Текст книги "Гендерное общество"
Автор книги: Киммел Майкл
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 34 страниц)
стремились спасти от безвестности жизни выдающихся женщин, которые игнорировались в
истории или чьи достижения были сведены к минимуму в традиционных андроцентристских
исследованиях. Они занимались также изучением повседневной жизни женщин в прошлом,
например, историей прачек, заводских работниц, первых жен шин-поселен дев или просто
жен, стремившихся придать своей жизни зна:зние и достоинство вмире, контролируемом
мужчинами. Ш^али речь ожизни выдающейся или обыкновенной женщины, феминистские
исследования доказали центральность тендера в ее жизни.
Но когда мы размышляем о гендере, какой гендер приходит нам на ум? Нам уже привычно
видеть ь аудитории на курсах тендерной истории, тендерной психологии или тендерной
социологии практически одних женщин. Будто только у женщин есть гендер, и поэтому у них
такой интерес к его изучению. Иногда приходит и одинокий смельчак – юноша, запи-
савшийся на курс по женским исследованиям. Обычно его можно видеть забившимся в угол в
ожидании обвинений за все грехи тысячелетий патриархального угнетения.
17
В этой книге я намереваюсь использовать феминистский подход и сделать также видимой
мужественность. Думаю, что нам требуется интегрировать исследования по мужчинам в про-
граммы обучения. Потому что именно мужчины – или, скорее, мужественность – вот что
остается невидимым.
«Что? – слышу я ваш вопрос – Вы утверждаете необходимость интеграции курсов о
мужчинах в программы обучения? Мужчины невидимы? О чем он говорит? Мужчины НЕ
невидимы. Они повсюду».
И это, конечно, верно. Мужчины вездесущи и в университетах, и в профессиональном
образовании, и в общественной сфере. Верно и то, что в любой учебной программе колледжа
любой курс, в названии которого нет слова «женщина», – это курс о мужчинах. Каждый
курс, не включенный в программу «женские исследования», является de facto курсом по
«мужским исследованиям». Правда, обычно мы называем его историей, политической наукой,
литературой, химией.
Но когда мы изучаем мужчин, то речь идет о политических лидерах, героях войны, ученых,
писателях, художниках. Сами же мужчины невидимы именно как мужчины. Очень редко (а
скорее, даже почти никогда) мы можем встретить курс о жизни мужчин именно как мужчин.
Каково воздействие тендера на жизнь знаменитых мужчин? Какую роль играет мужествен-
ность в жизни великих художников, писателей, президентов и так далее? Как мужественность
проявляется в жизни «обыкновенных» мужчин – на заводах и на фермах, в профсоюзах и в
больших корпорациях? Именно в этом месте традиционная программа обучения вдруг
обнаруживает огромные пустоты. Повсюду существуют курсы о мужчинах, но практически
нет никакой информации по мужественности.
Несколько лет тому назад эта зияющая пустота вдохновила меня на исследование культурной
истории идеи мужественности в Америке. Мне хотелось проследить развитие и изменения в
нашем понимании того, что же означает быть мужчиной по мере развития американской
истории4. Оказывается, наши мужчины всегда давали очень четкое описание того, что означа-
ет быть мужчиной и какие действия им необходимы в качестве доказательства своей
маскулинности (manhood). Но мы никогда не знали прежде, как их слушать.
Интеграция тендера в наши программы обучения является выполнением обещания, которое
нам дали женские исследования, а именно интеграцией понимания мужчины как ген-дерно
сформированного индивида. Например, в университете,
18
где я работаю, курс по британской литературе XIX в. включает внимательное «гендерное»
чтение творчества сестер Брон-те, и обсуждается их отношение к женственности, замужеству
и отношениям между полами. Но ни слова не говорится о мужественности применительно к
Диккенсу, особенно о его взглядах на отцовство и семью. Диккенса воспринимают как
романиста «социальных проблем» и классовых отношений, несмотря на тот факт, что уж
очень многие из его наиболее знаменитых персонажей – это юноши, мальчики, выросшие без
отца, в поисках своей настоящей семьи. Ни слова об амбивалентных идеях Томаса Гарди о
мужественности и браке, выраженных, например, в «Джуде Незаметном». Увлечение Томаса
Гарди домодерн истеки ми концепциями апатичной вселенной – вот что мы обсуждаем. Моя
жена рассказывала мне, что, когда она изучала в Принстоне американскую литературу XIX в.,
в курсе о творчестве Эдит Уортон тендер был основной темой обсуждения, но ни слова не
было сказано о тендере при обсуждении Генри Джеймса, в творчестве которого тендерная
обеспокоенность возникает в качестве женоненавистнического гнева, сексуальной
амбивалентности или некоего рыцарского презрения. Джеймс, как нам рассказывают, главным
образом был занят формой романа, нарративной техникой, стилистическими возможностями
описания и характеризации. Но его ни в коем случае не интересовал гендер.
