Текст книги "Метка сталкера (ЛП)"

Автор книги: К.Н. Уайлдер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 25 страниц)

– Что это за противостояние, достойное счастливых случайностей Боба Росса? – шепчет он.

После того, как проходит по ощущениям вечность, Торн поправляет свои и без того идеальные манжеты.

– Испытательный срок, – объявляет он. – Под полную ответственность Зандера. Любое нарушение, любой риск падет на вас обоих.

Меня переполняет облегчение, но Зандер остается настороже.

– А другие?

– Я разберусь с Лазло и Эмброузом, – говорит Торн. – Дариус захочет оценить её сам.

– Я мог бы использовать этот портрет моральной двусмысленности для своей следующей выставки, – размышляет Кэллоуэй, с новым интересом разглядывая меня.

– Она остается с тобой, – продолжает Торн, обращаясь к Зандеру. – Не здесь, не у неё дома. Отвези её в поместье в Беркшире. Оно полностью автономно и не может быть отслежено до нас.

Зандер кивает, между ними проходит безмолвное понимание. Кэллоуэй улыбается.

– Ну что ж! Это было абсолютно захватывающе. Полуночный вызов, дева в беде, нарушение священных протоколов клуба убийц... Мне не было так интересно с тех пор, как мы ликвидировали того арт–критика, который назвал мою инсталляцию вторичной.

Торн проверяет часы.

– Нам нужно локализовать одну ситуацию. Люди Блэквелла получили доказательства, которые могут раскрыть Зандера, потенциально всех нас. Это нужно немедленно обезвредить.

– Мы с этим разберемся, – заверяет его Зандер.

– Смотрите же, – отвечает Торн, направляясь к двери. – Полный брифинг завтра. Мы приедем к вам. – Он останавливается, поворачивается назад. – И, Зандер? Если это плохо кончится, на кону будет не только её жизнь.

С этой прощальной репликой он выходит из апартаментов. Кэллоуэй задерживается, его глаза горят от любопытства.

– Не могла бы ты наклонить свою дерзкую голову градусов на тридцать? Свет идеален, и это точно попадет в мое портфолио. – Его рука касается моего плеча; прикосновение мимолетное и наигранное. – Зандер никогда не приносит свои игрушки в нашу группу. Должно быть, ты особенная.

– Кэллоуэй. – Голос Зандера опускается на октаву, в этом одном слове таится предупреждение.

– Какой собственник, – с восхищением замечает Кэллоуэй. – Я просто восхищаюсь эстетикой, дорогой. Хотя я начинаю понимать, почему ты так увлечен. – Он подмигивает мне, но этот жест не достигает его глаз. – Добро пожаловать в наше маленькое сообщество убийц, Окли Новак. Постарайся не запачкать обивку кровью. Я только что переделал весь интерьер.

С театральным взмахом руки, достойным бродвейского ухода, он выходит вслед за Торном.

Когда дверь закрывается за ними, плечи Зандера опускаются, напряжение покидает его тело.

– Прошло лучше, чем ожидалось, – бормочет он.

– Они собирались убить меня, – констатирую я, до меня доходит реальность произошедшего.

– Они рассматривали этот вариант, – поправляет он, подходя, чтобы сбросить настройки системы безопасности. – Это не одно и то же.

– С моей точки зрения – нет.

Зандер поворачивается ко мне, и его выражение лица мягче, чем я когда–либо видела.

– Ты хорошо справилась. Противостоять Торну вот так... большинство не способны на это.

– Это было глупо?

– Невероятно, – признает он с полуулыбкой. – Но эффективно.

Я колеблюсь, а затем спрашиваю о том, что не дает мне покоя с тех пор, как появился Кэллоуэй со своим театральным поведением.

– Что с ним случилось?

Зандер поднимает взгляд, на его лице мелькает недоумение.

– Что?

– Кэллоуэй. Он весь такой счастливый и флиртующий снаружи, но его глаза... – я замолкаю, не зная, как сформулировать то, что почувствовала. – Они не соответствуют остальному. Как смотреть в треснувшее зеркало.

Что–то меняется в выражении лица Зандера – удивление, а затем настороженное уважение.

– Ты это заметила?

