Текст книги "Метка сталкера (ЛП)"

Автор книги: К.Н. Уайлдер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 25 страниц)

Общество уже собралось вокруг большого обсидианового стола.

Я занимаю своё обычное кресло. Кэллоуэй уже критикует освещение. Напротив него наш юрист Дариус, способный превратить признание в оправдательный приговор, проверяет счёт в фэнтези–футболе.

Лазло, наш штатный парамедик и ходячий ипохондрик, вероятно, ставит себе диагноз по закускам. Эмброуз, вечный солдат, сидит с выпрямленной в струнку спиной, что делает его историю об «ушедшем в отставку агенте спецопераций» почти правдоподобной, его трость покоится рядом.

Торн Рейвенкрофт восседает во главе стола, само собой разумеется, его стально–серые глаза скользят по мне, когда я вхожу.

– Мило, что ты присоединился к нам, Зандер, – говорит он, сверяясь со своими винтажными часами. – Ты опоздал на семнадцать минут.

– Задержался на наблюдении, – отвечаю я, занимая своё обычное кресло. – Дело Галерейного Убийцы привлекает всяких интересных наблюдателей.

Кэллоуэй Фрост поднимает глаза от телефона при этих словах, его бледно–голубые глаза сужаются.

– Кто–то ставит под угрозу мою художественную целостность? – спрашивает он, его длинные пальцы отбивают взволнованный ритм по столу. – Композиции точны не просто так.

– Твоё эго в полной сохранности, Кэллоуэй, – успокаиваю я его. – Хотя кто–то уже связывает точки между твоими «выставками» и клубом.

Это привлекает всеобщее внимание. Торн наклоняется вперёд, его обычно бесстрастное лицо напрягается.

– Раскрой свою мысль подробнее, – говорит он.

Я достаю телефон, пролистываю до фотографий доски расследований Окли.

– Криминальная журналистка по имени Окли Новак. Она следила за нашим клубом как минимум четыре ночи. За Ассоциацией джентльменов Бэкон Хилл. Пыталась проникнуть внутрь с британским акцентом и поддельными документами. В её квартире – целая стена с уликами, включая фотографии убийств. – Я делаю паузу, глядя на Кэллоуэя.

Торн сужает глаза.

– Ты говорил мне, что не было никаких осложнений.

Обвинение повисает в воздухе, словно лезвие. У меня сжимается горло.

– Я хотел сначала убедиться. Подтвердить уровень угрозы, прежде чем докладывать тебе.

Лазло Вега, самый молодой в нашей группе, тихо свистит, разглядывая демонстрируемые мной фотографии.

– Умная девчонка. – Его глаза сверкают маниакальной энергией, которая делает его одновременно ценным и непредсказуемым. – Мне приготовить для неё специальный коктейль? Я как раз экспериментировал с новым паралитиком, который...

– Нет, – обрываю я. – Я с этим разберусь. Я установил наблюдение в её квартире. Следил за ней последние несколько дней. Я хочу понять, что она знает, прежде чем мы предпримем какие–либо действия.

– Ты хочешь залезть к ней под юбку, вот и всё, – растягивает Дариус Эверс с другого конца стола, поправляя свой завязанный галстук. – Я узнаю этот взгляд. Она тебе нравится.

У меня сжимаются челюсти.

– Нет.

– Тогда ты не возражаешь, если я подкачу? Она горячая штучка, – говорит Дариус.

– Она моя! – рычу я, вскакивая.

Дариус смеётся.

– Что, совсем не нравится, да?

Я плюхаюсь обратно в кресло. Я попался.

– Хорошо сыграно, адвокат, – бормочу я. – Но для протокола: это был не самый изящный мой ход.

Брови Дариуса взлетают над его дизайнерскими очками.

– О, мы заметили.

Торн прочищает горло, одним движением возвращая в комнату тишину.

– Джентльмены, сосредоточьтесь. У нас потенциальная брешь в безопасности, а не возможность для свиданий.

