Текст книги "Метка сталкера (ЛП)"
Автор книги: К.Н. Уайлдер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 25 страниц)
Метка сталкера
(1 книга из серии «Общество Хемлок»).
К. Н. Уайлдер.
Предупреждение о триггерах:
Камеры наблюдения как язык любви.
Творческое применение гвоздевых пистолетов.
Извлечение глазного яблока.
Паник–комнаты, превращающиеся в очень небезопасные пространства.
Доски для планирования убийств, сделанные по мотивам настоящих убийств.
Смерть в уборной заправки от декоративной рыбы (да, это реально).
Подвальные печи с очень специфическим назначением.
Различные острые предметы, используемые не для кухонных дел.
Брызги крови как элемент декора.
Откровенные сцены секса, включая пальминг на публике, секс по телефону (с участием леденца), игры с ножом, анальные ласки, смирительные рубашки, кинк на похвалу, удушение и прочие активности, которые привели бы вашу бабушку в ужас.
Убийство родителей и детские травмы.
Сталкинг, подаваемый как ухаживание (не повторяйте этого дома).
Тайное общество убийц с удивительно хорошими организаторскими способностями.
Сцены пыток, тревожащие своей художественностью.
Это книга о серийных убийцах, которые находят любовь, так что ждите убийств, хаоса и сомнительных жизненных решений на протяжении всего повествования.
P. S. Это художественное произведение! В реальной жизни, пожалуйста, не ходите за незнакомцами домой, не устанавливайте камеры в чужих квартирах и не используйте кухонную утварь в качестве оружия. А еще, если кто–то вломится к вам домой и оставит вам ужин, звоните в полицию, а не свадебному организатору.
Приятного чтения, вы прекрасные, извращённые души!
(Не забудьте прочитать бонусную сцену в конце.)
Глава 1. Зандер
Если есть способ начать свой день хуже, чем соскабливать кишки с кроссовок, я бы с радостью об этом послушал.
Я провожу подошвой по краю мраморной ступени, счищая то, что когда–то было частью самого известного бостонского арт–дилера.
Полиция забрала тело Кляйна – или то, что от него осталось, – несколько часов назад. Но, видимо, этот кусок печёнки, размазанный по моим Converse, не удостоился чести попасть в коллекцию улик. Меня накрывает волна тошноты: не от зрелища, а от осознания всей этой неразберихи. Этого не было в плане.
– Ради всего святого, Кэллоуэй, ты взял мои камеры для одного простого убийства и забыл убрать их с места преступления? Весь принцип Общества – «Твоя охота – твой беспорядок». А сейчас твой беспорядок размазан по всeй моей новой обуви.
Я приседаю рядом с ярким белым контуром, где Кляйн превратился из педофила–арт–дилера в оригинал Джексона Поллока.
– Торн нас обоих на колени поставит, если это приведёт к нам. Ты же знаешь, как он относится к неряшливой работе, и я не собираюсь отвечать за твои последствия, потому что тебя «посетило вдохновение» во время задания.
Мы существуем, потому что система не справляется, а не для того, чтобы пополнять её склад улик.
– Искусство требует жертв, Зандер, – фыркает Кэллоуэй. – Даже Торн ценит мои методы. Именно поэтому он назначил меня на эту цель.
Сцена похожа на кошмар криминалиста. Кровь запеклась на итальянском мраморе в виде артериальных брызг, образующих идеальное золотое сечение. То, что похоже на фрагмент ушного хряща, застряло между плитками пола. Образцы тканей украшают плинтусы, словно инсталляции современного искусства. Сущность Кляйна повсюду.
Я переступаю через лужу свернувшихся телесных жидкостей, которые определённо не покрывались гарантией на моё оборудование для наблюдения.
– Вот почему у нас не может быть хороших вещей. Например, свободы и отсутствия тюрем.
– Совершенство требует концентрации, Зандер, – фыркает Кэллоуэй. – Думаешь, Рембрандт убирал за собой? Я создавал шедевр, а не... прибирался.
– Да? Ну, твой «шедевр» оставил кишку в затирке, – резко отвечаю я, переступая через нечто мягкое и хлюпающее, что, я почти уверен, когда–то было поджелудочной железой Кляйна. – В следующий раз попробуй убивать, не используя мраморный пол как чёртову палитру. Или хотя бы постели клеёнку.
– Принято к сведению. – Он звучит довольным, самодовольный ублюдок.
Самодовольный – это даже слабо сказано. Кэллоуэй мог бы пить чай, пока дом горит вокруг него.
– Ты уже нашёл все камеры? – спрашивает он.