– Я журналист, помнишь? Читать людей входит в мои обязанности.

Зандер качает головой.

– Что ж, если хочешь знать, придется спросить у него самого.

– Вряд ли это произойдет.

– Правильное решение. Его предыстория – не то что бы материал для сказки на ночь. – Выражение лица Зандера мрачнеет. – Разве что ты хочешь кошмаров.

Я прислоняюсь к стене, мое тело внезапно будто весит тысячу фунтов.

– И что теперь? Они дали мне отсрочку казни, но насколько долгую?

– На столько, на сколько ты представляешь для них ценность, – говорит Зандер, и его прямоту трудно принять.

– Отлично. Без давления.

– У меня есть план.

– Даже после того, как я узнала Кэллоуэя? – спрашиваю я. – Этого не было в твоем плане.

– Ничего из этого не было в моем плане, – на его лице появляется кривая улыбка. – И уж тем более то, что ты хвалила его работу.

– Ревнуешь? – проверяю я, делая шаг ближе.

– Беспокоюсь, – поправляет он, хотя напряженность вокруг его глаз говорит об обратном. – Но я был бы признателен, если бы ты не подпитывала его творческое эго. Оно и так размером с небольшую планету.

Пронзительность его взгляда заставляет у меня в животе все переворачиваться, и дело тут совсем не в страхе. Трое привлекательных, опасных мужчин в одной комнате, и именно этот – с его неуклюжей честностью и неожиданной уязвимостью – действует на меня сильнее всех.

Я касаюсь его лица, чувствуя легкую щетину под ладонью.

– В этой комнате я смотрю только на одного убийцу.

– Помоги тебе Бог, если это не так, – бормочет он, прижимаясь к моему прикосновению.

Я стою в безопасном доме, только что избежав казни от тайного общества убийц–мстителей, и признаюсь в чувствах к человеку, за которым наблюдала во время убийства. К человеку, чьи камеры я нашла в своей квартире недели назад. К человеку, который преследовал меня задолго до того, как я узнала его имя.

И все же, вопреки всякой логике и здравому смыслу, я не могу отрицать то, что происходит между нами.

– Ты был готов умереть за меня там?

Он замолкает, не глядя мне в глаза.

– Да.

– Почему?

– Потому что ты моя. – Его голос срывается на этом слове, будто он удивлен собственным признанием. – Моя, чтобы наблюдать. Моя, чтобы защищать... – Он с трудом сглатывает. – Моя, чтобы трахать. Моя, чтобы любить.

От этой простой, собственнической нотки в его голосе у меня сжимается в груди.

– Любить?

– Да.

– Мне следовало бы бояться тебя, – шепчу я, проводя большим пальцем по контуру его нижней губы. – Мне следовало бы бежать отсюда без оглядки.

– Почему же ты не бежишь?

– Потому что я влюбляюсь в тебя, – признаюсь я, и слова выскальзывают раньше, чем я успеваю их обдумать. – Боже, помоги, но это так.

Его дыхание замирает, зрачки расширяются, пока он осмысливает мои слова. На мгновение он выглядит почти испуганным, как будто мое признание опаснее всего, с чем мы столкнулись сегодня.

Затем его самоконтроль рушится. Его руки охватывают мое лицо, притягивая меня к себе с отчаянной потребностью. Наши рты сталкиваются в поцелуе, который состоит из одного голода, жара и едва сдерживаемой ярости.

Я вцепляюсь в его рубашку, прижимая его к себе, будто кто–то может попытаться оторвать его от меня. Его язык скользит по моему, и я чувствую легкий привкус кофе и похоти.

Когда мы разрываемся, мы оба тяжело дышим. Его лоб опирается о мой, наше общее дыхание создает интимность, которая ощущается опаснее, чем сам поцелуй.

– Мы оба сумасшедшие, – шепчу я, касаясь его губ своими.

– С клинической точки зрения, вероятно, – соглашается он, и в его голосе слышится оттенок улыбки. – Хотя я предпочитаю считать это уникально совместимыми формами отклонения.

Я смеюсь, и этот звук кажется странным в напряженной атмосфере.

– Так мы это теперь называем?

Его руки опускаются на мою талию, удерживая меня близко, словно он все еще боится, что я могу убежать.

