Текст книги "Метка сталкера (ЛП)"

Автор книги: К.Н. Уайлдер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 25 страниц)

– Не в этом суть. Суть – в устранении цели. Очистке системы.

Но мои пальцы уже порхают по клавиатуре, снова вызывая файлы пациентов Венделла. Мой взгляд застревает на снимках мозга – этих красивых, сложных узорах нейронной активности, уничтоженных экспериментами Венделла.

– Мозг, – шепчу я. – Холст, который он использовал.

Я сворачиваю симуляцию и открываю новый файл. Что, если вместо простого устранения я создам нечто более достойное внимания?

Я не Кэллоуэй, создающий сложные художественные композиции. Я не Лазло, ищущий адреналина и опасности. Моей силой всегда была методичная подготовка, моя невидимость.

Но что, если всего один раз я создам нечто видимое? Нечто, что будет неким заявлением, даже когда я исчезну?

– Прекрати, – говорю я себе. – Это не про неё.

Я пытаюсь сосредоточиться на операционных деталях, но мой разум продолжает возвращаться к образу Окли, анализирующей сцену. Что бы она увидела? Что бы она поняла?

И почему мне так отчаянно не всё равно, что она думает?

Мой телефон вибрирует от уведомления из квартиры Окли.

Не смотреть. Не проверять. Сосредоточься на Венделле.

Я продержался ровно сорок семь секунд, прежде чем потянуться к своему основному ноутбуку.

Окли вышла из квартиры, её сумка была набита блокнотами и, как показалось, как минимум четырьмя разными видами конфет. Я пересматриваю запись, отмечая, как она замедлилась у двери, бросила взгляд на камеру и улыбнулась перед уходом.

Эта улыбка прокручивается в моём мозгу следующие двадцать минут. Её не будет как минимум пять часов, если она сохранит свой обычный график. Этого мне как раз хватит, чтобы...

Прежде чем я успеваю образумить себя, я уже на кухне, достаю ингредиенты из холодильника. Безумная идея, возникшая, когда я увидел, как она уходит, теперь кажется самым логичным поступком в мире.

– Так вот каково это – сойти с ума, – бормочу я в свой ноутбук. – Захватывающе.

Куриные грудки шипят на сковороде, наполняя мою квартиру ароматом чеснока и трав. Я регулирую огонь, сверяясь с рецептом на планшете. Я рассчитал время приготовления этого блюда с научной точностью.

Паста будет готова ровно тогда, когда соус достигнет идеальной консистенции, а курице нужно будет отдохнуть семь минут, прежде чем я её нарежу.

– Это безумие, – говорю я курице, переворачивая её. – Я готовлю для женщины, которая не должна быть ничем большим, кроме как объектом наблюдения.

Курица не отвечает, но издаёт удовлетворяющее шипение, подрумяниваясь с другой стороны.

Я никогда раньше не готовил для объекта наблюдения. Вообще, я никогда ни для кого не готовил. Моя собственная еда – это, в лучшем случае, функциональное топливо – белки, овощи, углеводы, скомбинированные для максимальной питательной эффективности при минимальном времени приготовления. Кулинарный эквивалент бежевой стены.

Но это – другое. Я изучил рецепты, подобрал ингредиенты, исходя из её предпочтений в еде на вынос, и рассчитал точное время подогрева, необходимое для сохранения идеальной текстуры.

– Это стратегическое решение, – объясняю я пасте, сливая воду. Это определённо не потому, что я прошлой ночью не спал, гадая, что она любит есть на обед. Это было бы патологически.

Я раскладываю еду по стеклянным контейнерам, купленным специально для этого. Пригодны для микроволновки. Можно мыть в посудомойке. Не протекают. Отзывы в интернете были чрезвычайно подробными.

Еда выглядит хорошо. Не просто функционально. Я фотографирую её на телефон, смотрю на снимок, затем удаляю его.

– Это безумие.