– Работаю над этим, – бормочу я, окидывая взглядом комнату.
– Ах, да, пока ты там... – голос Кэллоуэя становится развязным, что всегда сигнализирует о проблемах, – ...не мог бы ты проверить, нашли ли они левый глаз Кляйна? Он вроде как... выкатился и закатился под шкаф. Я собирался его забрать, но потом меня посетило вдохновение для композиции из кишок.
У меня подкашиваются ноги. Я могу вынести расчленёнку, внутренности, мозги... Всё что угодно. Но глаза? Что–то в глазных яблоках заставляет мою кожу покрываться мурашками. Сама мысль о том, как они катаются... Отвратительно.
– Полиция его забрала, – говорю я, подавляя позыв к рвоте. – Они скрупулёзные, в отличие от некоторых художников, которых я знаю.
– Жаль, – вздыхает Кэллоуэй. – В нём были самые восхитительные зелёные крапинки. Я подумывал о парной композиции.
– Я кладу трубку, – объявляю я, сглатывая желчь. – И ещё, я выпишу тебе счёт за моральный ущерб.
– Моральный ущерб? – Кэллоуэй усмехается. – Ты самый эмоционально закрытый человек на свете, Зандер. Единственное, что ты способен чувствовать, – это лёгкое неудобство.
Я наклоняюсь, чтобы поднять камеру, мои пальцы скользят по её гладкой поверхности.
– Напомню для протокола: сейчас я испытываю глубокое неудобство. Убийственное неудобство. Такое, которое требует терапии, полного комплекта биозащиты и пожизненного запаса пиццы.
Я выпрямляюсь и окидываю взглядом галерею Нельсона Риверы. Пространство кричит о дорогом минимализме. Резкие углы и пустоты, сияющие белые стены, которые взмывают на шесть метров к открытым промышленным воздуховодам, выкрашенным в матовый чёрный.
Точечные светильники отбрасывают драматичные тени, которые заставляют даже посредственные картины выглядеть глубокомысленно – словно они стоят перезалога твоего дома.
В дальнем углу мой взгляд задерживается на маленькой красной точке у вентиляционной решётки. Ещё одна из моих камер, её объектив теперь направлен на меня. Чёртова штуковина установлена так, чтобы захватывать и место преступления, и главный вход.
Кэллоуэй не удосужился потратить две минуты, чтобы забрать её, увлёкшись своим мрачным видением. С ним всегда так. Блестяще, но совершенно непрактично. А убирать за ним приходится мне. Это динамика, которую я принял в своём друге.
– Тебе повезло, – шепчу я в телефон, – я предусмотрел твою неизбежную творческую рассеянность. – Я бросаю взгляд на крошечное устройство. – Та же самая модель, что и в системе безопасности галереи. CX–5000. Даже крепёж использован такой же.
Полицейские, снующие вокруг, не удостоили её второго взгляда. С какой стати? Она идентична дюжине других камер наблюдения в помещении.
– То есть ты...
– Предусмотрел твоё полное пренебрежение операционной безопасностью? – заканчиваю фразу за Кэллоуэя. – Да. Это называется планированием на случай непредвиденных обстоятельств, не то чтобы ты что–то об этом знал. – Я продолжаю говорить тихо. – Галерея Риверы обновила систему в прошлом месяце. Я позаботился, чтобы наши дополнения идеально вписались.
Я уставился на уродливую картину, изображающую то ли закат, то ли пиццу, которую уронили на асфальт. Двести тысяч долларов, согласно маленькой табличке. Я явно ошибся профессией. Ну, легальной профессией.
– Они заберут записи в конечном счёте, но к тому времени, когда поймут, что углы не сходятся с другими камерами, мы уже будем далеко.
Кэллоуэй издаёт нечто среднее между усмешкой и восхищением.
– Совсем не параноик, да?
– Я предпочитаю термин «методично подготовленный». Но, конечно, облей грязью того, кто спасает твою шкуру. – Я останавливаюсь у скульптуры, похожей на манекен, к которому приварили кухонную утварь. – Напомни–ка, почему я всё ещё помогаю тебе?
– Потому что я единственный, кто помнит про твой день рождения?
Я забираю вторую камеру, спрятанную в книжном шкафу, её объектив был направлен на теперь уже пустую смертельную инсталляцию.
– Вторая камера найдена.
Я тянусь к третьей камере, спрятанной за уродливой скульптурой в стиле модерн, когда тихий щелчок заставляет меня замереть на месте.
Передняя дверь галереи. Чёрт.
