Текст книги "Гендерное общество"
Автор книги: Киммел Майкл
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 34 страниц)
другими. Уэст и Зиммерман называют тендер «управляемым свойством», которое было
«изобретено для того, чтобы другие могли судить о нас и реагировать на нас определенным
образом». Женщины и мужчины – различные социальные группы, сформированные в
«конкретных, исторически изменяющихся и в общем неравных социальных отношениях». То,
что британский историк Э.Р.Томпсон однажды написал о классе, точно также применимо и к
тендеру. Тендер «является отношением, не вещью», и, как и в случае с любыми другими
отношениями, мы активно участвуем в его строительстве. Мы не просто унаследовали
мужские или женские половые роли, но активно – интерактивно – и постоянно определяем
и пересматриваем, что значит быть мужчиной или женщиной в наших ежедневных
взаимодействиях. Тендер – это то, что каждый делает, а не то, что каждый имеет29.
Во-вторых, мы понимаем, что делаем тендер в каждом взаимодействии, в каждой ситуации, в
каждом институте, в котором оказываемся. Тендер – это ситуационное исполнение, аспект
взаимодействия в той же мере, что и идентичности. Как пишет Мессершмидт, «тендер – это
ситуационное исполнение, в котором мы производим формы поведения, воспринимаемого
другими в той же самой непосредственной ситуации как мужское или женское». Тендер – то,
что мы привносим в эти взаимодействия и что в них далее воспроизводится
30
177
При этом мы делаем тендер не в безгендерном вакууме, а скорее в гендеризованном мире, в
гендеризованных институтах. Наш социальный мир построен на системном, структурном
неравенстве, основанном на тендере; социальная жизнь воспроизводит и тендерное различие,
и тендерное неравенство. Мы должны думать о мужественности и женственности «не как о
единичном объекте с его собственной историей, но как о постоянно исторически
конструируемой развивающейся социальной структуре». Кэтрин Пайк дает следующее
определение тендера:
«Тендер – это эмерджентное свойство ситуационного взаимодействия, а не роль или признак.
Глубоко закрепленная и обычно бессознательная вера в мужскую и женскую неизменную
природу обусловливает исполнение тендера в повседневных взаимодействиях. Поскольку
формирование этих верований происходит в макроструктурных отношениях власти, соответ-
ствующие культурно приемлемые способы производства ген-дера осуществляются в пользу
мужских интересов за счет женских. Таким образом воспроизводятся тендерные отношения
власти»31.
Короче говоря, социология – это уникальная лаборатория, в которой мы можем
действительно разобраться в различиях между женщинами и мужчинами, а не в том, что нам
таковыми различиями кажется, также как и в способах их производства, благодаря которым
тендерное различие оказывается продуктом, а не причиной тендерного неравенства. Мы —
гендерно сформированные люди, и мы ведем гендеризованную жизнь в гендеризованном
обществе, – но все же живем на одной и той же планете. (Фактически, может быть, только на
этой планете такие различия действительно являются значимыми.) Далее в этой книге мы
рассмотрим некоторые институты, которые создают тендерное различие и воспроизводят
тендерное неравенство, – семью, школу, рабочее место. Мы также проследим за теми
способами, которыми выражаются эти различия и неравенство в наших взаимодействиях друг
с другом – в любви, в сексуальных отношениях, в дружбе и в насилии.
ЧАСТЬ II
Гендеризованные идентичности,
гендеризованные институты
Глава 6
Гендеризованная семья
Никто прежде не просил нуклеарную семью жить замкнуто, как будто в клетке, как сейчас это делаем мы.
Без родственников, без поддержки, мы поставили ее в невозможную ситуацию.
Маргарет Мид
Я не люблю ностальгии, разве что она – моя.
Лу Рид
Почти десятилетие назад, в 1992 г., тогдашний американский вице-президент Дэн Куэйл начал
общественные дебаты о семье тем, что стал критиковать персонажей телевизионных шоу. Для
него решение Мерфи Браун, героини одного из бесчисленных сериалов, стать матерью-
одиночкой являлось насмешкой над ролью отцов и представляло семьи одиноких матерей
«как просто один из вариантов выбора стиля жизни». Сорок один миллион американцев
наблюдали риторическую месть этой героини. 21 сентября 1992г. она с экрана отчитала
Куэйла за «крайне несправедливые слова», напомнив ему и Америке, что «семьи бывают
разной формы и размера».