– А как бы ты это назвала?

– Я не знаю, – признаюсь я. – Я просто знаю, что никогда не чувствовала себя такой... замеченной. Даже со всеми твоими наблюдениями, твоей слежкой – никто и никогда не видел меня так, как видишь ты.

– Настоящую тебя, – бормочет он, убирая прядь волос за мое ухо. – Ту, что держала тот скальпель. Ту, что не убежала, когда должна была.

Я киваю, не в силах это отрицать.

– Настоящую меня.

Моя жизнь стала неузнаваемой за одну ночь.

И все же я не чувствую той паники, которую должна бы чувствовать. С той самой ночи с Вэнделлом во мне что–то переключилось. Была пересечена черта, за которую уже не отступить.

Словно угадав мои мысли, Зандер изучает меня тем проницательным взглядом, который, кажется, видит всё.

– Ты думаешь о Вэнделле, – говорит он.

Я киваю.

– Я всё думаю, был ли тот момент тем, что привело к этому. Если бы я тогда убежала, вместо того чтобы остаться...

– Но ты не убежала, – напоминает он мне. – Ты осталась. Ты приняла в этом участие. Ты переступила ту черту добровольно.

– Я знаю, – шепчу я. – Это меня и пугает. Часть меня должна бы ужасаться от всего этого – от тебя, от них, от самой себя. Но вместо этого...

– Вместо этого?

– Вместо этого я впервые в жизни чувствую себя по–настоящему живой.

Он делает шаг ближе, его рука поднимается, чтобы отвести прядь волос с моего лица.

– Обратного пути нет, Окли. Ни для одного из нас.

– Я знаю, – снова говорю я, и это правда. Что бы ни случилось дальше, я теперь в этом. Не только с Зандером, но и во всём этом. Во тьме. В справедливости. В том ужасном, но необходимом балансе, который мы пытаемся восстановить.

💀💀💀

Я, должно быть, провалилась в сон на полуслове, потому что просыпаюсь от того, что мои чувства наполняет аромат кедра и мяты, а чьи–то руки скользят подо мной.

Зандер поднимает меня без малейших усилий, его сердцебиение ровно бьется о мое ухо, куда прижалась щека к его груди.

– Прости, – бормочет он, поправляя хватку, чтобы прижать меня ближе, и несет в сторону спальни. – Твоя шея была под углом в сорок пять градусов. Ты бы проснулась, проклиная мое имя.

– Я уже проснулась, – бубню я в его рубашку, хотя мои конечности словно сделаны из растопленного воска.

– Едва ли, – в его голосе слышится улыбка. – Твои веки даже не дрогнули. Ты вздыхаешь во сне, знаешь ли. Как расстроенный котенок.

Он укладывает меня на кровать, его движения и сейчас дотошны: он расправляет перекрученный край моей футболки, снимает носки, потому что «стесненные пальцы нарушают фазу быстрого сна», и подтыкает одеяло вокруг моих плеч с армейской точностью.

Когда я вздрагиваю, он достает кашемировый плед с подножья кровати и накрывает меня им сверху, его костяшки касаются моей ключицы так, что это определенно лишено всякой клиничности.

– Останься, – невнятно бормочу я, хватая его за рукав, когда он поворачивается уйти.

Матрас прогибается под его весом, когда он устраивается рядом со мной, его тело – словно печь, даже сквозь слои ткани.

– Я и не планировал уходить, – его большой палец отводит прядь волос с моего лба, задерживаясь, чтобы провести по раковине моего уха. – Ты становишься угрозой, когда не высыпаешься. Кто–то должен проследить, чтобы ты завтра не уткнулась лицом в свой кофе.

Его телефон жужжит на прикроватной тумбочке. Его тело напрягается, но он не двигается.

– Ты не собираешься проверить? – шепчу я.

– Позже, – его рука обвивается вокруг моей талии, притягивая меня вплотную к нему. Его нос касается моего виска, он глубоко вдыхает, словно запечатлевая мой запах в памяти.

Телефон Зандера снова вибрирует с новым оповещением. Он вздыхает и тянется за ним.

– Еще одно предупреждение от системы безопасности, – говорит он, и его голос напряжен.

У меня в животе все опускается.