Пульс учащается, когда шаги эхом разносятся по вестибюлю.
– Здесь кто–то есть, – шепчу я, разрывая соединение и ныряя за массивную скульптуру с ироничным названием «Скрытый свидетель» как раз в тот момент, когда дверь открывается.
– Хей? – женский голос прозвучал неуверенно, но решительно. – Здесь кто–то есть?
Чёрт. Уборку должны были назначить на завтра. Я проверял. Я всегда проверяю.
Я прижимаюсь к стене, просчитывая пути отступления. Запасной выход всего в шести метрах, но, чтобы добраться до него, придётся пересечь основное пространство галереи.
Я заглядываю за край скульптуры, стараясь разглядеть её.
Время замирает.
Тёмный хвост туго стягивает волосы, обнажая уязвимый изгиб шеи. Несколько выбившихся прядей прилипли к коже, притягивая взгляд. Её лицо не просто милое – оно поразительное. Резкие черты и мягкие линии, от которых мои мысли застывают.
Она движется с такой сосредоточенностью, что забываешь о том, что пол покрыт запекшейся кровью. Ни вздрагиваний. Ни колебаний.
Чтоб меня подстрелили моим же стволом. Неожиданный поворот сюжета. А я ненавижу неожиданные повороты сюжета.
Она не из полиции, по крайней мере, официально. Она определённо не должна быть здесь. Она наклоняется под лентой ограждения и проходит внутрь, снимая всё с уверенностью человека, который успел взломать с дюжину мест преступлений до завтрака.
Я наблюдаю, как она изучает рисунки брызг крови, её выражение лица скорее профессионально–изучающее, чем ужаснувшееся. Латексные перчатки щёлкают по её запястьям, когда она надевает их и присаживается на корточки, чтобы рассмотреть запёкшуюся кровь. Она достаёт телефон и нажимает кнопку записи.
– Сцена в галерее Риверы, – бормочет она в устройство. – Рисунок крови соответствует предыдущим убийствам «Галерейного Убийцы». Артериальные брызги. Преднамеренные, не случайные. Та же подпись, что и у других, жертва связана с миром искусства...
Она фотографирует контур, нарисованный мелом, тщательно снимая участки, откуда были изъяты улики.
Большинство людей видят кровь и отшатываются. Она видит узоры. Она видит историю. Она видит это... как и я.
– Судя по предыдущим сценам, тело, вероятно, было расположено так, чтобы отражать композицию картины. Нужно получить фотографии с места преступления, чтобы подтвердить, и проверить отчёт о вскрытии на предмет изъятых органов, но я уверена – это он. Всё сходится на «Галерейном Убийце».
«Галерейный Убийца». Конечно, у Кэллоуэя в прессе крутое прозвище, а я тут вкалываю за двоих без намёка на бренд. Жизнь несправедлива. Как бы меня вообще назвали? «Крадущийся Сталкер»? «Парень с Камерами»? «Тот жуткий тип из техподдержки»?
Она опускается на колени рядом с пустым компьютерным столом, проводя пальцами по краям, где полиция изъяла настольный компьютер Риверы.
– Они забрали цифровые записи, – бормочет она в сторону отсутствующей жертвы, – но уверена, ты где–то хранил резервные копии. Похож на параноика.
Она разговаривает с мёртвым человеком, анализируя его привычки. Она... прямо как я. Почти. Она обыскивает комнату, проверяет книжные полки, простукивает стены в поисках потайных сейфов, исследует половицы в поисках незакреплённых участков. Она замирает на том самом месте, откуда я только что убрал камеру Кэллоуэя, слегка хмурясь, заметив рисунок на пыли.
– Здесь что–то было, – шепчет она, касаясь чистого пятна среди пыльного осадка. – Убрали недавно. Полиция?
Она фотографирует пустое место, её брови сведены в сосредоточенной гримасе.
– Или убийца?
Она умна.
Женщина приближается к моему укрытию, её пальцы скользят по полкам рядом с моей скульптурой. Я чувствую запах её шампуня. Цветочный, с чистой, резкой нотой. Такие ароматы заставляют тянуться ближе, даже если потом придётся объяснять, что ты делал, прячась в залитой кровью галерее.
У неё звонит телефон, заставляя нас обоих вздрогнуть.
– Морган, я не могу сейчас говорить, – шепчет она, глаза всё ещё бегают по комнате. – Потому что я в галерее Риверы... Нет, полицейская лента не распространяется на настоящих журналистов.
А. Журналистка. Конечно. Журналистка с проблемами границ и невероятными скулами.
Она слушает, хмурясь.
