Текст книги "Метка сталкера (ЛП)"

Автор книги: К.Н. Уайлдер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 25 страниц)

Глава 23. Окли

– Пожалуйста, скажи, что мы не едем в домик, полный трупов, – говорю я, наблюдая, как лунный свет мелькает на соснах, пока Зандер вписывается в очередной крутой поворот. Беркшир с каждой милей нависает всё темнее, поглощая нас в свою глушь.

Он бросает на меня взгляд искоса, пальцы сжимают руль.

– Если бы это было так, ты бы передумала ехать?

– Вероятно, нет. – Я запускаю руку в карман нового пальто, извлекаю пачку «Ред Вайнс» с шелестом, который неприлично громко звучит в тишине машины. – Но я была бы признательна за предупреждение. Запах трупов въедается в волосы, как сигаретный дым.

Серпантинная горная дорога сужается по мере того, как мы поднимаемся выше в лесистые холмы. Три часа от Бостона, и чем дальше мы забираемся, тем сильнее срабатывает моя городская тревожность. Ни фонарей, ни вышек сотовой связи, ни свидетелей. И всё же я сижу в машине с человеком, за которым наблюдала во время убийства, и меня больше беспокоят лесные звери, которые могут выпрыгнуть на дорогу.

– Так в чём дело с названием? – спрашиваю я, когда мы входим в очередной поворот, и фары машины прорезают густую лесную тьму. – Общество Хемлок? Звучит как книжный клуб для тех, кто ненавидит Сократа (примечание: Сократ был приговорён к смерти и принял яд, которым, согласно распространённой версии, был именно болиголов. Шутка намекает на «нелюбовь» к Сократу и его судьбе).

Уголок рта Зандера дёргается.

– Идея Торна. У него есть... предпочтения.

– Какие? Яд?

– Именно, яд. – Зандер сбрасывает скорость перед крутым поворотом. – Болиголов – его визитная карточка. Элегантно, оставляет минимум улик. Он ценит историческое наследие.

– Как же цивилизованно с его стороны. – Я щурюсь на Зандера в тусклом свете приборной панели. – Так ваш маленький клуб убийц назван в честь любимого метода убийства вашего босса? Вот это корпоративная лояльность.

– Это не «клуб убийц». – В его тоне звучит искренняя обида. – Мы очень избирательны. Считай это Лигой плюща в мире правосудия–мстителей – наш порог вступления выше, чем в Гарварде. Мы даже отказали оперативнику ЦРУ в прошлом году.

– Ты шутишь.

– Абсолютно серьёзно. Каламбур убийственно серьёзный. Детали важны, когда ты... ну, знаешь, имеешь дело с мёртвыми людьми.

– Что ещё требуется для членства?

– Узкоспециализированные навыки. Следование строгому кодексу. – Он бросает на меня многозначительный взгляд. – Никогда не ставить группу под удар ради личных обид. Ну, до недавнего времени.

Я игнорирую намёк.

– Так каждый из вас привносит что–то своё на ваши застолья с убийствами?

– У каждого разные методики, происхождение, мотивация. – Его голос приобретает тот клинический оттенок, который он использует, говоря о работе. – Торн основал его вместе с Кэллоуэем. Они обратились к каждому из нас лично.

Я обдумываю это, пока мы проезжаем светоотражающий знак, предупреждающий о переходе оленей.

– А твоя семья? Они знают о твоём... хобби?

Что–то в его позе меняется, почти незаметно в темноте.

– Мои родители не заметили бы, даже если бы я убил кого–то у них в гостиной.

– Настолько плохо, да?

Из него вырывается короткий, резкий смех.

– Мои родители почти не знали о моём существовании. Они были – есть – очень успешными людьми с крайне требовательной карьерой. Меня растили няни.

– Во множественном числе?

– Они сменялись быстро. Моя мать считала нянь чем–то вроде сезонной моды, которую нужно регулярно обновлять. Весенняя няня, летняя няня, осенняя няня. К зиме я сам их прогонял.

В его голосе нет жалости к себе, лишь клиническая отстранённость, которая отчего–то делает всё ещё хуже.

– А они тебе нравились? Няни?

– Нет. – Он поправляет дефлектор обогревателя. – Они выполняли работу, а я был обязанностью. К семи годам я предпочитал одиночество. Сам делал себе обед. Сам научился пользоваться стиральной машиной. Научился подделывать подпись матери для школьных разрешений.

