску расследований. Я нахожу идеальное место на книжной полке напротив стены, между двумя книгами о реальных преступлениях в твёрдом переплёте. Я выравниваю её, затем проверяю угол на своём телефоне. Идеальный обзор обеих досок.

– Какие связи ты найдёшь дальше? – размышляю я вслух. Её методология завораживает. То, как она отслеживает Галерейного Убийцу, показывает интуицию на грани сверхъестественного. Если она продолжит в том же духе...

Я отмахиваюсь от этой мысли и перехожу к установке второй камеры. Гостиная требует более широкого охвата. Мне нужно видеть каждого посетителя, каждый разговор. Я нахожу на потолке датчик дыма, вскрываю его и помещаю камеру внутрь. Поле зрения камеры охватывает всю основную жилую зону, включая входную дверь.

Теперь самое интрузивное размещение (примечание: технический термин оставлен намеренно для подчеркивания склада ума Зандера, ведь он убеждает себя, что он на работе). Я снова стою в дверях её спальни, нервно переминаясь. Я наблюдаю за целями, а не за угрозами, которые ещё ничего не сделали.

– Это необходимо, – говорю я себе, направляясь к её прикроватной тумбочке. – Это защита.

Для неё. Определённо для неё. Если Торн узнает о её расследовании... Я просто создаю систему раннего предупреждения. Как датчик дыма, но для клуба убийц.

Я устанавливаю третью камеру над её шкафом, направляя её так, чтобы охватить всю кровать и дверной проём.

Я в последний раз окидываю взглядом её спальню, пытаясь игнорировать то, как запах её духов всё ещё застревает в моих ноздрях. Что–то в этой женщине пробралось мне под кожу так, что мне стало глубоко не по себе. Я пересекаю границы, которые сам для себя установил.

Я в последний раз проверяю каждый канал на своём телефоне. Все три камеры передают сигнал. Работа завершена.

«Я – возмездие. Я – ночь. Я... чертовски голоден».

Её ящик с экстренным перекусом манит меня. Не стоит. Но один «Киткат» не будет замечен, верно?

Шоколад с удовлетворяющим хрустом ломается у меня в пальцах.

«Киткат, когда убийца уходит от правосудия», – повторяю я, разглядывая этикетку, которую она наклеила на ящик.

– Основательно.

Первый укус обрушивается на мои вкусовые рецепторы волной сладости, которую я редко себе позволяю. Мой план питания обычно не включает обработанный сахар, ведь цель в эффективном питании, а не в удовольствии. Но есть что–то запретное в том, чтобы стоять в её пространстве и поглощать её шоколад из стратегического запаса.

Мой взгляд переключается на её не заправленную кровать, видимую в дверном проёме. Эти спутанные простыни. Отпечаток её тела, всё ещё видный на матрасе.

О чём она думает, когда ест их? Сидит ли она, скрестив ноги, на этой заваленной кровати, окружённая папками с делами, протягивая руку к шоколаду, когда мрак её расследований становится невыносим? Закрывает ли она глаза, когда откусывает первый кусочек, играет ли на её губах лёгкая улыбка?

Я представляю её пальцы, а не мои, отламывающие кусочек. Те самые пальцы, что писали те дотошные заметки о рисунках брызг крови. Сильные пальцы. Способные. Решительные.

Я съедаю плитку «Китката» за четыре точных укуса, затем складываю обёртку в идеальный квадрат. На мгновение я думаю забрать её с собой, чтобы не оставлять следов, но вместо этого кладу её в её мусорное ведро, закапывая под другими обёртками.

Я совершаю последний обход квартиры, отпечатывая детали в памяти. Стопку книг о настоящих преступлениях у её кровати. Фотографию в рамке, где изображена юная Окли с пожилой парой – родители, надо полагать. Поношенные кроссовки у двери.

– Спи спокойно, Окли Новак, – бормочу я в пустую комнату. – Я буду присматривать. Для твоей же защиты, конечно. Не потому, что не могу перестать думать о том, как ты прикусила губу, когда солгала о своём имени. Определённо не из–за этого.

💀💀💀

Три часа спустя я бесшумно вхожу в дверь Ассоциации джентльменов Бэкон Хилл. Воздух пропитан нотами дорогого виски и полировки для дерева.

Клуб – это именно то, чем кажется. Эксклюзивное заведение для богатой элиты Бостона. Банкиры, судьи, политики – все работают и общаются под сигары и скотч, совершенно не подозревая, что в шести этажах под их ногами вершится другой вид дел.

Я миную главный зал, направляясь к потайной комнате за фальшивым книжным шкафом в секции частной библиотеки. Только шестеро мужчин, включая меня, имеют доступ в эту комнату.

До того, как Торн нашёл меня, я был просто очередным одиноким убийцей, параноидальным и одиноким, совершавшим ошибки, которые рано или поздно привели бы к моему аресту или смерти.

Общество дало мне цель. Структуру. Семью людей, которые понимали, что некоторые люди заслуживают смерти, и что мир становится лучше, когда мы их из него убираем.

Общество – это не только лишь иерархия. Торн возглавляет его, потому что он его основал, потому что у него есть ресурсы и видение. Но прежде всего мы братья. Каждый из нас привносит в семью что–то своё: мои навыки слежения, художественный перфекционизм Кэллоуэя, юридические познания Дариуса, медицинская подготовка Лазло, военная точность Эмброуза.

Вместе мы непобедимы. По отдельности мы были бы просто травмированными мужчинами с тягой к насилию.

У нас есть правила. Пять священных принципов, которые сохраняют нас живыми и едиными. И я нарушил самый важный из них. Я оставил брешь в безопасности.

Я пробираюсь мимо кожаных кресел и приглушённых разговоров о рыночных фьючерсах и бракоразводных процессах.

Крыло библиотеки сегодня пустует – большинство членов предпочитают для нетворкинга главный зал или курительную комнату. Я проскальзываю в комнату частной библиотеки и закрываю за собой тяжёлую дубовую дверь. Замок с мягким щелчком защёлкивается автоматически – мера безопасности, которая не отключится до тех пор, пока механизм книжного шкафа не сбросится.

Мои пальцы скользят по третьей полке снизу, находя едва заметную выемку за «Божественной комедией» Данте.

Лёгкий нажим, и механизм щёлкает. Книжный шкаф с гидравлической точностью отъезжает в сторону, открывая узкую лестницу.

Я делаю шаг внутрь; книжный шкаф задвигается за мной. Лестница уходит вниз по крутой спирали, и с каждым шагом температура падает. Датчики движения зажигают свет на моём пути, отбрасывая резкие тени.

Внизу я оказываюсь перед стальной дверью с биометрическим сканером и прикладываю ладонь к прохладному металлу. Мягкий синий свет очерчивает уникальный рисунок вен под моей кожей. Замок с тихим шипением отщёлкивается.

Помещение раскрывается передо мной. Сдержанная роскошь по сравнению с показной помпезностью наверху. Стены выкрашены в глубокий багрянец, кожаная мебель расставлена вокруг центрального стола из полированного обсидиана. Освещение приглушённое, исходит из встроенных светильников, не отбрасывающих теней.

Никакие таблички не объявляют, что это за место. Никакие членские удостоверения не висят на стенах. Ничего, что связывало бы нас с миром наверху. Только один мотив, повторяющийся повсюду, – изящный белый цветок болиголова, выгравированный на донышках хрустальных стаканов, тиснёный на подставках, тонко вплетённый в узор ковра.