– Снова люди Блэквелла?

– Нет. – Он вызывает видео с камеры на своем планшете и протягивает его мне. – Это женщина. Ты ее знаешь?

Изображение на экране заставляет мое дыхание остановиться в горле. Зара стоит посреди того, что раньше было моей гостиной, ее руки прикрывают рот в ужасе. Моя квартира выглядит как зона боевых действий – мебель перевернута, книги разбросаны по полу, моя доска с расследованием разорвана в клочья. Люди Блэквелла не просто искали улики, они посылали сообщение.

– Это Зара. Моя лучшая подруга. – Я смотрю, как она поднимает со пола рамку с нашим общим фото из колледжа, стекло теперь треснуто. – Черт. У нее есть ключ. Она, наверное, забеспокоилась, когда я не ответила на ее сообщения.

На экране Зара достает телефон, ее движения становятся все более суетливыми, пока она осматривает разрушения. Я знаю, кому она звонит.

– Она пытается дозвониться до меня, – говорю я, и грудь сжимается от чувства вины.

Зандер кивает.

– Твой телефон лежит на дне того мусорного контейнера в шести кварталах отсюда.

Зара подносит телефон к уху, затем отстраняет его и смотрит на экран с недоумением. Она пробует снова, ее свободная рука в отчаянии проводит по своим косам – жест, который, как я знаю, означает, что она очень волнуется. После третьей попытки она начинает фотографировать квартиру своим телефоном.

– Она думает, что меня похитили, или... – я не могу договорить мысль. – Если она скоро не получит от меня весточку, она пойдет в полицию.

Зара теперь движется по моей квартире более целенаправленно, стараясь как можно меньше трогать вещи, явно сохраняя то, что она воспринимает как место преступления.

– Мне нужно позвонить ей, – говорю я, поворачиваясь к Зандеру. – Если я этого не сделаю, она подаст заявление о пропаже человека, и полиция тоже начнет меня искать.

Зара теперь движется по моей квартире более целенаправленно, стараясь как можно меньше трогать вещи, явно сохраняя то, что она воспринимает как место преступления.

– Мне нужно позвонить ей, – говорю я, поворачиваясь к Зандеру. – Если я этого не сделаю, она подаст заявление о пропаже человека, и полиция тоже начнет меня искать.

Глава 22. Зандер

Я протягиваю Окли одноразовый телефон. Голые белые стены безопасного дома смыкаются вокруг нас, стерильные и неумолимые.

– Он чистый. Не отслеживаемый. Позвони Заре.

Окли глубоко вздыхает, собираясь с духом. Трубка издает гудки, когда она набирает номер, и я замечаю, что она держит телефон в нескольких дюймах от уха, словно готовясь к взрыву.

– Зара? Это я, – говорит она.

Сквозь динамик просачивается дребезжащий звук панических криков. Я не могу разобрать точные слова, но тон и ритм говорят мне всё, что нужно. Окли морщится, отодвигая телефон еще дальше.

– Я знаю, знаю. Просто… Зара, пожалуйста… – пытается Окли, но поток слов с того конца просто сносит её.

Я улыбаюсь и встаю на колени между ног Окли, проводя пальцами вверх по её бёдрам и стаскивая её спортивные штаны.

Она вздрагивает от моего прикосновения, так изо всех сил пытаясь сохранить самообладание с Зарой, что мне нестерпимо хочется разобрать этот контроль по кусочкам.

– З–Зара, помедленнее, – выдает Окли, её свободная рука впивается в край кресла.

Я провожу узоры вверх по её внутренней поверхности бедра, останавливаясь чуть ниже того места, где сходятся её ноги. Её резкий вдох ощущается как победа. Я поднимаю взгляд, ловя её глаза, и продвигаю руку выше.

– Я в порядке, клянусь, – продолжает Окли, её голос срывается, когда мои пальцы скользят по её промежности сквозь тонкий хлопок. Её ноги напрягаются и раздвигаются шире – приглашение, которое я слишком рад принять.

Сквозь телефон голос Зары поднимается до тона, который слышу даже я теперь.

– Твоя квартира выглядит как место преступления! Дверь выломана. Всё разгромлено – твои исследования, файлы твоего отца – всё! Я прямо сейчас звонку в полицию!