Я потираю виски, чувствуя знакомую пульсацию надвигающейся головной боли.

– Слушайте, теперь у меня есть глаза и уши в её квартире. Я буду мониторить ситуацию, выясню, что она знает, с кем разговаривает.

– И каков именно твой план, если она подберётся слишком близко? – спрашивает Торн, его голос опускается на ту самую октаву, что заставляет даже закалённых убийц выпрямлять спину. Я пожимаю плечами, стараясь выглядеть более развязным, чем есть на самом деле.

– Тот же подход, что и всегда. Наблюдать. Изучать. Адаптироваться.

– Если она уже связывает жертв с клубом, её нужно нейтрализовать, – говорит Торн.

У меня сжимается горло.

– Нет. Она умна, но ей не хватает ключевых деталей. Дай мне разобраться.

– Ты кажешься необычайно защищающим угрозу, Зандер, – замечает Торн, прищуриваясь. – Ты что–то от нас скрываешь?

– Я просто практичен. Исчезновение журналистки сразу после расследования о нашем клубе только подтвердит её подозрения для всех, кто читал её записи. Она всё продублировала. У неё есть редактор.

– Зандер, – вмешивается Кэллоуэй, наклоняясь вперёд, – ты что, следишь за тем, как она спит? – Он указывает на конкретный кадр наблюдения, где Окли спит на диване, в руке всё ещё зажат маркер.

У меня горит лицо.

– Это наблюдение.

– Это сталкинг с дополнительными шагами, – говорит Кэллоуэй, пристальнее разглядывая фото. – Хотя не могу поругать твою композицию. Свет на её лице создаёт восхитительный контраст с хаосом в её квартире.

– Тебе ли говорить, – бормочу я. – Твоё представление о первом свидании, вероятно, – это уложить кого–нибудь трупом в композицию Климта.

– По крайней мере, я разговариваю с людьми, – парирует Кэллоуэй. – Когда ты в последний раз беседовал с кем–то, кого не планировал убить?

Дариус откидывается на спинку кресла, и по его лицу расползается адвокатская ухмылка.

– О, он с ней разговаривает, это точно. Каждую ночь. Наедине. С одной рукой на клавиатуре, а другой – на члене.

– Я пригласил её на ужин, – выпаливаю я, и слова вырываются раньше, чем я успеваю их остановить. Пять пар глаз с хищной концентрацией устремляются на меня.

– Ты что? – Голос Торна опускается до опасной тональности.

– Я... пригласил её на ужин.

– Позволь мне удостовериться, что я правильно понял, – говорит Лазло, едва сдерживая смех. – Ты подошёл к журналистке, которая расследует нашу деятельность, и пригласил её на свидание?

– Это был просчитанный ход, – защищаюсь я. – Оценить её подозрения, при необходимости направить по ложному следу.

– И? – подталкивает Торн.

Я сглатываю.

– Она сказала «нет».

Комната взрывается хохотом. Даже уголок рта Торна дёргается вверх, что для него равносильно громогласному веселью.

– Мастер слежки получил от ворот поворот! – Лазло хрипит, хлопая по столу. – Бедный малыш.

– В следующий раз попробуй цветы, – с видом знатока предлагает Эмброуз. – Женщины обожают цветы. Работает ещё со времён Римской империи.

– Нет, нет, – вмешивается Лазло. – Скажи ей, что ты врач. Срабатывает всегда.

– Это только ты пользуешься этой уловкой, Лазло, – напоминаю я ему. – И ты на самом деле парамедик.

– Только скажи, что ты был не в той синей рубашке с чернильным пятном, которое, ты думаешь, никто не замечает, – говорит Кэллоуэй с поддразнивающим блеском в глазах.

– Я не был...

– О боже, – на лице Кэллоуэя появляется неподдельный ужас. – Ты же надел те тактические штаны, да? С семнадцатью карманами?

– Они практичные, – бормочу я, показывая своему лучшему другу средний палец без настоящей злобы. – И нет. На мне был костюм.