Так мы и продолжаем действовать, будто гендер применяется лишь к женщинам. Пришло
время сделать видимым гендер по отношению к мужчинам. Китайская поговорка гласит: как
только поймаешь рыбу, откроешь для себя океан.
Именно это стало для меня столь ОЧСБИДНЫМ во время семинара по феминизму, который я
посещал ь начале 1980-х гг.5 На этом семинаре, слушая дискуссию между двумя участницами,
я ощутил невидимость тендера по отношению к мужчинам. Белая и черная женщины
обсуждали вопрос, являются ли женщины по определению «сестрами». Ведь у них в основном
одинаковый опыт, и они переживают общее угнетение со стороны мужчин. Белая женщина
утверждала, что именно эти факты связывают их, несмотря на расовые различия. Черная
женщина не соглашалась с ней.
– Когда ты просыпаешься утром и смотришь в зеркало, кого ты там видишь? – спросила
она.
– Я вижу женщину, – ответила белая женщина.
– Вот в этом и проблема, – ответила черная женщина. – Я же вижу черную женщину. Для меня
раса видима каждый
19
день, поскольку именно из-за нее я не обладаю привилегиями в нашей культуре. Раса
невидима для тебя, поскольку ты находишься в привилегированном положении. Вот почему в
нашем с тобой опыте всегда будут присутствовать различия.
Именно в этот момент я буквально застонал – наверно, громче, чем хотел. Я был
единственным мужчиной в аудитории, и кто-то задал вопрос по поводу моей реакции.
– Знаете, когда я смотрю в зеркало, я вижу человеческое существо. Я идеальный объект для
обобщения. Как белый мужчина среднего класса, я не обладаю ни классом, ни расой, ни
тендером. У меня есть только общеродовые характеристики!
Иногда мне кажется, что именно в тот самый день я превратился в белого мужчину среднего
класса. Конечно, я был им и прежде, но это мало что для меня значило. До того момента я
рассматривал себя как человеческое существо, обладающее некими универсальными
характеристиками, подобно другим. Именно с тех пор я стал относить мое понимание расы,
класса и тендера не только к другим людям, оказавшимся маргинали-зованными из-за
отсутствия расовых, классовых или тендерных привилегий. Эти термины относились и ко
мне. Прежде я воистину наслаждался привилегией невидимости. Сами процессы «раздачи»
привилегий определенным группам людей чаще всего остаются невидимыми именно для тех,
кому эти привилегии пожалованы. Когда нечто делает нас маргинальными или безвластными,
это мы замечаем. Невидимость является привилегией в другом смысле – в качестве роскоши.
Только белым людям в нашем обществе дана роскошь не думать о расе каждую минуту своей
жизни. И только у мужчин есть роскошь претендовать на то, что тендер не имеет значения.
Рассмотрим другой пример того, как часто власть остается невидимой для тех, у кого она есть.
У многих из вас есть адреса электронной почты, и вы рассылаете свою почту по всему миру.
Вы могли заметить одно существенное различие между американскими адресами и адресами
жителей других стран. Все адреса имеют специальный код, указывающий на страну, к
которой принадлежит пользователь адреса, – например, если вы пишете в Южную Африку,
то адрес будет заканчиваться на za, если в Японию – то на jp, если в Англию, то на uk
(Соединенное Королевство), если в Германию, то на de. Но вот если вы пишете в США, то
электронный адрес будет оканчиваться на edu, если это образовательный институт, на org,
если это организация, на gov, если это офис, относящийся к сфере федерального
правительства, и на com или net, если
20
это коммерческие интернет-провайдеры. Почему же США не обладают национальным кодом?