Я поворачиваюсь к стопке папок на столе. Моя тщательно отобранная подборка информации о Блэквелле. Я потратил часы, определяя, какие документы стоит ей передать. Достаточно, чтобы помочь её расследованию, но недостаточно, чтобы мой следующий вклад оказался ненужным. Достаточно, чтобы она снова почувствовала во мне потребность. Потому что, судя по всему, я развил в себе эмоциональную утончённость золотистого ретривера, страдающего от недостатка внимания.

– Тактическая передача информации, – бормочу я, вкладывая документы в папку из крафтовой бумаги.

Я подхожу к столу и достаю блокнот. Предыдущие шесть страниц смяты и лежат рядом – кладбище отвергнутых записок для Окли. Я анализировал каждую версию с тем же вниманием к деталям, что и при операциях наблюдения.

Версия номер один читалась как отчёт судмедэксперта.

Версия номер два звучала так, будто мы знакомы давно (технически, так и есть, но наши отношения до сих пор были несколько... неравноправными).

Версия номер три случайно намекала на причинение телесных повреждений.

Версия номер четыре смердела отчаянием.

Версия номер пять содержала столько загадочных намёков, что ей понадобился бы дешифратор.

Версия номер шесть... Ну, даже я сам не знаю, о чём я думал в версии номер шесть.

Я вырываю чистый лист и пишу.

Окли…

Нашел кое–что, что может тебя заинтересовать. Есть и ещё, если захочешь поговорить.

Еда домашняя. Без яда, обещаю. Это было бы контрпродуктивно на данном этапе.

– Твой Сталкер.

P.S. Я всегда отводил взгляд, когда ты переодевалась. В основном. Иногда. Ладно, изредка, но мне было совестно!

Я уставился на записку. Вычеркнул «на данном этапе». Слишком формально.

Переписал. Снова уставился.

Это жалко. Ты оставляешь записку журналистке, чью квартиру прослушивал. А не пишешь сонет.

Я сложил записку и вложил её в папку. Упаковал всё в невзрачную курьерскую сумку.

Направился в ванную, поймав своё отражение, пока мыл руки. Я выглядел нормально. Функционально.

Но что–то было не так.

Я открыл аптечку, нашёл расчёску, провёл ею по волосам, которые тут же вернулись в своё обычное взъерошенное состояние. Плеснул водой в лицо. На одно безумное мгновение подумал о парфюме, который мне подарили три года назад и который я так и не распаковал.

– Что ты делаешь? – спросил я своё отражение. – Она тебя даже не увидит.

Но я всё равно расправил рубашку. Проверил зубы на предмет остатков еды. Поправил воротник пиджака.

– Так серийных убийц и ловят, – сообщил я своему отражению. Они отступают от установленных протоколов из–за... всякого.

Я произношу последнее слово так, будто оно заражено.

Я хватаю сумку и направляюсь к двери, затем останавливаюсь. Возвращаюсь на кухню. Достаю контейнер с печеньем, которое испёк в три часа ночи, пытаясь унять стресс, пока накручивал себя по поводу выбора шрифта для записки.

Добавляю его в сумку.

– Тактическая расстановка десерта, – бормочу я. – Совершенно логично.

💀💀💀

Я аккуратно извлекаю отмычку из замка квартиры Окли, прислушиваясь к удовлетворяющему щелчку, сигнализирующему об успехе. Мой пульс остаётся ровным. Взлом и проникновение едва ли регистрируются как стресс после того, как проделал это несколько сотен раз.

– Сладкая, я дома, – шепчу я.

Квартира встречает меня её запахом. Кофе, что–то сладкое и цветочное, что я не могу определить, но узнаю. Утренний свет пробивается сквозь полузакрытые жалюзи, отбрасывая длинные тени по её гостиной.

Я почти могу представить её здесь, с голубыми глазами, суженными от концентрации, пока она склонилась над своими заметками, не замечая хаоса вокруг.

Я перемещаюсь по её квартире с уверенностью человека, изучавшего планировку неделями. Три шага, чтобы избежать скрипучей половицы, лёгкий поворот, чтобы увернуться от края её кофейного столика.