– Никогда не посылайте этого человека на свидание под прикрытием, – объявляет Дариус на всю комнату. – Он, наверное, надел бы наушник и просил у нас подсказок для беседы.

– Ладно, достаточно, – Торн обрывает смех. Его лицо становится серьёзным, когда он смотрит мне в глаза. – Эта журналистка – реальный повод для беспокойства, Зандер. Мне нужны ежедневные отчёты. Любые новые связи, которые она установит, любые улики, которые она найдёт, любой человек, с которым она будет говорить по этому делу, – я должен знать немедленно. Понятно?

Я киваю, и моя улыбка тает.

– Понятно.

– И, Зандер, – добавляет Торн, его голос становится тише, – если она станет угрозой, я ожидаю, что ты с этим разберешься. Независимо от твоего... интереса к ней.

В комнате воцаряется тишина. Я сглатываю и снова киваю.

– Хорошо. Раз уж мы все собрались, – Торн меняет тему, – давайте обсудим нашу последнюю работу. Кэллоуэй, твоя композиция с арт–дилером была... узнаваемой.

Лицо Кэллоуэя преображается, когда он переключается в эстетический режим.

– Композиция «Давид и Голиаф» была самой сложной на сегодня. Заставить его держать свою собственную, казалось бы, отрубленную голову, потребовало тщательной подготовки.

– Как тебе это удалось? – Лазло наклоняется вперёд, глаза горят профессиональным интересом.

– Комбинация производного болиголова, чтобы сначала парализовать мышцы горла, – объясняет Кэллоуэй, – затем специализированный токсин, который сохраняет мышечную ригидность после смерти. Я придал ему позу, пока он был ещё в сознании, но не мог сопротивляться.

Я кривлюсь.

– Это даже для тебя садистски.

– Настоящей проблемой, – продолжает Кэллоуэй, игнорируя меня, – был рисунок крови. Мне нужны были достоверные артериальные брызги для композиции, но контролируемые. Пока он был парализован, я ввёл катетер в его сонную артерию и использовал модифицированный краскопульт, чтобы создать идеальные дуги. – Он жестами имитирует рисунок брызг.

– Боже, – шепчет Лазло. – Вот почему кровь на стене выглядела почти как мазки кисти.

– Именно! – Кэллоуэй сияет. – Иногда холст требует разных техник.

Торн кивает.

– Впечатляющий контроль. Хотя моя последняя работа потребовала иного подхода. Остановка сердца, вызванная направленной передозировкой дигоксина, доставленной через его любимый скотч.

– Скучно, – протягивает Кэллоуэй. – Никакого визуального шика.

– Не каждое устранение должно быть зрелищным, – отвечает Торн. – Иногда элегантность в простоте.

– Кстати о зрелищности, – говорит Дариус, его карие глаза сверкают, – мой судья в прошлом месяце представил уникальную задачу. Мужик был на антикоагулянтах

– О боже, – стонет Лазло. – Кровавая баня?

– Как из разбрызгивателя, – подтверждает Дариус. – Попал в яремную вену, и будто кто–то включил садовый шланг. Испортил мой второй по любимости галстук.

– Ошибка новичка, – усмехается Кэллоуэй. – Всегда учитывай медикаменты.

– Пришлось импровизировать, – защищается Дариус. – Надо адаптироваться, когда район на взводе.

– А как насчёт тебя, Лазло? – спрашиваю я. – Тот педофил из Кембриджа?

Выражение лица Лазло мрачнеет.

– Скажем так, он хлебнул сполна своего же лекарства. Я извлёк костный мозг, пока он был в сознании. Сказал ему, что забираю по кусочку от него, как он забирал кусочки у тех детей.

В комнате повисает тишина.

– Слишком мрачно? – спрашивает Лазло.

– Нет, – тихо говорит Торн. – Уместно.

– А как насчёт твоего фармацевта, Зандер? – спрашивает Кэллоуэй. – Того, что продавал поддельные противораковые препараты?