Мне хочется протянуть руку к его руке, но я ограничиваюсь тем, что предлагаю ему пачку лакрицы. Он отказывается, слегка покачав головой.

– А когда ты впервые... – я начинаю, не зная, как сформулировать.

– Убил? – Его голос остаётся ровным, но что–то напрягается в его челюсти. – Мне было девятнадцать. Профессор в моём университете. Доктор Хаммонд. Английская литература.

Он делает паузу, и я замечаю, как его костяшки белеют на руле.

– Моя девушка в то время, Элиза – ей нужно было исправить оценку, чтобы сохранить стипендию. Он предложил помочь. – Зандер сглатывает. – Она встретилась с ним во время его консультационных часов. Вернулась... другой. Не хотела говорить о том, что случилось. Перестала есть. Не могла спать. Вздрагивала, когда я к ней прикасался.

Дорога тянется тёмной лентой перед нами, его лицо наполовину освещено светом приборной панели.

– Она порвала со мной неделей позже. Вскоре после этого ушла из университета. – Его голос становится клиническим, отстранённым. – Затем я начал замечать закономерность. Другие девушки, те же модели поведения. Тот же пустой взгляд. В университет поступали жалобы, но у него была неприкосновенность, публикации, связи.

– Так ты что–то с этим сделал.

Зандер глубоко вздыхает.

– У него была сильная аллергия на арахис. Я избавился от его шприца с адреналином и стал добавлять микро количества арахисового масла в его кофе.

Я с трудом сглатываю, представляя эту сцену.

– Это... методично.

– Это списали на несчастный случай – невыполнение обязанности носить с собой необходимое лекарство.

– И каково это было?

Его взгляд на мгновение встречается с моим, прежде чем вернуться к дороге.

– Это ощущалось как справедливость. Не удовольствие, не сожаление. Лишь удовлетворение от решения проблемы, которую больше никто не решал. От уверенности, что он больше не сможет причинить боль никому, как причинил её Элизе.

Тишина повисает между нами, нарушаемая лишь ритмичным шуршанием дворников о начинающуюся изморозь. Я наблюдаю, как капли дождя стекают по моему стеклу, сливаясь и разделяясь, словно решения, что привели меня сюда.

– Мои родители были другими. Слишком присутствующими, если уж на то пошло.

Зандер бросает на меня взгляд, но ничего не говорит.

– Мой отец был детективом. Мама – судебным психологом. Они познакомились на месте преступления. Мама всегда шутила, что это был самый романтичный анализ брызг крови в истории. – Я улыбаюсь воспоминанию. – Наши разговоры за ужином были, по сути, уроками по расследованию убийств.

– Кое–что объясняет в тебе, – говорит Зандер.

Я пожимаю плечами.

– Они были хорошими родителями. Присутствовали. Были вовлечены. Отец научил меня рыбачить и правильно бить. Мама помогала с научными проектами и шила костюмы на Хэллоуин с нуля. – Я скручиваю ещё одну «Ред Вайн» в пальцах. – Отец расследовал дело Блэквелла, когда всё случилось. Он приближался к разгадке – отмывание денег, политические взятки, фальсификация улик. А потом под следствием оказался он сам.

– Подставной, – говорит Зандер. Это не вопрос.

– Внутренние дела утверждали, что он был в доле у Блэквелла. На его счетах появились улики. Идеальные улики. – Я сглатываю ком в горле. – Моя мама не верила в это. Она твердила, что это неправда. А потом однажды ночью я вернулась домой от подруги к полицейским машинам и ленте ограждения.

Дыхание Зандера меняется.

– Официальная версия гласит, что мой отец застрелил маму, а затем себя. Убийство–самоубийство. – Мой голос звучит ровно даже для моих собственных ушей. – Мне было шестнадцать.

– Ты не поверила.

– Мой отец с трудом мог убить паука. – Я качаю головой. – И он любил её. То, как они смотрели друг на друга даже после двадцати лет брака... Это не подделать.

Странная трепетная волна пробегает у меня в груди, когда я ловлю взгляд Зандера. Иногда, когда он думает, что я не смотрю, он смотрит на меня с тем же выражением – словно я ответ на вопрос, который он задавал всю свою жизнь. Так же, как мой отец смотрел на мою маму.