– Я знаю, что сказано в официальном отчёте, но это определённо очередное дело Галерейного Убийцы. Брызги крови и тело были расположены как «Давид и Голиаф» Караваджо. Один офицер позволил мне взглянуть. Убийца становится всё театральнее с каждым новым преступлением.
Ещё пауза, пока она изучает брызги крови на стене, от которых у Кэллоуэя наверняка загорелись бы глаза от гордости. Художественный темперамент... Так предсказуем. Прямо как малыш, требующий повесить его рисунок на холодильник, только вместо рисунка – композиция из настоящих пальцев.
– ...потому что все остальные жертвы были связаны с арт–рынком. Сколько ещё можно… – Она резко обрывает себя, снова смотря на полку. – Это отличное место для камеры. Ты что, снимал самого себя?
Она наклоняет голову.
– Нет, не тебе. Мне нужно идти, Морган. – Она вешает трубку.
Чёрт. Она хороша. Слишком хороша.
Я медленно, плавно извлекаю телефон, оставаясь за скульптурой.
Приподнимаю его ровно настолько, чтобы поймать её в кадр. Её профиль выхвачен драматическим светом галереи, создающим резкие тени на её чертах.
Щёлк.
Я убираю телефон, мысленно отмечая прогнать её лицо через программу распознавания позже. Если она рыщет вокруг творчества Кэллоуэя, мне нужно знать, кто она и сколько проблем принесёт.
Она направляется к заднему офису, давая мне временный шанс. Я проверяю снимок. Чёткий, детальный, пригодный. Её глаза смотрят на что–то за пределами кадра.
Вот почему я всегда настаиваю на слежке в первую очередь. Знать всё, прежде чем действовать. Никаких нежелательных сюрпризов. Я сохраняю изображение, убирая телефон, и продумываю следующий шаг.
Её взгляд скользит по комнате. Мои мышцы замирают. Я растворяюсь в стене, почти не дыша, пока её глаза проходят в сантиметрах от моего укрытия. Капля пота ледяной струйкой скатывается по позвоночнику.
Мой большой палец скользит по ножу в кармане. Мне потребовалось бы три секунды, чтобы преодолеть расстояние, закрыть ей рот и вонзить нож в шею, прежде чем она успеет крикнуть. Чисто. Эффективно.
Если бы не... У меня в животе всё сжимается при мысли о том, как эти умные глаза остекленеют, а блокнот выпадет из ослабевших пальцев. Эта мысль кажется неправильной.
Обычно я всецело за эффективность в вопросе «устранения свидетелей», но что–то в том, как она складывает кусочки пазла, заставляет меня захотеть увидеть, что она сделает дальше.
Её телефон снова оглушительно звонит. Её босс, судя по выражению лица, в котором смешались раздражение и тревога.
– Морган, я буквально не могу... – Она замолкает, слушая. – Пресс–конференция? Сейчас? По поводу Галерейного Убийцы?
У вселенной больное чувство юмора. Почти такое же больное, как моя коллекция записей с наблюдения за людьми, которые не знают, что скоро умрут.
– Ладно. Я уже в пути.
Она в последний раз окидывает взглядом полку, где была камера Кэллоуэя, делает последний снимок и направляется к выходу, бормоча что–то о властолюбивых шефах полиции и их удобном тайминге.
В ту же секунду, когда дверь захлопывается, я выдыхаю и смотрю на свои кроссовки, теперь украшенные человеческими тканями. Отлично. Придётся их сжечь. А они мне, блять, нравились.
– Это было опаснее, чем та история, когда я случайно встречался с детективом из отдела убийств, – бормочу я, доставая оставшиеся две камеры и стараясь не оставить кровавые следы на мраморе. Ничто не говорит о профессионализме так красноречиво, как превращение нетронутого места преступления в мрачную игру в твистер.
Вернувшись в машину, я звоню Кэллоуэю.
– Ты у меня в долгу. По уши. Это абсолютно последний раз, когда я одалживаю тебе своё оборудование.
– Ты всё забрал? Пожалуйста, скажи, что ты всё забрал. – Его голос звучит выше.
– Мои камеры – да, – отвечаю я, наблюдая за входом в здание, откуда таинственная незнакомка сейчас спешит к Uber. – Твоё место преступления чуть не стало и моим, когда туда вломился непрошеный гость.
– Кто–то был? Кто? – Паника в его голосе была бы приятна, если бы я не выковыривал остатки человеческих тканей из–под ногтей.