Её кожаная куртка висит на крючке у двери. Я не могу удержаться и провожу пальцами по потёртому воротнику, представляя его у её кожи. Кожа мягкая, как масло, повторяющая форму её плеч от многолетней носки.

– Это странно, – говорю я себе, но не перестаю трогать её.

Я ставлю первую из нескольких сумок на её кухонную стойку, затем возвращаюсь, чтобы забрать остальные из коридора. Всего восемь подходов.

Я начинаю с еды, расставляя контейнеры с домашней пастой и курицей в её холодильнике. Чесночный хлеб, завёрнутый в фольгу. Небольшой контейнер с тирамису, на которое я, возможно, потратил три часа, чтобы оно получилось идеальным. Но это только начало.

Вторая сумка содержит, возможно, мою самую самонадеянную покупку. Одежду. Не просто какую–то – я взломал её ноутбук, чтобы проверить историю просмотров, отметив вещи, которые она добавляла в закладки, но никогда не покупала.

Шёлковая блузка цвета изумруда, на которую она смотрела двадцать минут в прошлый вторник. Кашемировый свитер кремового цвета, который она трижды добавляла в корзину, прежде чем удалить. Платье – Боже, это платье – цвета полуночного чёрного, которое будет облегать каждый изгиб, что я запомнил за недели наблюдения.

Я вешаю их в её гардероб, разглаживая воображаемые складки. Чёрт, я хочу, чтобы она надела это, пока я смотрю.

Были и другие вещи, которые я хотел купить. Кружевные. Но, видимо, у меня ещё осталась одна функционирующая граница. Кто бы мог подумать?

Третья сумка содержит улучшения безопасности, потому что старые привычки умирают с трудом. Настоящий ригельный замок (примечание: замок–защелка). Замки на окна. Датчики движения. Базовые необходимые вещи для выживания, замаскированные под улучшение дома.

Четвёртая сумка – кухонные принадлежности. Настоящие ножи, приличные сковородки, специи, которые не старше моего оборудования для слежки. Кофеварка, которая по утрам не будет звучать как призыв демонов.

Пятая сумка содержит улучшенные экстренные закуски. Органические мармеладные мишки. Тёмный шоколад, который не пахнет грустью. Протеиновые батончики, которые, возможно, действительно содержат протеин.

– Всегда пожалуйста, – бормочу я.

Я закрываю холодильник и поворачиваюсь обратно к её гостиной, окидывая взглядом беспорядок из бумаг на её столе. Этот хаос причиняет мне физическую боль. Исследовательские заметки сложены кое–как. Ручки разбросаны без какого–либо организационного принципа. Стикеры наклеены без видимой системы.

– Как ты вообще что–то находишь? – спрашиваю я её призрак, направляясь к столу.

Я кладу папку с материалами по Блэквеллу в центр её стола.

– Один сталкер с визитом вежливости, – говорю я, располагая папку под идеальным углом в девяносто градусов к её клавиатуре.

Кусочек изящной бумаги выглядывает из–под стопки газетных вырезок. Мои пальцы высвобождают его, обнажая тиснёное приглашение.

Галерея Ливингстон приглашает вас на ежегодный Маскарад и Аукцион Искусства

в пользу Детской больницы Бостона

Суббота, 17 февраля, 20:00

Строгий вечерний дресс–код и маска обязательны

Под напечатанным текстом – рукописная заметка: «Окли, мне нужны твои глаза в этой толпе. – Морган»

Маскарад. Где все прячутся на виду. Где наблюдение ожидаемо. Где я мог бы увидеть её не через объектив или экран, а своими собственными глазами.

– Это идеально, – шепчу я, возвращая приглашение на место. – Увидимся там, Окли Новак.

Глава 9. Окли

Я просматриваю зал Галереи Ливингстон через прорези своей серебряной маски, выискивая убийцу среди бостонской элиты. Он здесь, я уверена.