Но этим все не закончилось. Год спустя водном журнале было сказано, что «Дэн Куэйл был
прав», и внезапно Америка завела споры о так называемых «семейных ценностях». Некоторые
кричали, что семья «в кризисе» и разваливается из-за высокого уровня разводов,
подростковых беременностей, монородительских семей, детей работающих матерей, которых
воспитывают чужие люди, а также геев и лесбиянок, требующих права вступать в брак и
иметь или усыновлять детей. По их словам, «традиционная» нуклеарная семья 1950-х гг. из
фильма «Предоставьте это Биверу!» и других комедий, посвященных тому времени, которая
была использована одним из защитников этой модели в качестве примера «законного,
гетеросексуального, моногамного брака на всю жизнь, основанного на привязанности и
товарищеских отно-
181
шениях, с четким разделением труда, с женщиной-домохозяйкой и мужчиной,
обеспечивающим семью и имеющим в ней основную власть», стремительно исчезла под
двойным напором «общества вседозволенности» и «государства всеобщего благосостояния»
(welfare state). Множество карательных политических инициатив было разработано для
поддержки оказавшегося в осаде института семьи и восстановления именно этой семейной
модели, включая законы, направленные на ограничение развода, ограничение права женщины
на аборт, воспроизводство гетеросексуальной семьи как нормы и превращение брака из
юридически исполняемого контракта в священное «соглашение»1.
Другие, тем не менее, приветствовали новые и разнообразные изменения в семье, считая, что
они подтверждают силу американской семьи. Для них проблемы семьи коренились как раз в
убеждении, будто модель комедии положений 1950-х гг. остается универсальной и
универсально желательной семейной моделью. На самом деле карательные политические
инициативы усиливали те самые проблемы семьи, для решения которых предназначались,
ограничивая в результате равенство женщин и возможность выбора для детей. Если
попытаться осуществить ту версию семейных ценностей, которую предлагают правые, то, как
пишет журналистка Ката Поллит, «придется вернуть все девятнадцатое столетие:
восстановить культ девственности и двойного стандарта, запретить контроль рождаемости,
ограничить развод, вышибить женщин с приличных рабочих мест, вынудить не состоящих в
браке беременных женщин отдавать своих младенцев в чужие семьи на усыновление под
страхом социальной смерти, считать детей, рожденных вне брака, юридически
неполноценными».
Такой невероятный (и весьма отвратительный) сценарий означает, что лучше уж нам
привыкнуть к различиям в образе жизни и разработать политику поддержания и поощрения
всех форм семьи2.
В этих дебатах у каждой из сторон своя правда. Семья является, возможно, одним из наиболее
хрупких социальных институтов, но она оказывается и наиболее эластичным институтом.
Американская семья значительно изменилась в течение нашей истории, и форма семьи
продолжает приспосабливаться к изменяющимся обстоятельствам. Данных, что семья
приходит в состояние упадка или распада, очень мало. Брак остается весьма популярным, и из
десяти американцев каждые девять делают этот шаг в своей жизни. Доля жен-
182
щин, одиноких на протяжении всей жизни, сегодня фактически ниже, чем в начале XX
столетия. Почти половина всех браков в Соединенных Штатах – повторные, что указывает и
на растущее число разводов, и на неиссякающую веру в институт брака. Практически все
хотят вступить в брак, включая геев и лесбиянок, кампании которых за право на брак стоят
сегодня на политической повестке дня (ирония же в том, что им противостоят те самые люди,
которые хотят «защитить» брак)3.
Если нуклеарная семья не находится в кризисе, то о чем мы шумим? В основе некоторой
части дебатов о семейных ценностях лежит то, что можно назвать «неуместной ностальгией»
или романтизированным убеждением, что форма семьи 1950-х гг. (эра юности многих
участников дебатов) представляет собой вечную модель, которой должны подражать все
остальные формы семьи. В 1960-х гг. антрополог Рэймонд Бердвистелл придумал название
«сентиментальная модель» для описания того, как люди в сельском штате Кентукки рас-
сказывали или «вспоминали» о своих семьях, причем эти воспоминания, как он указывал,
имели очень мало сходства с реальными семьями рассказчиков. Часто наши описания семьи
соответствуют больше некой мифической модели, чем нашему реальному опыту.
Преобразованное в общественную политику, это туманное и антиисторическое видение часто
сопровождается нарушениями слуха, не дающими услышать неприятные звуки
современности – какафонию голосов различных групп людей в демократическом обществе,
гул рабочего места, доступного теперь и мужчине, и женщине, шум телевидения, рок– и рэп-
музыку, оргиастические стоны сексуальной
революции.