– Чистая работа, – отвечаю я. – После трёх недель наблюдения я выяснил, что у него аллергия на арахис. Заменил его препарат на неисправный. Когда он употребил скрытое арахисовое масло, которое я подмешал в его обед, бесполезная инъекция стала... поучительной.

Дариус поднимает бровь.

– Наблюдал, как он медленно умирает?

– Наблюдал, как он осознаёт, что это происходит из–за того, что он сделал с другими. – Я пожимаю плечами. – Поэтично, на самом деле.

– Вы все упускаете из виду фундаментальную эстетику, – жалуется Кэллоуэй. – Где композиция? Где смысл?

– Не все мы должны превращать убийство в художественную выставку, – парирую я.

– Смерть должна быть прекрасной, – настаивает Кэллоуэй. – Или, по крайней мере, осмысленной.

– Она прекрасна, когда заслужена, – возражает Лазло.

– Позвольте напомнить вам всем, – голос Торна разрезает дебаты, – что мы здесь не для того, чтобы соревноваться за самый креативный метод устранения. Мы здесь, чтобы поддерживать друг друга.

Кэллоуэй фыркает.

– Мои стандарты просто более возвышенны.

– Твои стандарты требуют смотрителя галереи, – бормочу я.

– Это сильно сказано от человека, который неделями наблюдает, как его цели чистят зубы, прежде чем сделать ход, – контратакует Кэллоуэй.

Я уже собираюсь ответить, когда в телефоне раздаётся оповещение. Я достаю устройство, ожидая стандартного уведомления от одной из дюжины систем мониторинга, что я обслуживаю.

Но это другое.

Пульс учащается, когда я вижу, что оно пришло из квартиры Окли. Конкретно – от программы слежения за её электронной почтой. Оповещение показывает, что в её почтовый ящик только что поступило сообщение с темой, от которой у меня стынет кровь.

– Чёрт, – шепчу я, уставившись на превью.

Глава 4. Окли

Ключ застревает, как обычно, не доходя до конца.

Я бросаюсь плечом на дверь, балансируя с сумкой для ноутбука, футляром для камеры и кружкой промышленного размера с кофе, который не даёт моим мозговым клеткам устроить массовое самоубийство после четырёх ночей слежки. Квартира встречает меня тьмой и тишиной.

Я включаю свет локтем.

Что–то не так.

Взгляд скользит по комнате. Взрыв стирки в углу, фотографии с мест преступлений на стене, посуда, порождающая новые формы жизни в раковине. Всё выглядит нормально, но воздух кажется... чужим. Волосы на шее встают дыбом.

– Есть кто дома? – кричу я и тут же хочу дать себе по лицу. Ага, конечно, убийцы всегда объявляют о себе. «Просто ваш дружелюбный сосед – Галерейный Убийца. Не обращайте на меня внимания, я просто перекладываю ваш ящик с носками».

Я ставлю оборудование и лезу во внутренний потайной карман куртки за перцовым баллончиком. Прямо рядом с экстренными Твизлерсами.

Сумка с ноутбуком падает рядом с кофейным столиком. Я прищуриваюсь на него. На кофейный столик, который... выровнен относительно дивана? Вчера утром я сдвинула его, торопясь на интервью, и если только гравитация не развила ОКР...

Телефон вибрирует у бедра, и моя душа чуть не покидает тело. Я шарю по карманам. Экран светится уведомлением о новом письме.

«Они нашли меня. Уезжаю. Не связывайся. Прости. Мартин».

– Чёрт, – бормочу я, тыкая в его номер.

Гудки идут четыре раза. Я уже собираюсь положить трубку, когда линия соединяется.

– Я сказал не звонить. – Его голос звучит тонко, растянуто, словно полиэтиленовая плёнка, вот–вот готовая порваться. Ничего общего с уверенным в себе мужчиной, который месяцами снабжал меня информацией по делу Блэквелла.

– Мартин, что происходит? Кто тебя нашёл?