В глазах Окли вспыхивает паника, не имеющая ничего общего с моими блуждающими руками.

– Нет! – вырывается у неё, и она смягчает тон. – Пожалуйста, Зара. Никакой полиции. Они не помогут.

В динамике слышны новые расспросы. Я улавливаю что–то про номера и телефоны.

– Я сменила телефон, – говорит Окли, пытаясь сохранить голос ровным, несмотря на мои продолжающиеся ласки. – Теперь ты можешь звонить мне на этот номер.

Ещё одна порция быстрых вопросов, которые я не могу разобрать, но растущее напряжение Окли подсказывает мне, что Зара не удовлетворена объяснением.

Я усиливаю давление пальцев, совершая мелкие круговые движения, которые вырывают у неё сдавленный вздох. Она прикрывает трубку, бросая на меня взгляд, наполовину предупреждающий, наполовину умоляющий.

– Что это было? – требует Зара через телефон.

– Ничего, – говорит Окли, её бёдра трепещут под моими прикосновениями. – Я просто… я уронила кое–что.

Я наклоняюсь ближе, моё дыхание скользит по её коже, пока я отодвигаю ткань в сторону. Выражение её лица – это всё: отчаянная попытка сохранить контроль в борьбе с желанием сдаться.

– Послушай меня, – говорит Окли, её голос опускается на октаву, пока она пытается сосредоточиться. – Я остановилась у друга. Я в безопасности.

– У какого друга? У тебя нет друзей, кроме меня, – парирует Зара.

Я ввожу в неё палец, медленно и обдуманно. Спина Окли выгибается, и стон вырывается из её губ, прежде чем она успевает его сдержать.

– Что это было? – голос Зары становится подозрительным. – Окли, ты… Ты что, занимаешься сексом прямо сейчас?

– Нет! Конечно нет, – отрицает Окли, её глаза прикованы к моим в безмолвной мольбе. Но я не останавливаюсь. Я изгибаю палец именно так, находя то самое место, от которого у неё перехватывает дыхание. Её свободная рука впивается в мое плечо, ногти впиваются в кожу.

– Ты странно звучишь, – продолжает Зара. – Почему ты так тяжело дышишь?

Окли пытается ответить, но выдаёт лишь короткие, отрывистые слова, пока я двигаю пальцем внутри неё. Её бёдра двигаются навстречу моей руке, выдавая желания её тела, даже когда она пытается поддерживать разговор.

– Я просто… я бегала, – выдает она, с трудом сглатывая.

– Ты занимаешься этим! – голос Зары взвивается. – Боже мой, ты занимаешься сексом прямо сейчас! Пока разговариваешь со мной!

Щёки Окли заливаются румянцем. Она снова прикрывает трубку, бросая на меня сердитый взгляд.

– Нет, он просто… – она прочищает горло, убирая руку с динамика. – Он просто друг.

Мои глаза сужаются от этих слов. Друг? После всего, что было между нами? После Вэнделла? После того, как я убил ради неё?

Я убираю пальцы. Поднимаюсь, вытираю руку о джинсы и отступаю, создавая между нами пространство.

– Друг? – беззвучно произношу я, приподняв бровь.

Глаза Окли расширяются, когда она осознаёт свою ошибку. Она судорожно поправляет телефон, прижимая его плотнее к уху.

– Зара, мне нужно идти, – говорит она. – Но не волнуйся, я в порядке, и у меня всё под контролем. Не нужно никому звонить.

Я скрещиваю руки на груди, наблюдая, как она ёрзает под моим взглядом. Моя челюсть сжимается, пока она продолжает свой приглушённый разговор.

Голос Зары доносится достаточно громко, чтобы я разобрал слова:

– Иди и получи свой оргазм. Тебе давно не доставалось. Может, тебе сначала стоит паутину стряхнуть. Ты вообще еще помнишь, как это делается?

Лицо Окли пылает.

– Зара!

– Пока. Не делай ничего, чего бы не сделала я, – доносится ответ.

– Уже поздно, – бормочет Окли, кладя трубку.

В комнате воцаряется тишина. Окли смотрит на меня, всё ещё в полуразобранном виде, её дыхание неровное. Я сужаю глаза, в груди поднимается жар.