Большая часть дебатов о семейных ценностях – это смещенная в другое пространство ссора с
феминизмом, который часто несправедливо обвиняют (или, наоборот, благодарят) за то, что,
может быть, было единственным значительным преобразованием американского общества в
этом столетии: появление женщин на рынке труда. Этот процесс намного предшествовал
современному феминизму, хотя нападение на «женскую тайну», начатое женским движением
в 1960-х гг., дало работающим женщинам политический ориентир для их намерений и
стремлений.
Наконец, большая часть дебатов о кризисе семьи базируется на неправильном чтении
истории. Хотя мы думаем о семействе как о «частной» сфере, теплом убежище от холодного
конку-
183
рентного мира экономической и политической жизни, семья никогда не была таким
обособленным миром. Современная семья выстроена на широкой основе экономической и
политической поддержки; сегодня ее поддерживает инфраструктура, включающая
общественное финансирование дорог, школ и покупки домов, а также юридические правила,
регулирующие брак и развод. Рабочее место и семья глубоко взаимосвязаны; «заработная
плата семьи» организует семейную жизнь, также как и экономику, выражая идеализированное
представление о том, чем семья является и должна быть. Этот общественный компонент
частной сферы часто невидим в текущих дебатах о семье, частично потому, что он глубоко
встроен в наше историческое развитие. Современный «кризис» пришел к нам из начала XX
столетия, но происхождение сегодняшней дилеммы коренится в нашем национальном
прошлом.
Очень краткая история американской семьи
С самого начала американская семья использовала те блага, которые появились в результате
резких изменений в этике семьи, охвативших Европу и колонии в середине XVIII столетия.
Хотя отеческая власть была все еще ядром «упорядоченной семьи», новая этика
«эмоционального индивидуализма» вела к идеалу более теплых и близких отношений между
мужем и женой и между родителями и детьми. Следуя «наплыву чувств», мужчину и
женщину поощряли вступать в брак на основе взаимной привязанности; брак расценивали как
«союз индивидов», а не как «союз двух генеалогий». Уменьшилось число случаев жестокого
обращения мужей со своими женами: снизилось количество избиений жен, а также мужей,
настаивавших на своих супружеских «правах». Родители стали менее жестоки к своим детям,
о чем можно судить по данным о снижении частоты телесного наказания детей4.
Американские женщины имели больше свободы, чем европейские. Без приданого,
связывавшего жену экономически с ее семьей и с правом сохранять владение своим
имуществом при вступлении в брак, они гораздо легче могли и выйти замуж, и вступить в
повторный брак. Таким образом, американская семья XVIII и начала XIX в. меньше походила
на миниатюрную монархию и больше на «небольшое содружество наций», в котором муж,
жена и дети «работали вместе как члены общего предприятия». Было гораздо меньше
дифференциации между
184
«его» и «ее» сферами: женщины и мужчины работали и дома, и вне его; женщины
производили многое из того, что необходимо для семьи; мужчины работали, следуя ритму
семейного, а не индустриального времени. Поскольку и женщины, и мужчины работали, оба
родителя принимали участие в воспитании детей. Историк Джон Демос пишет об «активном,
полном отцовстве, пронизывавшем всю ткань домашней и производственной жизни».
Фактически вначале XIXв. руководства по воспитанию детей писали отцы, а не матери, и
ребенка в основном воспитывал родитель соответствующего пола, следуя неофициальной, но
общепринятой модели разделения воспитания по половому признаку5.
Однако впервые десятилетия XIXв. этот мир изменился. К середине столетия разрыв между
работой и домом резко обозначился, и в действительности, и в идеологии стало утверждаться
разделение сфер. Семейную жизнь «вырвали из мира работы». Рабочее место и дом стали
четко обозначенными его и ее сферами.
В 1849 г. лорд Альфред Теннисон выразил это разделение сфер в поэме «Принцесса»:
Мужчина для поля, а женщина для очага. Мужчина для меча, а она для иглы. Мужчина с головой, а
женщина с сердцем. Мужчина командует, и женщина повинуется; Иначе наступит хаос .
Мужчины ощутили это разделение сфер в двух аспектах. Во-первых, из дома и с фермы место
зарабатывания денег переместилось на мельницу и фабрику, в магазин и офис. Мужчины
оказались подчинены другому ритму д:;я, продиктованному растущей специализацией
промышленнссти. Во-вторых, мужская доля работы в доме была постепенно индустриализи-
рована, и из нее были устранены такие задачи, как сбор топлива, обработка кожи и зерна,
поскольку они оказались перемещены во внешний мир. Это «освободило» мужчин, чтобы они
оставили свои дома и передали женам воспитание уже не только дочерей, но и сыновей.