Галерейный Убийца не пропустил бы выставку Фроста. Не тогда, когда эти картины зеркалят его собственную мрачную эстетику. Человек, выставляющий жертв как шедевры искусства, жаждет такого признания.

Пульс учащается, пальцы покалывают от предвкушения. Мысль о том, чтобы загнать его в угол, потребовать ответы лицом к лицу, посылает электрический разряд по телу, который оседает внизу живота.

Каждый мужчина во фраке становится подозреваемым. Может, это седовласый мужчина, оценивающий абстракцию у входа? Бородатый профессор, делающий заметки в кожаный блокнот? Высокая фигура, чей взгляд задерживается на аварийных выходах слишком долго?

У меня ёкает сердце. Мужчина, который вломился в мой дом. Который установил камеры. Который оставил мне приготовленный ужин и папку с компрометирующими материалами. Он пугает меня, но в этом есть тяга, которую я не могу отрицать. Часть меня хочет найти его, загнать в угол в этой позолоченной клетке и потребовать ответы.

Или позволить ему загнать в угол меня.

Моё чёрное платье – находка из секонд–хенда, которое я перешила сносными стежками, – служит своей двойной цели. Достаточно элегантное, чтобы слиться с богатством, достаточно практичное для того, чем я занимаюсь на самом деле. Преследую сталкера.

– Исключительная работа кисти, не находите? – Женщина в павлиньей маске указывает на картину рядом со мной.

Я киваю, бормочу согласие и просматриваю комнату у неё за спиной.

Список гостей, который я выудила, подкупив помощника службы кейтеринга, подтвердил, что несколько членов Ассоциации джентльменов Бэкон Хилл будут присутствовать сегодня вечером. Через прорези маски я сверяю лица с мысленной галереей фотографий наблюдения.

Торн Рейвенкрофт стоит у бара – неузнаваемый даже за своей позолоченной маской. Тёмно–синий смокинг Tom Ford. Скотч на три пальца. Шрам, изгибающийся на тыльной стороне его правой руки. Я проверяю его имя в мысленном списке. Потенциальный Галерейный Убийца? Возможно. Тёмная личность? Без сомнений.

Но другая фигура привлекает моё внимание через зал.

Блондин, изучающий картину с интенсивностью хищника, выслеживающего добычу. Его осанка излучает силу, его смокинг сидит на нём, как вторая кожа. Его чёрная маска скрывает большую часть лица, но меня завораживает то, как он движется, – сдержанно, обдуманно, словно танцор, который знает, где должна быть каждая мышца.

Я приближаюсь, притворяясь заинтересованной соседней скульптурой, пока подслушиваю.

– Работа кисти наводит на мысль о травме, переведённой через контролируемое насилие, – говорит он другому гостю, его голос течёт, словно дорогой виски. – Обратите внимание, как она превращает агрессию в точность. Захватывающая дихотомия.

У меня перехватывает дыхание. Его анализ насилия говорит о близком знакомстве с ним. О том, кто понимает превращение жестокости в красоту.

Когда я снова оглядываюсь, он исчез в толпе.

Я двигаюсь по главному залу галереи, отслеживая лица, разговоры, связи. Блондин снова появляется в другом конце зала, изучая другую картину с тем же тревожащим сосредоточением. Я направляюсь к нему, протискиваясь мимо официанта.

К тому времени, как я достигаю его позиции, он снова исчезает.

В течение тридцати минут я играю в эту странную игру в кошки–мышки. Каждый раз, когда я замечаю его и приближаюсь, он растворяется, прежде чем я успеваю подойти достаточно близко для разговора.

Он узнал меня, несмотря на мою маску? Или я параноик?

Этот вопрос посылает электрический разряд по позвоночнику. Возможно, это часть его игры.

Я нахожу маленький столик для коктейлей, затерявшийся между фикусом и абстрактной скульптурой, – идеальная точка для наблюдения за всем главным залом, оставаясь частично скрытой.