– Не знаю, но за мной следят. Белый фургон. И кто–то вломился.

Я снова окидываю взглядом квартиру.

– Откуда ты знаешь, что это связано?

– Ничего не украли, но вещи передвинули. А сегодня мой начальник вызвал меня. Сказал, что идёт внутреннее расследование о несанкционированном доступе к некоторым файлам. Они знают, Окли. Мне нужно исчезнуть.

Мозг лихорадочно работает. Мартин был ключевой фигурой в моём расследовании против Блэквелла.

– Где ты сейчас?

– В дешёвом мотеле у шоссе №1. Взял билет на автобус до Нью–Йорка на сегодня.

– Не уезжай. Дай мне двадцать минут. В каком ты номере?

– Ни за что. Я и так достаточно помог.

Я расхаживаю по квартире, отшвыривая ногой обёртку от снековой смеси.

– Мартин, послушай меня. Помоги сокрушить его. Он не оставит тебя в покое, если я этого не сделаю.

Между нами повисает тишина, тонкая, как паутина.

– Какой номер, Мартин?

– Сто восемнадцатый. Мотель «Дрифтвуд». Но двадцать минут, ни минутой больше.

– Жди меня.

Я кладу трубку и снова хватаю сумку для фотоаппарата, вываливая половину содержимого, чтобы освободить место для ноутбука. Мне нужно задокументировать всё, что скажет Мартин.

Я проношусь на красный свет между своей квартирой и мотелем «Дрифтвуд», одной рукой держась за руль, другой переключаясь между навигатором на телефоне и тем, что засовываю в рот шоколадные зёрна кофе. Мой «Хонда» визжит от механического протеста, когда я разгоняю его за шестьдесят.

– Давай, давай. – Мои пальцы отбивают дробь по рулю в такт бешено колотящемуся пульсу.

Впереди возникает мотель «Дрифтвуд» – одноэтажная подкова отчаяния, окружающая парковку с выбоинами. Табло «Свободные номера» мерцает, наполовину мёртвое, отражая мечты любого, кто здесь останавливается. Я сбавляю скорость, выискивая угрозы.

Я паркуюсь за три номера до Мартина, позади проржавевшего пикапа, который служит укрытием. Руки трясутся, когда я глушу двигатель и тянусь за сумкой.

Двое мужчин в тёмных костюмах стоят у двери номера Мартина. У меня подкашиваются ноги.

Не полиция. Полицейские носят свои жетоны как доспехи, вызывают подкрепление, следуют процедуре. Более высокий стучит, пока тот, что пониже, держит руку внутри пиджака, там, где прячут оружие.

Не открывай. Не открывай.

Дверь открывается. Лицо Мартина бледнеет, как молоко, прежде чем они вталкивают его внутрь.

Я хватаю камеру и навожу объектив на тонкие занавески номера 118. Дешёвое освещение мотеля превращает ткань в театр теней.

Три силуэта. Мартин отступает. Высокий мужчина жестикулирует резкими, гневными движениями.

До меня не доносится ни звука, но мне и не нужна аудиодорожка. Язык тела Мартина транслирует ужас на всех частотах. Плечи сгорблены, руки подняты.

Короткий силуэт делает шаг вперёд, рука вытянута.

– Нет, нет, нет, – шепчу я.

Вспышка. Затем ещё одна. Занавеска светлеет с каждым всполохом из дула. Ни звука. Глушитель.

Силуэт Мартина складывается на полу, словно марионетка с обрезанными нитями.

Я зажимаю ладонью рот, запирая крик, поднимающийся в горле. Желчь подступает, горячая и горькая. Я заставляю себя продолжать смотреть.

Мартин был не просто источником. Он был хорошим человеком, редким экземпляром в мире корысти. Он не обязан был помогать мне. Он мог игнорировать мои звонки, удалять мои письма. Но он верил в меня. А теперь его нет.

Мужчины обыскивают комнату, рыская в вещах Мартина. Высокий выходит с ноутбуком под мышкой. Низкий следует за ним с папкой.