Безумие, как быстро развилось это между нами. Месяц назад я охотилась за материалом. Теперь я сбегаю с объектом этого материала, и почему–то мне от этого не страшно.

Может, я всегда была немного сумасшедшей. Может, поэтому я стала криминальным репортёром, почему продолжала копать в деле Блэквелла, когда все твердили мне остановиться. Семена этого были посеяны в ту ночь, когда умерли мои родители, дожидаясь, когда придёт нужный человек и поможет им расцвести во что–то опасное и прекрасное.

Зандер кивает.

– Что стало с тобой после?

– Моя тётя Кэролайн стала моим опекуном. Она старалась, но у неё были свои дети, своя жизнь в Спрингфилде. Я была просто лишней. Ещё один рот, который нужно кормить, ещё один человек, для которого нужно найти место. – Я впиваюсь ногтями в ладонь. – Я пробыла там до восемнадцати, потом получила стипендию в Бостонский университет.

– Других родных не было?

– Бабушки и дедушки умерли. У отца был брат в Сиэтле, который присылал чеки на день рождения, но никогда не приезжал. – Я пожимаю плечами. – Я привыкла быть сама по себе.

– А праздники? – Что–то в его тоне меняется.

– Первые пару лет я ходила к друзьям, но неловко быть благотворительным случаем за чужим семейным ужином. – Я смотрю на деревья за окном. – Последние несколько лет я работала на большинстве праздников. Двойная оплата, плюс мои редакторы меньше чувствуют себя виноватыми, назначая репортёра по убийствам на праздничные смены.

Я не добавляю, что до сих пор покупаю себе подарок на Рождество, заворачиваю его и кладу под свою жалкую искусственную ёлку – традиция, которая началась в мой первый год в одиночестве. Некоторые привычки слишком жалки, чтобы делиться ими, даже с тем, кто видел, как меня тошнило на месте преступления.

– Ты скучаешь по ним? – спрашивает Зандер.

Я касаюсь маминого медальона, который снова висит у меня на шее.

– Каждый день. Но прошло уже двенадцать лет. Спустя время эта тоска становится частью тебя.

Его взгляд прикован к дороге, но я вижу, как двигается его кадык, когда он сглатывает.

– А что бы они подумали? Об этом? – Он жестом указывает между нами. – О том, что мы делаем?

Я обдумываю это дольше, чем следовало бы.

– Мой отец верил в систему, пока она не предала его. Моя мама продолжала искать справедливость, когда все остальные сдались. – Я делаю глубокий вдох. – Думаю, они бы поняли, что иногда система даёт сбой, и когда это происходит, кому–то приходится выйти за её рамки.

– Нам нужно заправиться, – говорит Зандер, притормаживая, когда мы приближаемся к одинокой заправке, светящейся, как неоновый остров в темноте. – Если только ты не хочешь толкать эту машину последние десять миль.

Я вглядываюсь в небольшой магазинчик при заправке.

– Идеально. Я так хочу в туалет, что уже рассматриваю твой пустой кофейный стакан как вариант.

Он бросает на меня возмущённый взгляд, от которого я смеюсь.

– Что? Я терпела минут сорок.

– Ты могла сказать. – Он подъезжает к колонке.

– И прервать твою историю становления серийного убийцы? У меня есть манеры.

Заправка выглядит так, будто её взяли из фильма ужасов – мигающие флуоресцентные лампы, скучающий оператор, видный сквозь грязные стёкла, и ни одной другой машины поблизости. Всё же любой туалет сейчас лучше, чем никакого.

– Я заправлюсь, – говорит Зандер. – Постарайся не быть убитой там.

– Спасибо за веру в меня. – Я выхожу в холодный горный воздух. – Боже, как холодно.

– Пять минут, – говорит Зандер, с подозрением оглядывая ветхую заправку, пока заправляет бак. – Если дольше, решу, что ты упала в унитаз.

– Твоя вера в меня трогает, – откликаюсь я, и моё дыхание застывает в воздухе.

Я прохожу сквозь стеклянную дверь, приводя в действие дребезжащий колокольчик, от которого скучающий дежурный отрывается от телефона.