Свет приглушается, посылая волну предвкушения по толпе. Разговоры обрываются на полуслове. Кожа покрывается мурашками от осознания, когда хрустальные бокалы звенят вместе в новой тишине. Прожектор освещает сцену, и вот он. Светлые волосы. Чёрная маска. Мой загадочный мужчина.

– Дамы и господа, – объявляет голос из скрытых динамиков. – Поприветствуйте визионера, художника Кэллоуэя Фроста.

Светловолосый мужчина – это сам Кэллоуэй Фрост. Я сверяю его рост, телосложение и манеры со своим мысленным каталогом. Звезда арт–мира. Член Бэкон Хилла.

Подозреваемый номер один в деле Галерейного Убийцы.

Я роюсь в сумочке в поисках крошечного блокнота, куда записывала наблюдения о членах клуба. Может ли Фрост быть и убийцей, и знаменитым художником? Идеальное прикрытие – создавать искусство, вдохновлённое собственными убийствами.

Тень падает на мои записи. Я вздрагиваю и поднимаю взгляд.

Высокая фигура в чёрной маске материализуется у моего стола, двигаясь с такой намеренной тишиной, что я не заметила его приближения. Не спрашивая разрешения, он отодвигает стул напротив меня и садится, словно мы назначили эту встречу заранее.

– Ищете кого–то конкретного? – Его голос – контролируемый баритон, глубокий и размеренный.

Что–то в этом голосе посылает во мне удар узнавания, хотя я не могу понять, почему он звучит знакомо.

Я замираю на полсекунды, прежде чем заставить себя выглядеть невозмутимой.

– А кто спрашивает?

На нём дорогой чёрный костюм, сидящий безупречно. Тёмные волосы, аккуратно уложенные. Его маска скрывает большую часть лица, но я улавливаю украдкой его чёткую линию подбородка. В приглушённом свете аукциона его глаза теряются в тени за маской – тёмные впадины, которые делают невозможным чтение.

– Вам понравилась еда, что я оставил? – спрашивает он.

Какого чёрта? Я чуть не кричу.

Приготовленная еда в моём холодильнике. Папка с информацией о Блэквелле. Это он. Это мой сталкер.

Я заставляю мое дыхание оставаться ровным.

Строгий крой его костюма не может скрыть мускулистый каркас под ним. Его плечи растягивают ткань пиджака, широкие и мощные, сужаясь к тонкой талии. У меня пересыхает во рту. Я представляю эти руки, прижимающие меня, и волна стыда накатывает при этой мысли.

Сердце колотится о рёбра, кровь стучит в ушах, приливая в низ живота. Я сошла с ума. Этот мужчина может быть убийцей, а моё тело реагирует так, будто он парень из Тиндера.

Я снова смотрю на сцену. Кэллоуэй Фрост всё ещё стоит в свете прожектора, жестом указывая на свою работу. Значит, не он. Мой тайный наблюдатель – кто–то другой.

– Ты вломился в мою квартиру, чтобы... приготовить мне еду? – Я сохраняю голос тихим, контролируемым.

Он слегка меняет позу, едва заметное движение, выдающее дискомфорт, несмотря на внешнюю собранность.

– Я, э–э...

На мгновение его голос срывается, обнажая более подлинное нутро.

– Контейнеры с едой на вынос в твоём мусоре указывали на тревожное отсутствие питательного разнообразия. Не то чтобы я анализировал твой мусор. Это было бы... – Он ловит себя на ошибке, прочищает горло. – Я имею в виду, наблюдение – процесс длительный. Правильное питание важно.

Контраст между его внушительной внешностью и этой неловкой объяснением застаёт меня врасплох. В этом есть что–то почти... милое.

Я теряю связь с реальностью, если нахожу сталкера «милым».

– Значит, ты сталкеришь меня для моего же блага? – Я приподнимаю бровь.

– Сталкинг – такое неприятное слово. Я предпочитаю «целевое наблюдение с периодическим питательным вмешательством». – Уголок его рта вздёргивается. – Хотя признаю, грань между тщательным исследованием и территорией запретительного приказа начинает размываться примерно на третьей неделе.