Потому что мы являемся господствующей мировой державой, а всем остальным необходимо
название, имя. Бытие «во власти» не предполагает, что к себе следует привлекать внимание
как к чему-то определенному, а претендует на бытие общее, универсальное, обобщаемое. Для
Соединенных Штатов все другие нации остаются «другими», и, таким образом, их необ-
ходимо называть, маркировать, отмечать. Повторюсь – привилегия невидима. В мире
Интернета, как поет Майкл Джексон, «мы – это весь мир».
Невидимость имеет свои последствия – привилегия, как и тендер, остается невидимой, и
очень сложно создавать политику преодоления невидимости и включения. Невидимость
привилегий означает, что большинство мужчин, как и многие белые люди, занимают
«оборонительные» позиции и сердятся, когда им предъявляют статистические реалии или
человеческие последствия расизма и сексизма. Так как наши привилегии невидимы, мы
способны занять «оборону» или начать защищаться. Может даже появиться чувство, что мы
сами являемся жертвами. Невидимость «создает невротическое колебание между ощущением
дарованных тебе прав и ощущением незаслуженной привилегии», – как выразился
журналист Эдвард Болл, когда занялся исследованием истории собственной семьи, одной из
крупнейших рабовладельческих семей в Южной Каролине6.
Продолжающаяся невидимость мужественности также означает, что гендеризованные
стандарты нам кажутся гендерно нейтральными в качестве культурно поддерживаемых норм.
Иллюзия тендерного нейтралитета имеет серьезные последствия как для женщин, так и для
мужчин. Она означает, что мужчины могут поддерживать иллюзию того, что их также
измеряют «объективными» стандартами. Для женщин это означает, что их «измеряют» по
чужой «линейке». В начале XX в. великий социолог Георг Зиммель подчеркивал именно эту
проблему:
«Мы измеряем достижения и приверженности мужчин и женщин согласно определенным
нормам и ценностям; но эти нормы не являются нейтральными, стоящими вне контрастов
между полами; они обладают „мужским" характером... Стандарты искусства и требования
патриотизма, общие приоритеты и определенные социальные идеи, равноценность
практических суждений и объективность теоретических знаний... – все эти категории
формально являются общечеловеческими, но фактически мужскими в их действительном
историческом
21
формировании. Если мы назовем идеи, претендующие на абсолютную обоснованность и
объективность, то фактом остается то, что в исторической жизни человеческого рода
оперирует равенство: объекта вность=мужч и на»7.
Теоретическая формулировка Зиммеля отзывается эхом в наших каждодневных
взаимодействиях. Недавно меня пригласили прочитать несколько лекций в рамках курса по
социологии ген-дера, который ведет одна из моих коллег. Как только я вошел в аудиторию,
одна студентка оторвалась от своих записей, взглянула на меня и воскликнула: «Наконец
объективное мнение!» Я столь же «объективен», как и мои коллеги, но в глазах студентки
являлся носителем объективности. Я был носителем голоса научной и рациональной
объективности, вне связей с опытом, вне телесности, вне расы, вне тендера. Объективность
выглядит как я! (Ирония судьбы – возможно, я произносил в этой аудитории вещи, еще более
неожиданные, чем мои коллеги-женщины. Если женщина или афроамериканец, преподавая,
сказали бы: «Белые мужчины привилегированы в американском обществе», – то наши
студенты отреагировали бы соответственно: «Конечно, разве вы можете сказать что-то
другое? Вы предубеждены и тенденциозны». Для них такое нормативное утверждение
вскрывало бы внутренние предубеждения тендера, расы как случай определенной
«адвокатской» защиты. Но если именно я, объективный профессор, говорю об объективном
факте, тогда, возможно, они над этим подумают и запомнят.)
Такое равенство – «объективность=мужчина» – имеет огромные практические последствия
в каждой сфере нашей жизни, с начальной школы до профессионального и высшего
образования, на каждом рабочем месте. Зиммель пишет: «Позиция власти мужчины не только
утверждает его относительное превосходство над женщиной, но и подтверждает, что его
стандарты обобщаемы далее уже в качестве общечеловеческих стандартов для „равного"
управления мужчинами и женщинами»8.
Современные дебаты
Думаю, что и в вашей стране сегодня идут дискуссии о мужчинах и мужественности. Мы просто
об этом не знаем. Например, о каком тендере я думаю, когда размышляю над американскими
проблемами – «подростковым насилием», «криминальным насилием», «насилием на городских
окраинах», «насилием, связанным с употреблением наркотиков», «насилием в шко-
22
лах»? О каком тендере я думаю, когда прошу вас вспомнить об ухмыляющихся, надменных
пограничниках при пересечении границы в Боснии, караванах джипов, следующих за своими
воинствующими царьками в Сомали, о чьей-то радости, когда взрывается еще одна бомба
террористов в стране басков, о молодых людях, размахивающих автоматами, прогуливаясь по
разбомбленным улицам Бейрута?