– Журналистка. Она называла тебя «Галерейным Убийцей», диктуя заметки в телефон. – Я разваливаюсь в кресле, наблюдая, как она садится в машину. – Оказывается, ты уже достаточно знаменит, чтобы у тебя было собственное прозвище. А я, скорее всего, останусь в сноске как «неустановленный сообщник, найденный в мусорном баке после загадочного несчастного случая».
– «Галерейный Убийца»? – Его голос оживляется, художественное тщеславие берёт верх над инстинктом самосохранения. – Вообще–то, неплохо. Звучит. Она упоминала...
– Нет, она не стала критиковать твоё использование кишок в качестве декоративного элемента, – обрываю я его, прежде чем его эго достигнет критической массы. – Но она чуть не застала меня, когда я собирал оборудование для наблюдения, которое ты забыл.
– Как она выглядит? Кто она? – Его вопросы сыплются из трубки, как пулемётные очереди.
– Она красива, и я пока не знаю, – отвечаю я, заводя машину и наблюдая, как её автомобиль скрывается за поворотом. – Но я собираюсь это выяснить. А ты купишь мне новую обувь.
💀💀💀
Вернувшись в свою квартиру, я запускаю программу распознавания лиц, прогоняя её изображение по различным базам данных. Через несколько минут у меня есть имя.
Окли Новак, криминальный журналист из «The Boston Beacon». В числе её материалов – несколько подробных статей о нераскрытых убийствах и коррупции. Её присутствие в соцсетях минимально, но целенаправленно. Она не выкладывает селфи, только работу. Женщина, которая тронула моё чёрное сердце.
Я должен доложить об этом Торну. Согласно протоколу, любой, кто расследует деятельность Общества Хемлок, – это угроза. Общество – на первом месте. Точка. Не иди дальше, не получай 200 долларов, отправляйся прямиком к убийству (примечание: здесь и далее Hemlock Society переведено как Общество Хемлок, или Общество, это транслитерация наименования ядовитого цветка болиголова, к которому отсылает название).
Вместо этого я создаю новую зашифрованную папку на своём защищённом сервере. Скачиваю всё о ней. Свидетельство о рождении. Академические справки. Медицинские карты. Кредитную историю. Каждую статью, которую она когда–либо публиковала. Метаданные с её телефона.
Моя стандартная проверка биографии перерастает в трёхчасовое погружение с головой. Я взламываю её облачное резервное копирование. Её фотоальбом на девяносто процентов состоит из мест преступлений, на девять – из справочных изображений, и там есть одно размытое фото бродячего кота. Никаких селфи. Никаких отпусков на пляже. Никаких пьяных вечеринок.
Боже, она потрясающая.
Вместо моего обычного красного крестика, отмечающего цель для ликвидации, я рисую синий крестик на её доме на своей карте. Другой цвет. Другое намерение.
Мой телефон завибрировал от сообщения.
Торн: Ситуация под контролем?
Зандер: Всё чисто.
Торн: Какие–либо осложнения?
Мой палец замер над экраном. За четыре года в Обществе я ни разу не нарушал правил. Никогда не ставил свои интересы выше безопасности семьи. Никогда не лгал человеку, который дал мне место, которому я мог принадлежать, когда у меня не было ничего.
Ни единого раза.
Но я также никогда не встречал никого, кто бы каталогизировал места преступлений с таким же одержимым вниманием к деталям, как я.
Я смотрю на экран, на фотографии Окли, изучающей творение Кэллоуэя с такой сосредоточенностью, и принимаю решение, которое никогда не принимал прежде.
Зандер: Нет.
Я лгу самому опасному человеку, которого знаю. Я либо эволюционирую, либо у меня психотический срыв. Грань между этими состояниями до смешного тонка.
Я открываю ящик со своим оборудованием для наблюдения – тот, где хранится всё самое лучшее, а не то, что я одалживаю Кэллоуэю, когда пребываю в щедром расположении духа. Японские микрокамеры, которые я доработал сам, с таким временем автономной работы, что оно переживает большинство отношений.
Я упаковываю своё снаряжение в неприметный рюкзак, добавляя дополнительный блок питания и свой прототип модуля усиления звука. Большинство назовёт это сталкингом. Я называю это... избирательным восхищением. Как ни назови…
Всё, что я знаю, – это то, что наблюдать за её работой на месте преступления было самым интересным, что со мной случалось за последние годы, и я не готов, чтобы шоу закончилось.
Окли Новак пока ещё не знает об этом, но наши пути отныне неразрывно связаны. И впервые за всю свою жизнь я не следую протоколу.
Я следую за ней. И если Торн узнает об этом, следующим телом на мраморном полу будет моё.