– Друг? – повторяю я на этот раз вслух, тихим голосом.

Окли поправляет одежду, оттягивая низ футболки.

– Ну, я же не могла сказать «мой друг–сталкер и серийный убийца», правда?

Она смотрит на меня сквозь эти невероятные ресницы, в уголке её рта играет маленькая улыбка.

– Я что угодно, только не друг.

Её улыбка растёт, когда она видит, как темнеет моё выражение лица.

– Ты милый, когда злишься.

– Я не милый, – рычу я, преодолевая расстояние между нами в два шага. – Серийные убийцы не бывают милыми. Милыми бывают щенки. Дети.

Я хватаю её за руку, рывком поднимая её с такой силой, что она вздрагивает. Не прерывая зрительного контакта, я тяну её за собой через квартиру на кухню, с её резким освещением и чистыми поверхностями.

Посередине комнаты стоит остров. Массивная столешница из торцевого среза на стальной раме. Я разворачиваю её, хватаю за талию и усаживаю на столешницу. Её ноги свешиваются с края, пока я встаю между ними, не убирая рук с её бёдер.

Я смотрю на Окли, сидящую на моём кухонном острове, её дыхание прерывистое. Над ней висит подставка с кастрюлями и ножами, отбрасывая длинные тени на её покрасневшую кожу. Верхний свет выхватывает пульс, бьющийся у неё в горле. В голове рождается идея.

– Не двигайся, – приказываю я.

Её глаза расширяются, но она остаётся совершенно неподвижной, пока я протягиваю руки к её бёдрам. Одним плавным движением я зацепляю пальцами её трусики и стаскиваю их вниз по бёдрам. Ткань слегка рвётся в моей поспешности. Она приподнимает бёдра, чтобы помочь мне, её дыхание прерывается, когда прохладный воздух касается обнажённой кожи.

Я бросаю клочок ткани на пол и отступаю, чтобы достать свою сумку из–под столешницы. Окли наблюдает за мной, её грудь быстро вздымается и опускается, пока я достаю моток мягкой чёрной верёвки.

– Ты доверяешь мне? – спрашиваю я, пропуская верёвку между пальцами.

Она кивает, не отводя от меня глаз.

– Да.

Над ней ножи поблёскивают в кухонном свете. Я поднимаю руку, сначала выбирая нож для чистки – маленький, точный. Я провожу обушием по её руке, наблюдая, как по коже бегут мурашки. Она вздрагивает, но не отстраняется.

– Твоя кожа, – бормочу я, водя ножом по её ключице. – Такая идеальная. Такая живая.

Я меняю нож для чистки на более крупный, на этот раз проводя тупой стороной вверх по внутренней поверхности её бедра. Теперь она дрожит, её возбуждение очевидно на столешнице под ней.

– Пожалуйста, – шепчет она.

Я откладываю нож в сторону и собираю её запястья в одной руке, обматывая их верёвкой. Чёрные связки красиво контрастируют с её кожей. Зафиксировав их, я поднимаю её руки над головой, прижимая их к столешнице.

Тянусь к подставке и выбираю разделочный нож с узким лезвием. Ощущаю его вес в руке, прежде чем приставить его к верёвке, связывающей её запястья. С контролируемым усилием я вонзаю нож сквозь верёвку в столешницу, пригвоздив её руки над головой.

Окли вздрагивает, проверяя сдерживающие её путы. Нож сидит намертво.

– Раздвинь ноги, – приказываю я.

Она повинуется, открываясь мне. Я беру ещё два ножа и больше верёвки. Связываю её лодыжки и прикрепляю каждую к углам острова лезвиями, глубоко вгоняя их в дерево. Эта поза оставляет её обнажённой, распластанной на моём кухонном острове.

Я отступаю, чтобы полюбоваться своей работой. Окли распростёрта на кухонном острове, словно жертвоприношение – запястья пригвождены над головой разделочным ножом, лодыжки зафиксированы лезвиями, глубоко вошедшими в дерево. Её грудь вздымается и опадает с каждым прерывистым вздохом, зрачки расширены коктейлем из страха и желания.