Улики. Информация. Всё, что было у Мартина на Блэквелла. Всё, что нужно мне.

Я пригибаюсь на сиденье, пока они идут к своей машине, запоминая их лица, оставаясь скрытой. У высокого – шрам, идущий от левого глаза к челюсти, извилистый, как молния. Низкий двигается с лёгкой хромотой, волоча правую ногу.

Мои пальцы находят серебряный медальон у меня на шее, сжимая его. Спасательный круг. Я сжимаю его крепче, наблюдая, как убийцы идут к своей машине. Ни капли крови на их безупречных костюмах. Они не спешат. Они не осматриваются. Они движутся с уверенностью людей, которые знают, что никогда не предстанут перед судом.

Мой палец скользит по крошечной вмятине на краю медальона – мама уронила его однажды в саду.

Машина отъезжает, и я прижимаю медальон к губам, металл согревается от их прикосновения. Мама велела бы мне позвонить в полицию. Папа сказал бы то же самое. Но полиция не помогла им. Полиция поверила истории Блэквелла. Полиция не нашла следов насильственной смерти, когда моих родителей нашли мёртвыми.

Может, последовать за ними?

Мне стоит последовать за ними.

Чёрт.

Я сижу застывшая, костяшки побелели от сжатия камеры, во рту медный привкус – я прикусила щёку изнутри.

Мартин мёртв. Из–за меня. Потому что я уговорила его помочь мне.

Моя рука нащупывает дверную ручку. Я вываливаюсь на асфальт, колени больно ударяются. Содержимое моего желудка разбрызгивается по мостовой.

Меня рвёт, пока не остаётся ничего, кроме желчи и судорожных вздохов.

Мартин ждал меня. Я попросила его подождать.

Двадцать минут, сказала я. Если бы я ехала быстрее. Если бы уехала сразу. Если бы не заставила его снова разговаривать со мной.

Осознание обрушивается на меня. Я вытираю рот тыльной стороной ладони, кислый привкус задерживается на языке. Глаза горят от слёз, которые я отказываюсь проливать. Не здесь.

Мужчина, который просто помог мне получить доступ к документам, которые и так должны были быть открытыми. Чиновник, который хотел поступить правильно.

– Прости, – шепчу я.

Мужчины могут вернуться. Они могут проверить парковку.

Я втаскиваю себя обратно на водительское сиденье, руки трясутся так сильно, что я дважды роняю ключи, прежде чем завести двигатель. «Хонда» с кашлем заводится.

Я выезжаю без фар, сердце колотится в ушах. Как только я достигаю главной дороги, я включаю их и заставляю себя ехать с разрешённой скоростью. Никакого внимания. Никаких подозрений.

Папка, что был у Мартина. Ноутбук. Всё, что документировало связи Блэквелла с коррумпированными чиновниками, которые подставили моего отца. Которые подставляли других. Всё, что связывало его со смертью моей матери. Ушло.

Два года расследования. Сотни часов, потраченных на проверку зацепок, соединение точек, построение дела, которое наконец–то раскроет правду. Мой единственный шанс добиться справедливости для родителей.

Мне нужно убедиться, что никто не следует за мной домой.

Я останавливаюсь в трёх кварталах от своей квартиры, не в силах видеть сквозь хлынувшие слёзы. Мой кулак бьёт по рулю раз, другой, снова, пока боль в руке не начинает хоть как–то соответствовать пустоте в груди.

Я сижу неподвижно, наблюдая, как изредка проезжают машины, их фары скользят по моему лобовому стеклу. Цифровые часы на панели меняют цифры. Десять минут. Двадцать. Тридцать.

Никто не последовал за мной. Никто меня не видел.

Я выпрямляюсь, стирая размазавшуюся тушь под глазами. Момент слабости проходит, оставляя после себя холодную ясность.

Мартин мёртв. Мои улики исчезли.

Но я всё ещё здесь.