При такой эмансипации мужчин популярная литература занималась возвеличиванием
положения женщин, которые на самом деле оказались заперты дома. Начиная с кафедры про-
поведника и заканчивая образцами высокого искусства, женскую работу переосмысляли не
как «работу» вообще, а скорее как миссию, возложенную Богом на женщину. Некоторые
185
виды домашней работы исчезли, как, например, прядение и ткачество, но большая часть
женской сферы оставалась незатронутой. Женщины продолжали готовить пищу и печь хлеб,
даже если их мужья больше не выращивали и не мололи зерно или не забивали скот на мясо.
Уборка и воспитание детей все сильнее маркировались как «женская работа». Хотя мужские и
женские сферы являлись симметричными и взаимодополняющими, они не были равны.
Кэтрин Бичер и Гарриет Бичер-Стоу писали в своей знаменитой книге «Дом американской
женщины» (1869):
«С брака начинается семья, и именно мужчина ею управляет, обладая физической властью и
требованиями ответственности главы семьи, а также согласно христианскому закону, по
которому, когда возникают разногласия, муж имеет право на окончательное решение, а жена
должна повиноваться»7.
Многие историки утверждают, что эта новая идеология на самом деле репрезентировала
историческое снижение статуса женщины. Историк Герда Лернер, например, указывает, что в
1830-х гг. было меньше женщин, владеющих магазинами, и деловых женщин, чем в 1780-х:
«Женщину исключили из новой демократии», – пишет она. Демократия означала геогра-
фическую мобильность, а также социальную и экономическую. Женщину же «заключили в
тюрьму», в «дом», в новую идеологию женской домашней жизни. Утверждение «маленькой
чудесной женской сферы» нуждалось видеологической поддержке со стороны рапсодической
поэзии и религиозных проповедей. Но мужское «освобождение» от дома частично оказалось
иллюзией, поскольку было одновременно и ссылкой. Уже в 1820—1830-е гг. критики
жаловались, что мужчины проводят слишком мало времени дома. «Отеческое пренебрежение
в настоящее время – один из самых обильных источников домашнего разлада», – писал
преподобный Джон Эббот в «Журнале для родителей» в 1842 г. Отец, «весь в спешке ради
своих деловых интересов, рано или поздно обнаруживает, что ему не хватает времени на
исполнение... своего родительского долга». В «Книге для отцов» (1834) Теодор Дуайт писал о
необходимости убедить мужчин вновь взять на себя свои домашние обязанности8.
Семья становится «приютом и убежищем от бессердечного мира», который великий
французский теоретик Алексис де Токвиль наблюдал во время путешествия по Соединенным
Штатам вначале 1830-х гг. «Лишенная своих производительных функций, семья теперь
специализируется на воспитании
186
детей и эмоциональном утешении, обеспечивая весьма необходимую святость в мире,
основанном на безличных принципах рынка», – пишет историк Кристофер Лэш9.
Конечно, идеология и реальность разделения сфер в середине XIX в. в Америке были в
значительной степени характерны для белого среднего класса, но именно эта идеология
пропагандировалась как норма и для всех остальных, как «американская» форма семьи.
Женщины рабочего класса и цветные женщины продолжали трудиться вне дома, в то время
как мужчины с готовностью делили с ними работу по дому и воспитанию детей, если не из-за
идеологических обязательств, то из экономической потребности. «Расцениваясь, скорее, как
работницы, чем как члены семейных групп, женщины из непривилегированных слоев
работали для обеспечения, поддержки, стабилизации и воспроизводства своих семей как в
публичной (производительной), так и в приватной (репродуктивной) сферах»'0.
Поскольку семья теперь была отнесена к области ответственности женщин, уменьшилась ее
значимость и ослабла степень интеграции в более широкие общности. Словно в качестве
компенсации за это изменение, символическая значимость семьи увеличилась. События,
которые раньше торжественно организовывались от случая к случаю, стали теперь рутиной
семейных праздников; праздники сообщества должны были стать домашними. «Семья» как
место идеализированной романтической тоски было изобретением XIX в., поскольку она
пыталась все же сохранить те ценности, которые на самом теряла безвозвратно. Историк
Джон Гиллис пишет:
«Когда мужчины работали дома, трапезы редко бывали приватными или даже регулярными.