– Итак, – говорю я, расстёгивая ремень. – Всего лишь друг, да?

Окли дёргается в своих путах, проверяя их. Ножи даже не шелохнулись. Я делал это раньше.

Я стягиваю с себя рубашку, бросая её на пол. Встаю между её ног, руки скользят вверх по её бёдрам.

– Кто я для тебя, Новак? – спрашиваю я тихим голосом. – Чем именно мы здесь занимаемся?

Она открывает рот, чтобы ответить, как раз в тот момент, когда мой большой палец находит её центр. Какие бы слова она ни готовила, они гибнут, превращаясь в прерывистый вздох.

– Я думаю, – продолжаю я, не спеша работая пальцами, – что тебе нравится сама идея быть с кем–то опасным. Тебя это заводит.

Её бёдра непроизвольно толкаются навстречу моей руке, ища большего давления. Я даю его ей, наблюдая, как её глаза закрываются.

Я наклоняюсь над ней, прижимая своё тело к её телу. Над нами висят оставшиеся кухонные ножи – поварской нож, нож для обвалки, секач – подвешенные на крюках, остриём вниз, поблёскивая в нескольких дюймах от моей спины. Одно неверное движение – и они могут вонзиться в меня.

Окли тоже замечает их, её глаза расширяются, когда она осознаёт, как близко лезвия нависают над нами. В паре миллиметров от того, чтобы врезаться в мою кожу, пока я располагаюсь над ней.

Но опасность не пугает её. Её дыхание учащается, губы приоткрываются.

– Тебе это нравится, не так ли? – шепчу я ей на ухо, позволяя своему весу прижать её сильнее к столешнице. – Быть на грани. – Я слегка покусываю её мочку уха. – Как тогда на той крыше.

Это воспоминание витает между нами – её тело, балансирующее над силуэтом Бостона. Ничто, кроме моего захвата, не мешало ей упасть. То, как она сдалась этому, сдалась мне.

Её губы расплываются в понимающей улыбке.

– Возможно, так и есть.

– «Возможно»? – Я ввожу в неё два пальца, заставляя выгнуться против пут. Нож у её запястий смещается, лезвие ловит свет. – Я думаю, это больше чем «возможно».

Снова задаю вопрос, не повышая голоса:

– Я твой друг?

Окли встречает мой взгляд, в её выражении борются неповиновение и желание.

– Нет, – шепчет она.

– Хорошо. – Я снова встаю между её раздвинутых ног, намеренно медленно высвобождая ремень из шлевок. – А сейчас ты примешь мой член, как хорошая девочка.

Я освобождаю себя, проводя рукой по длине, пока она смотрит, её зрачки расширены. Мой рост задает идеальный угол – кухонный остров выравнивает мой член точно с её входом, пока она лежит распростертая передо мной. Одним резким движением я вхожу в неё, погружаясь до самого основания.

Она вскрикивает, её спина выгибается, прижимаясь к столешнице. Ножи, фиксирующие её запястья, дребезжат, но держатся прочно.

Я задаю жестокий ритм, впиваясь пальцами в её бёдра с силой, достаточной для синяков. Каждый толчок прижимает её к массивной деревянной поверхности.

– Друзья так поступают? – рычу я, отвешивая резкий шлепок по её груди.

Окли вздрагивает.

– Нет!

Я сжимаю её грудь, закручивая сосок между пальцами.

– Тогда кто мы?

– Я не… Я не могу… – Её слова растворяются в стоне, когда я ускоряю темп, входя в неё с такой силой, что весь остров содрогается.

Ещё один шлепок приходится на другую грудь, оставляя красный след, который я успокаиваю языком, а затем прикусываю. Она извивается подо мной, проверяя свои путы, пока к ней не подбирается первая волна оргазма.

Я чувствую это по тому, как её внутренние стенки сжимаются вокруг меня, по изменению ритма её дыхания.

Я обхватываю её горло одной рукой, прикладывая ровно столько давления, чтобы её глаза расширились.

– Чья ты, Окли?

– Твоя, – выдыхает она. – Я твоя.

Именно это мне и нужно было услышать. Я отпускаю её горло и возобновляю свой суровый ритм, попадая в ту точку внутри неё, что заставляет её кричать. Её первый оргазм прокатывается по ней, тело напрягается подо мной, когда она вскрикивает.