– Туалет? – спрашиваю я, мой мочевой пузырь протестует даже против этой секундной задержки.

Парень не говорит, просто указывает на ржавый ключ, висящий на гвозде у кассы. Я спешу туда и замираю, уставившись на, должно быть, самое нелепое приспособление для ключа от туалета, которое я видела в жизни.

Это пластиковая радужная форель длиной по крайней мере в фут, закреплённая на деревянной табличке. Кто–то вырезал на дереве неровными буквами: «ПОЙМАЛ ВОТ ТАКОГО РАЗМЕРА!». Стеклянные глаза форели смотрят на меня словно в обиде на мою срочную нужду.

– Да не может быть, – бормочу я, протягивая руку к этому уродцу.

Сам ключ прикреплён к хвосту рыбы чем–то похожим на проволоку для тюкования. Вся конструкция весит килограмма два, а пластиковые плавники форели впиваются мне в руку, пока я её несу.

– Сзади, – наконец снисходит до слов дежурный.

Я киваю в знак благодарности и ковыляю к выходу, нелепая рыба болтается у меня в руке. В окно видно, как Зандер заправляет машину, его голова поворачивается, следя за моим движением. Полное недоумение на его лице, когда он замечает мою спутницу с чешуей, почти стоит дискомфорта в мочевом пузыре.

– Не спрашивай, – беззвучно говорю я ему, поднимая форель выше для пущего эффекта.

Дверь в туалет заедает, и мне приходится таранить её плечом, удерживая равновесие с огромной рыбой в руках. Внутри так же отвратительно, как и ожидалось – одна мигающая лампочка освещает ужасы, которые я тут же пытаюсь забыть.

– Тот, кто проектировал общественные туалеты, определённо был мужчиной, – продолжаю я свой монолог осуждающему рыбьему трофею. – Стоять, целиться, пускать струю – вот и весь процесс. А тем временем я играю в «Твистер» с радужной форелью, только чтобы не подхватить семь разных болезней.

Туалетная бумага рассыпается при прикосновении, и мне приходится выкручиваться с помощью наименее подозрительных бумажных полотенец и антисептика.

– И я уже молчу про критические дни, – говорю я рыбе, пытаясь помыть руки под тонкой струйкой воды. – Каждый мужчина должен был бы попробовать пробраться в туалет на заправке в белых штанах во время нежданного визита гостей из Краснодара. Это бы в одночасье произвело революцию в дизайне общественных туалетов.

Дверь в туалет с треском распахивается. Мужчина с диким взглядом, с жидкой бородой и в футболке с надписью «Живи, смейся, грабь» размахивает отвёрткой.

– Отдавай сумочку! И телефон! И… – его глаза бегают, – …и эту рыбу!

– У меня нет…

Он делает выпад, целясь отвёрткой мне в грудь. Мои пальцы сжимают деревянное основание рыбы. Моя рука взлетает. Деревянная табличка встречается с его височной костью с глухим стуком.

Грабитель пошатывается назад, отвёртка вылетает у него из рук. Она ударяется о древний автомат с презервативами, закреплённый на стене, и каким–то образом прокалывает его. Автомат начинает выдавать своё десятилетиями копившееся содержимое, словно джекпот в депрессивном казино.

– Какого… – восклицает грабитель, отвлечённый дождём из пыльных упаковок презервативов.

Он пошатывается назад, поскальзывается на мокром полу и падает. Его голова с отвратительным хрустом ударяется о унитаз. Крышка бачка соскальзывает и разбивается о его уже травмированную голову.

Вода хлещет повсюду из разбитого бачка, пока я застыла в ступоре, всё ещё сжимая в побелевших пальцах ключ–рыбу.

Дверь в туалет открывается, и появляется Зандер с пистолетом в руке. Его глаза расширяются, когда он оценивает обстановку. Я стою в шоке с рыбой в руке, грабитель без движения у унитаза, на него сыплются презервативы, а пол залит водой.

– Я… – начинаю я, всё ещё держа рыбу как оружие. – Он просто…

– Этого нет в плане, – бормочет Зандер, убирая оружие в кобуру и доставая латексные перчатки из кармана куртки. – Этого нет даже в приложении к списку потенциальных сценариев.

– Я не хотела…

– Конечно, не хотела, – говорит он, присаживаясь на корточки рядом с мужчиной.