Сохранять профессиональное самообладание требует усилий, особенно когда неожиданный пульс заставляет трепетать между бёдер. Этот мужчина вломился в мой дом, вторгся в мою частную жизнь, наблюдал за мной через камеры, и всё же вместо страха моё тело вибрирует в предвкушении, этот предатель здравого смысла.

Я решаюсь на прямой подход, наклоняясь вперёд.

– Ты Галерейный Убийца? – спрашиваю я, мой голос тихий, но твёрдый. – Ты планируешь убить меня?

Из–под маски вырывается тихий смешок, не насмешливый, а искренне развеселённый.

– Будь это так, разве объявлять об этом на многолюдном арт–вечере – самый умный ход? Хотя, полагаю, это было бы драматичным признанием. Очень кинематографично. – Он наклоняет голову. – Но нет. Я не Галерейный Убийца. У меня есть другие таланты.

– Например, взлом и проникновение? Установка камер? Гурманская кухня?

– Я человек с разнообразными интересами, – он поправляет запонки – нервный жест, который противоречит его уверенным словам. – Хотя, если мы перечисляем мои умения, я должен упомянуть, что готовлю исключительное суфле. Очень сложно правильно рассчитать время.

Против воли мои губы дрогнули в сторону улыбки.

Он стонет.

– Это вышло не так. Я не зарабатываю очки за «анти–стремность» здесь, да?

Откровенное признание вырывает у меня смех.

– Не особо, нет. Ты пытаешься заработать очки?

– Я бы сказал, что это не то, как я обычно представляюсь женщинам, но это подразумевало бы, что я регулярно представляюсь женщинам, что... – Он останавливается, качает головой. – Мне стоит прекратить говорить прямо сейчас.

Я наклоняюсь вперед.

– Твои камеры, за книгами о настоящих преступлениях? Не совсем незаметно.

– В свою защиту скажу, я думал, это было тематически уместно, – его пальцы постукивают по бокалу – еще одна выдавленная тайна. – Хотя, полагаю, прятать оборудование наблюдения среди книг о поимке убийц граничит с постмодернистским посланием.

– Почему ты следил за мной? – спрашиваю я.

– Мне было интересно твое расследование. – Он делает паузу, затем добавляет: – Твоей системе цветового кодирования не помешало бы улучшение.

Я моргаю.

– Моей чему?

– Твоя доска расследования. Красный для подозреваемых, синий для жертв. Но желтый для... мест? Зеленый для временных линий? Не хватает внутренней последовательности.

Я смотрю на него, безмолвствуя. Из всех способов критиковать чьи–то навыки расследования...

– Ты вломился в мою квартиру, установил камеры, и твой главный вывод – это что моя цветовая кодировка – отстой?

– Я ориентирован на детали, – он пожимает плечами, затем морщится. – Это не помогает моему делу, да?

Его руки снова поправляют запонки, длинные пальцы движутся с обдуманной точностью. Ни краски под ногтями, ни мозолей от держания кистей, ни пятен вдоль краев пальцев. Его движения говорят о расчете, не о художественном порыве.

Я представляю, как эти пальцы скользят по моей коже, и сглатываю с трудом. Я совсем сошла с ума. Мое либидо и инстинкт самосохранения явно больше не общаются друг с другом.

– Это не руки художника, – говорю я. – Ты знаешь слежку, а не холст.

– Возможно, я ценю искусство, не создавая его.

Я смотрю ему в глаза.

– Нет, – говорю я. – Ты не он. Ты не Галерейный Убийца. Ты не знаешь ничего об искусстве.

– Тебе понравился мой подарок? Папка, не курица, – хотя я приложил усилия к обеим частям.

– Финансовые записи Блэквелла были показательными, – отвечаю я, сохраняя голос ровным. – Хотя у меня есть вопросы о том, как ты получил доступ к офшорным счетам. Даже мои лучшие источники не смогли их взломать.