Конечно, в нашем воображении возникают мужчины. И не просто мужчины, а молодые
мужчины – подростки или молодые люди, которым за двадцать, и относительно бедные
мужчины, из рабочего класса или низших групп среднего класса.
Как же наши социальные комментаторы обсуждают эти проблемы? Замечают ли они, что
проблемы молодежи и насилия являются на самом деле проблемами молодых мужчин и наси-
лия? Они когда-нибудь говорят о том, что как только этнический национализм где-нибудь
поднимает голову, то это голова молодого мужчины? Говорят ли они о мужественности
вообще?
Нет. Послушайте, что сказала эксперт, которую попросили прокомментировать жестокое
убийство 21-летнего Мэтью Шепарда, гея, студента университета Вайоминга. Когда ей
напомнили, что от 80 до 90 процентов людей, арестованных за преследование геев, молодые
мужчины, социолог Валери Джен-нес заметила, что «эти данные говорят о том, что молодежь
работает над проблемой своей идентичности в переходный период из домашнего состояния во
взрослое»9. Оказывается, главной переменной здесь является «юность»? Проблема возраста и
ген-дера оказалась скрытой за исключительно возрастной переменной. Тендер исчез. Так
звучит молчание. И именно так выглядит невидимость.
Представьте теперь, что все это женщина – этнические националистки, или участницы
военизированных формирований, или преследовательницы геев. Вот это был бы сюжет!
Неповторимый сюжет! Тогда бы тендерный анализ сочился из каждого сюжета на эту тему!
Мы бы услышали столько экспертов по вопросам женской социализации, фрустрации, гнева,
предменструального синдрома (ПМС) и всего прочего. Но тот факт, что все это – не
женщины, а мужчины, не заслуживает ни слова.
Мой последний пример. Уже около года американская нация вздрагивает при виде
фотографий Эрика Хэрриса и Дила-на Клеболда. Нация пытается осознать, каким образом эти
двое юношей сумели вооружиться до зубов и открыть огонь по своим одноклассникам и
учителям в школе Колумбайн вЛиттлтоне,
23
штат Колорадо. Последовало огромное количество объяснений со стороны ученых мужей и
популярных психологов. Психологи нам рассказали все детали поведения одиночек и
отстраненных подростков, подростковой депрессии и самоутверждающего поведения. Правые
критики культуры обвиняли музыку готов, Мэрилин Мэнсон, жестокие видеоигры, Интернет.
Более либеральные критики нашли причину в оружии. Президент Клинтон обвинил средства
массовой информации в насаждении насилия, и уж совсем удивительно нелогично Ньют
Гингрич обвинил не знающую запретов культуру шестидесятых. Правление школы в Денвере
запретило ношение черных шинелей. При всем том пропустили вот что – хотя это было на
поверхности с самого начала – убийцами стали белые мальчики из семей среднего класса,
которые живут в штатах с либеральной политикой в вопросе об огнестрельном оружии.
Теперь представьте себе, что убийцы вЛиттлтоне, а также в Перле (Миссисипи), Падуке
(Кентукки), Спрингфилде (Орегон) иДжунсборо (Арканзас) – все являются чернокожими
девушками из бедных семей, проживающих в Нью-Хейвене (Коннектикут), Ньюарке (Нью-
Джерси) или Провиденсе (Род-Айленд). Тогда бы все бросились обсуждать проблемы
чернокожих девочек из бедных семей, из обедневших городских центров. Тогда бы центром
внимания стали раса, класс и тендер. Средства массовой информации изобрели бы новый
термин для их поведения, как это произошло с нововведением «одичание» лет десять тому
назад, после нападения на джоггера в Центральном парке Нью-Йорка. Мы бы услышали о
культуре бедности, о том. как жизнь в городе рождает преступление и насилие. Мы бы
услышали о некой естественной склонности чернокожих к насилию. Попало бы от некоторых
и феминизму за то, что девочки теперь также проявляют насилие, тщетно имитируя поведение
мальчиков. Однако тот очевидный факт, что школьники-убийцы были мальчиками из семей
среднего класса, оказался совершенно никем не замеченным.