Я не сбавляю темп. Более того, я ускоряюсь, преследуя её сквозь волны наслаждения и прямо к следующему нарастающему пику. Моя рука снова опускается на её грудь, и жгучее прикосновение подталкивает её ближе к краю.

– Снова, – требую я.

Окли кричит моё имя. Звук его – моего настоящего имени, а не псевдонима или прозвища – опасно приближает меня к моей собственной кульминации.

Её глаза закатываются, когда её тело содрогается в последний раз, мышцы сжимаются вокруг меня. Этот вид – её полная покорность – отправляет меня за край. Я вхожу в неё глубоко, замирая там, пока не изливаюсь в неё, толчок за толчком.

Я наблюдаю, завороженный, как часть моего семени просачивается из того места, где мы соединены. Контраст белого на её покрасневшей коже, влажное свидетельство того, что мы совершили, скапливающееся под ней – это чертовски прекрасно. Первобытно. Как какое–то извращённое произведение искусства.

– Боже, – выдыхаю я, сердце колотится в груди.

Окли лежит распластанная и истощённая, грудь вздымается с каждым дыханием, волосы растрёпаны вокруг головы. Глядя на неё так, я почти забываю о ножах, об опасности, обо всём, кроме неё.

Я тянусь вверх и извлекаю разделочный нож, пригвождающий её запястья к столешнице. Дерево скрипит, когда я высвобождаю лезвие. Она разминает пальцы, кровь приливает к ним, пока я разматываю верёвку с её запястий, обнажая красные отметины, следы там, где она сопротивлялась путам.

Продвигаясь ниже, я по одному освобождаю её лодыжки, убираю ножи и разматываю верёвку. Я массирую каждую освобождённую конечность, возвращая кровообращение. Её кожа тёплая под моими прикосновениями, покрасневшая и слегка влажная от пота.

Когда она свободна, я провожу руки под ней – одну под колени, другую под спину – и поднимаю её с кухонного острова. Её голова бессильно падает мне на плечо, тело полностью расслаблено в моих руках. Я прижимаю её к груди, чувствуя ровный ритм её сердцебиения в такт моему.

Я отношу Окли в спальню, её тело тёплое и податливое у меня на груди.

Окли прижимается ко мне, когда я укладываю её на кровать, её глаза полузакрыты от удовлетворённой усталости. Затем я опускаюсь рядом с ней, притягиваю её к себе, мои пальцы выводят узоры на её обнажённой коже.

– Ты в порядке? – спрашиваю я.

Окли кивает, на её губах играет маленькая улыбка.

– Лучше, чем просто в порядке.

То чувство снова расцветает у меня в груди. То, что я пытался игнорировать. То, что заставляет меня задуматься, не сошёл ли я с ума – ставя всё на кон ради этой женщины, которая ворвалась в мою жизнь с её решительными глазами и пакетом, полным закусок.

Я изучаю её лицо, впитывая в память каждую деталь. Как темнеют её голубые глаза, когда она злится, веснушки, рассыпанные по переносице, упрямый изгиб челюсти.

– О чём ты думаешь? – спрашивает она, проводя пальцами по моей груди.

– О том, насколько мы чертовски обречены, – отвечаю я честно.

Она смеётся, и звук вибрирует у меня на коже.

– Да, но какой способ принять это.

Я беру её руку, подношу к своим губам. Медленно целую каждую её костяшку.

– Теперь дело не только в мести, Окли. – Я беру её лицо в ладони, большой палец проводит по её скуле. – Ты в центре чего–то, чего даже я до конца не понимаю. У Общества есть правила, традиции, уходящие десятилетиями. И я нарушил их все ради тебя.

– Ты сожалеешь об этом? – спрашивает она, и в её чертах мелькает уязвимость.

Я притягиваю её ближе, прижимаю свой лоб к её лбу.

– Нет.

Это слово висит между нами – простое и безоговорочное. Я не сожалею. Ни о чём из этого.

– Ты моя, Окли, – шепчу я, касаясь её губ своими. – Чтобы любить и лелеять. И я твой. Ты можешь получить всё. Мою жизнь, моё сердце. Всё.