Его рука исчезает под скатертью. Шёпот его пальцев скользит по моему колену, чуть ниже подола платья. Электрическая искра пробегает вверх по бедру. Что–то маленькое и металлическое в его ладони прижимается к моей коже.

– Я знаю, что Ричард Блэквелл сделал с твоими родителями, – говорит он, его голос становится тише. – Шон Новак не был замешан в грязи. Кэтрин не изменяла. Улики были подброшены после того, как люди Блэквелла инсценировали сцену.

Воздух вырывается из моих лёгких. Эти детали – эти точные детали – совпадают с теориями, которые я строила годами расследований. Теориями, которыми я никогда ни с кем не делилась.

– Как ты вообще мог⁠…

– Так же, как я знаю, что в Мартина Рива выстрелили три раза. Так же, как я знаю, что люди, убившие его, извлекли флешку из его левого носка. Так же, как я знаю, что они использовали калибр .22 с самодельным глушителем.

Мой ум лихорадочно работает. Эти детали не были раскрыты прессе. Не были ни в одном отчёте, к которому я могла получить доступ. Я двигаюсь в опасную зону, но я наклоняюсь ближе, вместо того чтобы отстраниться.

Его пальцы скользят выше, пробегая по моему бедру. Моя кожа горит под его прикосновением. Здравая часть моего мозга кричит: «Это безумие». Я позволяю незнакомцу, который вломился в мою квартиру, трогать меня в середине переполненной художественной галереи. Но жар его пальцев на моей голой коже заглушает этот голос. Страх и возбуждение переплетаются, пока я не могу их разделить.

Я двигаюсь на стуле, расширяя пространство между бёдрами под скатертью. Приглашение, которое он немедленно принимает. Я потеряла контроль.

– Что еще ты знаешь? – спрашиваю я, мой голос едва слышен среди шума галереи. Я сохраняю нейтральное выражение лица, словно мы обсуждаем не что иное, как аукционные цены.

– Все, – шепчет он, его пальцы скользят по краю моего нижнего белья, затем поверх тонкой ткани, с безошибочной точностью находя клитор. – Хотя я должен признаться, я больше отношусь к типу «сначала ужин, затем уединенное место». Это даже для меня слишком извращенно.

Сочетание его умелого прикосновения и слегка смущенного комментария создает напряжение, которое усиливает каждое ощущение. Я прикусываю губу, подавляя стон. Мое дыхание становится поверхностным, неровным. Эксгибиционизм происходящего – быть в таком положении, когда элита Бостона общается в нескольких шагах, возбуждает меня сильнее, чем я хочу это признать. Я должна остановить его. Я должна чувствовать отвращение к себе.

Вместо этого я прижимаюсь к его руке.

Я даже не знаю, почему позволяю ему это делать. Он сталкер. Возможно, убийца. И все же я так возбуждена, что едва могу думать ясно. Не хочу, чтобы он останавливался. Опасность, близость, чувство, что меня видят... Я совершенно сошла с ума.

Его пальцы движутся с разрушительной точностью, словно он изучал, как именно меня трогать. И, возможно, так и было.

Сквозь дымку моего возбуждения его пальцы скользят под ткань, и реальность обрушивается обратно. Мы в общественном месте. Я не знаю, кто этот мужчина. Журналистская часть моего мозга наконец перевешивает то безумие, что овладело мной.

Я хватаю его за запястье, останавливая движение.

– Хватит. – Слово выходит более дыханьем, чем я хотела.

Он замирает. Ни сопротивления, ни нажима. Просто мгновенное повиновение, которое каким–то образом делает всю ситуацию еще более запутанной.

– Слишком? – спрашивает он, голос спокоен, несмотря на электричество, все еще трепещущее между нами.

Недостаточно, вот что хочется мне крикнуть. Мое тело жаждет, чтобы он продолжил. Кем я становлюсь?

Несмотря ни на что – слежку, взлом и проникновение, наглость приблизиться ко мне здесь – есть что–то в его немедленной реакции, что полностью обезоруживает меня. Он остановился в тот же миг, как я попросила. Ни споров. Ни уговоров. Просто уважение к моим границам, предложенное без колебаний.