Его пальцы прижимаются к шее грабителя, ища пульс. Он меняет положение, пробуя нащупать его на запястье. Тридцать секунд проходят в тишине.

– Он мёртв. – Зандер выпрямляется и начинает расхаживать по тесному пространству. – Это усложняет ситуацию. Значительно. Экспоненциально. Фактор сложности только что ушёл в параболу.

– Прости, – говорю я, всё ещё сжимая рыбу.

– Пожалуйста, положи орудие убийства, – говорит он напряжённым голосом, – прежде чем ты убьёшь и меня. Смерть от форели не входила в мои планы.

Он достаёт телефон, проверяет экран и засовывает его обратно в карман.

– Нет сигнала. Конечно, нет сигнала. Это было бы удобно, а ничто в этом не удобно.

Он проводит рукой по волосам.

– Вот почему я планирую. Вот именно поэтому я планирую. Ты представляешь, сколько переменных нам теперь нужно учесть? Камеры наблюдения? Свидетели? Время смерти в общественном месте? Описания автомобилей?

– Зандер.

Он замолкает, смотрит на меня, словно удивлён, что я всё ещё здесь.

– Я только что убила человека, – говорю я дрожащим голосом. – Рыбой.

Его выражение лица смягчается на долю секунды, прежде чем его аналитический мозг снова включается.

– Да. Да, убила. Ты в порядке?

Я киваю.

Он глубоко вздыхает.

– Хорошо. Это… управляемо. Не идеально, но управляемо.

– Что нам делать? – спрашиваю я.

Я смотрю на мужчину, распластанного на полу в туалете, пока мой мозг пытается осознать, что только что произошло. Позыв то ли тошнить, то ли смеяться подкатывает к горлу, но я сглатываю его.

– Нам нужно убрать его отсюда, – говорит Зандер, расхаживая по тесному пространству между раковиной и дверью. Его обычно методичные движения стали резкими и напряжёнными.

– Дыши, – говорю я ему, удивляясь тому, насколько твёрдо звучит мой голос. – Просто дыши.

Он перестаёт ходить взад–вперёд и смотрит на меня так, будто я предложила неспешно поплавать в воде из унитаза, которая всё ещё хлещет на пол.

– Дышать? Здесь мёртвое тело, Окли.

– Я в курсе. Это я его убила. Рыбой.

– Верно. Рыбой. В туалете на заправке. – Его голос повышается. – Так не должно было случиться. Я планирую вещи. Я исследую. Я рассматриваю запасные варианты, и резервные пути и…

Я хватаю его за плечи.

– Зандер. Посмотри на меня.

Его серо–зелёные глаза фиксируются на моих.

– Мы справимся, – говорю я. – Никаких камер, никаких свидетелей, кроме дежурного, а он даже не поднял глаз от телефона. Мы уберём тело, приберёмся и исчезнем, прежде чем кто–либо что–либо поймёт.

Он делает глубокий вдох.

– Хорошо. Нам нужен план.

– Вот план. Ты берёшь его за руки, я – за ноги, и мы вытащим его через чёрный ход к машине.

Зандер смотрит с ужасом.

– Это не план! Это предложение с глаголами действия!

Несмотря ни на что, у меня вырывается смех.

– Добро пожаловать в импровизационное убийство, детка. Иногда приходится действовать наобум.

Мы секунду смотрим друг на друга, после чего Зандер вздыхает.

– Ладно. Надень эти перчатки. – Он достаёт вторую пару из кармана и протягивает её мне.

– Ты просто так, случайно, носишь с собой две пары одноразовых перчаток?

– У меня в машине ещё три запасных пары, – говорит он без тени иронии. – Плюс полный набор для криминалистической уборки в багажнике. Я не любитель.

Я натягиваю перчатки.

– Конечно, есть.

Зандер хватает грабителя за руки, а я беру его за ноги. Тело тяжелее, чем я ожидала, и при первой попытке поднять его мы чуть не роняем его обратно в растущую лужу.

– На счёт три, – предлагаю я. – Раз, два…

– Это нелепо, – бормочет Зандер. – Мне следовало взять складной транспортный лист. Он в аварийном наборе под…

– Три! – перебиваю я, поднимая свой конец.