В упомянутых выше случаях на самом деле осталось неясным, сыграли ли какую-то роль
класс и тендер убийц, хотя преступники из Колорадо и целились в некоторых чернокожих
студентов. Но именно в этом и дело. Вообразите национальную реакцию, если бы во время
бойни чернокожие мальчишки целились в белых. Вот тогда мы нашли бы причину трагедии в
их расовой принадлежности (некоторые упомянули бы пагубность рэпа и фильмов с
насилием). Или, если бы мальчишки из бедных семей стреляли в тех, у кого есть модные
машины,
24
сразу стало бы ясно, что их ненависть имеет классовую природу. (Дилан Клеболд, кстати,
водил «БМВ», но это не подвигло правление школы в Денвере подумать о запрете на
вождение мальчишками машин этой марки» верно?)
С раннего возраста мальчиков учат, что насилие не просто приемлемо в качестве формы
разрешения конфликта, но и вызывает восхищение. Среди мальчишек подросткового возраста
в четыре раза больше, чем среди девочек, тех, кто считает драку приемлемой, если кто-то
ведет себя вызывающе. Половина из этих мальчишек принимали участие в драках ежегодно.
В каком-то смысле и Хэррис, и Клеболд не являлись отклонением от нормы. Наоборот, они
были супер-конформистами по отношению к нормам мужественности, предписывающим
насилие в качестве решения проблемы. Подобно настоящим мужчинам, они не просто сошли
сума. Нет. Они расквитались. (Подробнее о проблеме тендера и насилия я пищу в главе 10.)
До тех пор, пока тендер не станет видимым как для мужчин, так и для женщин, мы как
культура не сможем понять, как справляться с такими проблемами. Я не хочу сказать, что
теперь мы должны думать только о мужественности. Все эти вопросы сложны и требуют
анализа политической экономии в ситуации глобальной экономической интеграции, в
процессе трансформации социальных классов, в условиях городской бедности, безнадежности
и расизма. Но, игнорируя мужественность, позволяя ей оставаться невидимой, мы никогда
полностью не поймем эти проблемы. Не говоря уж об их решении.
Разнообразие и власть
Используя термин «тендер», я определенно намереваюсь обсуждать и мужественность, и
женственность. Но даже эти термины неточны, так как они предполагают, что существует
одно простое определение мужественности и одно простое определение женственности. Если
нашим намерением является декон-струирование идеи о том, что только тендерные различия
имеют решающее значение, тогда социально-конструкционистский анализ должен быть
направлен на исследование различий среди мужчин как группы и среди женщин. Нередко
получается, что именно эти различия оказываются более решающими, чем гендерные.
В любом обществе одновременно сосуществуют несколько значений мужественности и
женственности. Проще говоря,
25
американские мужчины и женщины далеко не одинаковы. Наши опыты структурированы
классом, этничностью, возрастом, сексуальностью, региональной принадлежностью. Каждая
из этих «осей» модифицирует все другие. Видимость тендера не означает, что мы превращаем
все другие организующие принципы социальной жизни в невидимые. Например, представьте
пожилого чернокожего гея, живущего в Чикаго, и молодого гетеросексуального фермера из
Айовы. У них ведь очень разные определения мужественности, не так ли? Или другой пример
– 22-летняя обеспеченная гетеросексуальная американка азиатского происхождения,
проживающая в Сан-Франциско, и 50-летняя белая ирландская католичка, лесбиянка из
Бостона. Наверно, у них будут разные идеи по поводу того, какой следует быть женщине?
Если тендер является переменной категорией для разных культур, в разные исторические
периоды, среди мужчин и женщин одной и той же культуры, в течение одной жизни, то мож-
но ли говорить о мужественности и женственности как о неких константах, универсальных
«сущностях», характерных для всех мужчин или для всех женщин? Если нет, то тендер надо
рассматривать как постоянно изменяемое текучее сосредоточение значений и способов
поведения. В этом смысле нам следует говорить о мужественностях и женственностях,
признавая разные определения мужественности и женственности, которые мы же и
формируем. Используя оба термина во множественном числе, мы признаем, что
мужественность и женственность обладают разными значениями для разных групп людей в
разное время.