Я оставляю машину у обочины, вместо того чтобы возиться с гаражом. Уже почти полночь. Бостон спит, не подозревая, что доказательства преступлений Блэквелла только что были уничтожены вместе с жизнью Мартина.

Дорога до моей квартиры кажется равносильной прогулке по цементу. Мои конечности двигаются по памяти. Одна нога перед другой. Ключ входит в замок. Рука поворачивает ручку.

Я проскальзываю внутрь и замираю в темноте. Пустота моей квартиры насмехается надо мной.

Позвонить в полицию? Сообщить о том, что я видела?

С губ срывается горький смешок. Полиция. Стражи правосудия. Да, конечно, а Санта–Клаус держит летний лагерь для единорогов.

Мой отец носил эту форму. Верил в этот значок. И когда он нашёл доказательства коррупции Блэквелла, его же братья помогли уничтожить его. Подбросили улики. Сфальсифицировали отчёты. Создали историю, в которой мой отец–детектив брал взятки.

Я включаю свет и поворачиваюсь к своей стене расследований. Два года работы. Красные нити, связывающие фотографии, документы, показания. Фотография Мартина находится ближе к центру.

Я перехожу комнату и тянусь к толстому чёрному маркеру. Медленными, размеренными движениями я рисую крест на его лице.

– Прости, – шепчу я фотографии. – Мне так жаль.

Мои пальцы скользят по другим связям, теперь оборванным его смертью. Чиновники, которые были в кармане у Блэквелла. Документация о выплатах. Улики, которые могли бы разрушить империю Блэквелла.

Всё пропало.

Я бью ладонью о стену, и боль простреливает вверх по руке.

Я срываю фотографию Мартина со стены и смотрю на его зачёркнутое лицо. На мгновение я снова вижу его. Тень за занавеской мотеля, падающую на пол.

Один звонок, чтобы сообщить об убийстве. Вот что сделал бы добропорядочный гражданин. Что сделала бы журналистка с принципами.

Но я знаю лучше. Если у Блэквелла есть кроты в правоохранительных органах – а они у него есть – они узнают, что звонила я. Они выйдут на меня как на свидетельницу. Они обнаружат мою связь с Мартином. Они поймут, какую информацию я искала.

И тогда на моей доске расследований появился бы ещё один крест. На мне.

Вместо этого я открываю ноутбук, руки всё ещё дрожат. Должен быть другой путь. Другой источник. Другой угол атаки.

Часы сливаются воедино. Я проверяю его аккаунты в соцсетях в надежде найти сообщения, которые можно восстановить. Ничего.

Пальцы ноют от печатания. Глаза горят от напряжения. Солнце встаёт, отбрасывая длинные тени на пол, но я почти не замечаю.

Сеть Блэквелла обширна, но всегда найдётся ниточка, за которую можно дёрнуть. Всегда. Я найду её. Мужчина такой влиятельный оставляет следы, как бы тщательно он ни пытался их стереть. И когда я найду их, он пожалеет о дне, когда перешёл дорогу моей семье.

Живот урчит, напоминая, что я не ела с... не помню когда. Я выуживаю протеиновый батончик из кармана куртки, разворачиваю его и откусываю, не чувствуя вкуса.

Веки наливаются свинцом. Слова на экране расплываются и двоятся.

Я топчусь на месте.

С раздражённым рычанием я захлопываю ноутбук. Тело ноет, когда я волочу себя в ванную, плеская в лицо холодную воду. В зеркале – незнакомка. Растрёпанные волосы, пустые глаза, бледная кожа под размазанной косметикой.

Я пробираюсь в спальню, слишком измотанная, чтобы раздеться. Падаю на матрас, пружины протестуют подо мной.

Потолок в ответ смотрит на меня, пустой и безжалостный. Как потолок в мотеле, на который смотрел Мартин, умирая, в ожидании моего приезда.

– Я должна чувствовать себя хуже от того, что наблюдала, как умирает человек, – шепчу я в пустую комнату. – Но всё, что я чувствую, это... ярость.