Мы проходим через дверь, мёртвый вес раскачивается между нами, словно маятник какого–то мрачного метронома. Задний двор заправки пустынен – гравийная площадка, усыпанная окурками и пустыми банками из–под пива, уходит в темноту.

– Машина, – кряхчу я, уже чувствуя напряжение в плечах.

– Я не могу просто оставить его здесь, пока пойду за машиной, – протестует Зандер. – Кто–нибудь может увидеть!

– Кто? Еноты?

– У енотов отличное ночное зрение и выдающееся любопытство. Они…

– Зандер! Машина! Сейчас же!

– Не двигайся, – говорит он, словно я могу решить прогуляться с трупом.

Я стою на страже рядом со своей случайной жертвой, стараясь не смотреть на его лицо. Отдалённый звук мотора говорит мне, что Зандер завёл машину. Фары прорезают гравийную площадку, когда он подъезжает сзади.

Он открывает багажник, и я не удивлена, видя, что он безупречно чист, и, кажется, в нём уже лежит пластиковый вкладыш.

Голова трупа со стуком ударяется о бампер, и я вздрагиваю.

– Прости, – бормочу я, а затем чувствую себя нелепо за то, что извиняюсь перед мёртвым.

Последним усилием мы засовываем тело в багажник.

– Ты на удивление спокойна для человека, который только что совершил своё первое убийство.

– Я компартментализирую (примечание: отгораживаю эмоции), – объясняю я, удивляясь тому, насколько это правда. – Полный нервный срыв запланирован на потом. Я выделила для него время сразу после того, как избавимся от тела, и до ужина.

Он секунду изучает моё лицо, затем кивает.

– Нам нужно прибраться в туалете, убрать все очевидные улики.

– Уже занимаюсь. – Я поднимаю ключ–рыбу. – Эту красотку нужно вернуть на крючок.

– Ты возвращаешь орудие убийства на место преступления?

Я пожимаю плечами.

– Уверена, что этого ожидают, когда берёшь ключ от туалета.

Я осматриваю ключ–рыбу, всё ещё находящийся у меня в руке, достаю из кармана салфетки и тщательно его протираю, убедившись, что прочистила каждую щёлочку.

Из него вырывается смех.

– Это безумие.

Пока Зандер занимается уборкой в туалете, я пробираюсь обратно внутрь и вешаю рыбу на крючок у кассы. Дежурный даже не поднимает глаз от телефона.

Мы встречаемся у машины через несколько мгновений.

– Что теперь? – спрашиваю я, пристёгивая ремень безопасности, пока он отъезжает от заправки, и наши фары прорезают темноту.

– Теперь у нас в багажнике тело и трёхчасовая поездка впереди.

– Просто обычная пятничная ночь, да? – я пытаюсь пошутить, но шутка не удаётся.

Мы едем в тишине несколько миль, тяжесть случившегося оседает между нами. Я смотрю в окно, наблюдая, как в темноте мелькают деревья.

– Как ты на самом деле? – спрашивает Зандер, его голос тих в салоне машины.

– Я ещё не знаю, – признаюсь я. – Всё жду, когда накатит вина или ужас, но это словно я смотрю чужое кино.

– Это придёт, – говорит он с уверенностью. – Осознание. Возможно, не сегодня и не завтра, но придёт.

– Знаешь, что по–настоящему безумно? Я знаю тебя, сколько? Месяц? И за это время я обнаружила, что ты за мной шпионишь, помогла тебе пытать до смерти человека, чуть не была убита людьми Блэквелла, а теперь случайно убила кого–то рыбой. И всё же как–то так вышло, что это… – я жестом указываю между нами, – …самые настоящие отношения в моей жизни.

Зандер покашливает.

– Это… тревожный вывод о твоей истории отношений.

– Не говори. Мой прошлый парень считал, что опускать сиденье унитаза – это уже слишком серьёзные обязательства.

Машину резко бросает в сторону, когда через дорогу перебегает олень. Зандер ругается, возвращая контроль, пока животное скрывается в лесу.

– Было близко, – выдыхаю я, сердце колотится.

– Да, потому что объяснение столкновения с оленем при трупе в багажнике идеально дополнило бы этот вечер, – бормочет Зандер.

Красные и синие огни вспыхивают позади нас, заливая салон машины попеременно алым и сапфировым светом.

– Вот чёрт, – шепчу я.