Нам не стоит забывать и то, что не существует равных условий для формирования мужествен
ноете и иженственностей. Американки и американцы должны противостоять определениям,
выдвигаемым в качестве неких модельных мерок. Мы должны понимать, что быть мужчиной
или женщиной в нашей культуре означает быть таковым или таковой в соответствии с
определениями, противопоставляющими нас некоему набору «других» – расовых
меньшинств, сексуальных меньшинств. Конечно, для мужчины классическим «другим»
является женщина. Словно жизненный императив большинства мужчин состоит в
доказательстве того, что они навсегда и решительно не похожи на женщин.
Для большинства мужчин «гегемонное» определение мужественности выводится из модели,
предлагаемой всем мужчинам. Гегемонное определение мужественности «формируется отно-
сительно различных подчиненных мужественностей, так же как и относительно женщин», —
пишет социолог Роберт Коннелл.
26
Социолог Ирвинг Гоффман дал еще одно определение гегемон-ной мужественности:
«В некотором смысле в Америке существует лишь один полноценный тип мужчин: молодой,
женатый, белый, горожанин, с американского Севера, гетеросексуальный, протестант, отец, с
высшим образованием, имеющий работу, хорошей внешности, с хорошим весом простом,
недавно бывший хорошим спортсменом... Любой мужчина, не подходящий хотя бы под одну
из этих квалификаций, скорее всего, видит себя – хотя бы иногда – как человека безо всякой
ценности, как мужчину несоответствующего и неполноценного»!».
Женщины имеют дело с таким же преувеличенным идеалом женственности, который Коннелл
называет «подчеркнутой женственностью». Такая женственность формируется в согласии с
принципом тендерного неравенства и «ориентирована на приспособление к интересам и
желаниям мужчин». Принято видеть такую женственность в «выказывании большей
общительности, чем технической компетенции, а также нежной слабости в интимных
отношениях, лояльности к заигрываниям мужчин на работе и удовлетворении их стремлений
к общественному признанию, приятии замужества и заботы о детях в качестве компенсации за
дискриминацию на рынке труда»11. Такая подчеркнутая женственность усиливает тендерное
различие в качестве стратегии для «адаптации женщины к власти мужчин», в которой
основными чертами являются эмпатия (сопереживание) и нежность. «Настоящая»
женственность характеризуется как «обворожительная», и женщине рекомендовано научиться
вертеть мужчинами, знать «правила» игры и следовать им. В одном исследовании приведен
пример, как восьмилетний мальчик очень точно ухватил сущность такой «подчеркнутой
женственности» в своем стихотворении:
«Если бы я был девочкой, мне надо было бы
привлекать парней,
Делать макияж – иногда.
А также носить на себе последний крик моды —
чтобы нравиться.
Я бы не играл в спортивные игры, скажем,
в футбол или соккер.
Мне уж точно не нравилось бы вертеться
вокруг мужчины, —
а вдруг он отвергнет меня.
Но что поделать – ведь так необходимо
мужчинам нравиться»12.
27
Тендерное различие как «обманчивое разделение»
Разнообразие множества мужественностей иженственно-стей решительно подрывает идею о
том, что наблюдаемые нами гендерные различия возникают, когда люди разного пола зани-
мают сами по себе гендерно нейтральные позиции. Более того, тот факт, что все эти
мужественности и женственности выстраиваются в определенной иерархии по отношению
друг к другу и измеряются друг относительно друга, лишь подтверждает, что господство
создает и усиливает различие.
Межпланетная теория тендера предполагает, будь то в биологии или социализации, что
женщина всегда ведет себя по-женски, и неважно, где она при этом находится. А мужчина
ведет себя по-мужски – в любом месте. Психолог Кэрол Таврис считает, что такое бинарное
мышление приводит нас к тому, что философы назвали «законом исключенной середины».
Именно в это пространство «попадают большинство мужчин и женщин, исходя из их
психологических качеств, способностей, характера и ценностей»13. Оказывается, многие из
ежедневно наблюдаемых различий между мужчиной и женщиной – вовсе не гендерные, а
возникают в результате различий в их позициях или сферах их деятельности. Дело не в том,
что гендерно сформированный человек занимает гендерно нейтральную позицию. Именно
сама позиция обусловливает поведение, которое мы уже воспринимаем как гендерно
обусловленное. Социолог Синтия Фукс Эпстейн называет это «обманчивыми разделениями»,
так как кажется, что они обусловлены тендером, хотя на самом деле основа различий здесь
совсем вдругом14.