Я должна бояться этого человека. Он вторгся в мою личную жизнь так, что от этого должна бы съежиться моя кожа. И все же в этот момент я чувствую... защиту. Как будто та самая интенсивность, с которой он наблюдал за мной, превратилась в охрану.

В этом нет никакого логического смысла, но мои инстинкты – те самые, что хранили меня в жизни сквозь опасные расследования – не сигналят об угрозе. Они сигналят о чем–то гораздо более сложном.

– Что именно? – спрашиваю я, пытаясь вернуть себе профессиональное самообладание.

– Все, за что убили Мартина. Полный финансовый след, связывающий Блэквелла с подставными фирмами, которые покупали недвижимость, где были найдены мертвыми три женщины. Та же схема, которая заставила твоего отца расследовать деятельность Блэквелла до того, как его подставили.

Мое сердце колотится о ребра. Флешка жжет дыру в моей сумочке.

– Зачем отдавать это мне?

– Потому что ты тот человек, который правильно этим распорядится.

Его большой палец проводит по моим костяшкам, прикосновение такое легкое, что его можно было бы счесть случайным, если бы не тот намеренный взгляд, которым он держит меня.

– Все следы и происхождение, – говорит он. – Если ты заинтересована.

– Больше информации о Блэквелле? – спрашиваю я, хотя подозреваю, что предложение простирается дальше простых данных.

Он улыбается.

– Это. И другое.

Мое тело все еще гудит от его прикосновения, до постыдного отзывчивое к этому опасному незнакомцу. Рациональная часть моего мозга кричит, что мне следует схватить флешку и бежать, сообщить о нем в полицию за взлом моей квартиры, за наблюдение за мной с помощью камер.

Но журналистка во мне, дочь убитых родителей, хочет – нуждается – в любой другой информации, что у него есть.

– «Харрингтон». Четверг. 9 вечера. Будь там. Достаточно уединенное место, чтобы нам не помешали. Достаточно публичное, чтобы ты чувствовала себя в безопасности. – Он встает, поправляя маску.

– Кто ты? – шепчу я.

– Я твой тайный поклонник.

Он отстраняется, морщась.

– В моей голове это звучало гораздо менее по–юношески. У меня было наготове несколько вариантов, и я почему–то выбрал худший. Я бы попросил переиграть, но подозреваю, момент упущен.

Его самоирония витает между нами, пока он плавно отворачивается от стола – его движения столь отточены, что кажутся постановочными. Затем он уходит, растворяясь в толпе.

Я сижу недвижимо несколько ударов сердца, моя кожа все еще пощипывает в тех местах, где касались его пальцы. Призрак этого прикосновения остается между моих бедер, призрачное давление, которое отказывается исчезать. Мои трусики прилипли к коже, влажные от свидетельства моего возбуждения.

Этот человек знает обо мне вещи, которые не должен знать никто. Он был в моем пространстве, трогал мои вещи, наблюдал за мной в самые приватные моменты.

А я только что позволила ему прикоснуться ко мне на публике.

Мне должно быть страшно. Вместо этого по моим венам течет странная смесь адреналина и возбуждения. Я провела свою карьеру в охоте за историями, преследовании зацепок, следовании по хлебным крошкам улик. Теперь я – та, на кого охотятся, за кем наблюдают, кого изучают. И какая–то сломанная часть меня жаждет большего.

Я делаю глубокий вдох, чтобы успокоиться, и встаю, проводя по платью дрожащими руками. Я скольжу взглядом по толпе, выискивая любой признак его присутствия, но он исчез.

Мои пальцы скользят по сумочке, нащупывая очертания флешки внутри. Улики, которые наконец могут уничтожить Блэквелла. Улики, которые могут привести к справедливости для моих родителей.

– Ты недолго пробудешь в секрете, – шепчу я в пустое пространство рядом со мной. – Я найду тебя.