Возьмите, например, хорошо известные различия в моделях общения, о которых написала
Дебора Таннен в своем бестселлере «Ты просто не понимаешь». Таннен считает, что мужчина
и женщина общаются на языках своих «планет». Мужчина, чтобы продвинуться, использует
язык конкуренции, иерархии и господства. Женщина создает «паутины» общения с другими
на более мягком, «обнимающем» языке, чтобы все вокруг чувствовали себя хорошо. Дома
мужчина остается сильным и молчаливым, иногда что-то бурчит в ответ своей жене, для
которой стремление к разговору с мужем занимает важное место в создании домашней
атмосферы близости15.
Но оказывается, что тот же самый мужчина, роняющий односложные слова дома, очень
разговорчив на работе, когда находится в позиции зависимости и безвластия. Ему требуется
разговор для поддержания отношений со своим начальником. Его жена
28
также способна использовать язык как инструмент конкуренции для улучшения своей
позиции в корпоративной иерархии. Исследовав записанные показания признаний женщин и
мужчин в зале суда, антропологи Уильям и Джин О'Барр пришли к заключению, что
положение свидетеля более существенно влияло на стиль речи, чем гендер. «Так называемый
женский язык не является характерным для всех женщин. Во всяком случае, он не
ограничивается только женщинами», – пишут исследователи. Если женщина использует
«язык безвластия», то скорее всего «из-за того, что женщины, как правило, занимают
относительно безвластные социальные позиции в обществе»16. Многие коммуникационные
различия оказываются «обманчивыми разделениями». Просто мы очень редко наблюдаем
коммуникационные модели зависимых мужчин и женщин-руководителей.
Можно привести и другой пример из сферы образования, и об этом я подробнее пишу в главе
7. Общие различия в показателях стандартизированных математических тестов у мальчиков и
девочек привели исследователей к выводу, что у мужчин наблюдается естественная
склонность к арифметическим действиям, а у женщин есть некая «боязнь математики».
Добавьте к этому их «страх перед успехом» на рабочем месте, и оказывается, что женщины не
столь эффективны, как мужчины. У них меньше предвидений, меньше расчетов, меньше
заботы о деньгах. Популярная писательница Колетт Даулинг, автор бестселлера «Комплекс
Золушки» (1981), пишет, что при всей своей явной амбициозности, компетентности и
достижениях женщина «на самом деле» ждет своего Принца. Он спасет ее, и они вместе
встретят романтический закат солнца. Затем последует будущее, в котором она будет
пассивной и беспомощной – именно об этом женщина втайне всегда мечтает. Недавно
Даулинг взяла интервью у 65 женщин, которым уже далеко за пятьдесят, и обнаружила, что
лишь у двух из них есть план предпенсионных инвестиций. Обанкротившись после
нескольких бестселлеров и оставшись снова в одиночестве, Даулинг считает, что это
произошло с ней по причине «конфликтов с чувством зависимости». «Дух денег в нашей
культуре связан с мужественностью, – сказала она в своем интервью. – У женщины
создается ощущение, что для своей собственной выгоды и независимости она никогда не
должна связывать себя отношениями». Но из-за врожденной женственности, в конце концов,
женщина сама себя приговаривает к последующим неприятностям17.
Однако, согласно эксперту по финансам Джейн Брайант Квинн, такие утверждения
противоречат всем доступным
29
данным исследований. Она сама является автором бестселлера о женщинах и деньгах. «Для
женщины социально более приемлемо не распоряжаться собственными деньгами, – ответила
она тому же журналисту. – Но ведь Y-хромосома – это не хромосома управления деньгами.
Все исследования показывают, что, если контролируются такие переменные, как заработок,
возраст и опыт, женщины не отличаются в этом отношении от мужчин. В возрасте 23 лет,
выходя на рынок труда, все в равной степени чувствуют себя сложно. Но если женщины не
продолжают работать, они будут знать о финансах меньше и меньше, в то время как
мужчины, продолжая работать, будут знать о финансах все больше»18. Так что именно наш
опыт, а не тендер определяет, как мы будем управляться со своими пенсионными
сбережениями.
А что же по поводу огромных тендерных различий, обнаружившихся на рабочем месте
(подробнее в главе 8)? Мужчины, как мы повсюду слышим, являются конкурентоспособными