Выходные выливались в общинные празднества и взаимное хождение по гостям, а не в
приватные семейные праздники с приготовленной для них домашней пищей. Неторопливые
часы обеда, проведение воскресного дня с семьей и воссоединение нуклеарной семьи по
большим праздникам, например во время Рождества, были изобретены лишь начиная с
середины XIX в.»11
Быстрая индустриализация американской экономики в десятилетия после гражданской войны
только укрепила эти тенденции. К 1890г. всего лишь около 1% замужних женщин работали
вне дома. Поскольку материнство все чаще рассматривалось как единственное «призвание»
женщины, важность отцовства преуменьшалась. «Муж и отец в семье среднего достатка,
проживающей в пригороде, – почти полностью вос-
187
кресный институт», – писал один автор в «Харперс базар» еще в 1900г. Статьи под
названием «Отцы, время вернуться в семью!» с определенной регулярностью появлялись в
популярных журналах. «Бедного отца оставили за дверью, – делилась своими наблюдениями
член движения прогрессивных реформаторов Джейн Адаме в 1911 г. – Он не получает
особого признания. Было бы хорошо, если бы у отца был специальный день, когда бы он
получал это признание». (Эта благородная идея шестьдесят один год ждала момента своего
осуществления'2.)
Комментаторы на рубеже XIX и XX вв. также немало волновались из-за кризиса семьи. Число
разводов устойчиво росло начиная со времени возвращения солдат после гражданской войны
– от семи тысяч в 1860 г. до пятидесяти шести тысяч в 1900 г. иста тысяч в 1914 г. В 1916 г. в
Сан-Франциско один из каждых четырех браков заканчивался разводом; в Лос-Анджелесе —
один из пяти, в более традиционном и католическом Чикаго – один из семи. В 1914 г.
исследование семейного положения женщин – дипломированных выпускниц колледжей
Барнард, Брин-Мор, Корнелл, Маунт-Холиок, Рэдклифф, Смит, Вассар, Уэлсли и Уэллс
показало, что менее 40% выпускниц вышли замуж. Из выпускниц Гарварда 1870-х гг. почти
треть женщин между сорока и пятьюдесятью годами оказались одинокими. «Через пятьдесят
лет брак исчезнет», – предсказывал уважаемый гарвардский психолог Джон Уотсон в начале
XX в.13
Кризис семьи был настолько животрепещущим вопросом, что президент Теодор Рузвельт в
1909 г. созвал первую конференцию Белого дома по вопросам детей. Рузвельт полагал, что
необходимо поощрять мужчин к более активному отцовству, а белые урожденные
американки, в свою очередь, нуждаются в поддержке, чтобы рожать больше детей, чтобы
белые люди не кончили, по его выражению, «расовым самоубийством». Он также полагал, что
бедность, особенно бедность овдовевших матерей, – главная проблема в жизни их детей и
помощь таким семьям является обязанностью правительства. Рузвельт считал необходимым
материально поддерживать матерей-одиночек, которые, по общему мнению, были способны
обеспечить достойный уход за своими детьми, если им добавить немножко денег14.
Разделение сфер обеспечило основу для фактически бесконечного кризиса семьи на
протяжении всего XX в. Попытки женщин выйти за пределы дома, чтобы поступить в
институт,
188
прийти на рынок труда, вступить в профсоюзы, получить профессиональное образование,
встретили существенное сопротивление, а мужское желание вернуться домой, в семью, падало
вплотьдо 1940-х гг. Вторая мировая война прервала этот процесс, поскольку женщины снова в
огромном количестве оказались на рынке труда. Но послевоенный экономический бум,
питавшийся огромными правительственными расходами на строительство дорог, школ, а
также законодательством, направленным на поддержку ветеранов войны, сделал нуклеарную
семью, проживающую в своем доме в пригороде, жизненной реальностью для все
возрастающего числа американских семей. Все это стабилизировало данную форму семьи, на
самом деле искусственную и чреватую проблемами: нуклеарную семью Джун и Уорда
Кливеров с их детьми Уолли и Бивером*15.
Огромные государственные инвестиции в поддержку идеальной модели семьи, состоящей из
мужа-кормильца, матери-домохозяйки и их детей, сопровождались резким повышением числа
браков и столь же резким снижением возраста заключения первого брака. В то время как
сегодняшние показатели в этой области соответствуют показателям остальной части XX в.,
эра 1945—1960гг. резко выделяется, так как «молодые мужчины и женщины... в качестве
реакции на трудности и разлуки, связанные с депрессией и войной... вступали в брак необыч-
но рано». В 1867 г. в США было заключено 9,6 браков на 1000 человек; столетие спустя – 9,7
браков. А вот в 1946г. это число достигло своего абсолютного максимума – 14,2. При таком
высоком показателе брачности, высокой фертильнос-ти и стабильно низких показателях
разводов семья 1950-х гг. превратилась в образец, который многие продолжают расценивать
как идеал. На самом деле такая модель семьи оказалась «результатом взаимодействия
необычного радч исторических, демографических и экономических обстоятельств, к которым
вряд ли можно возвратиться снова», – таков итог двух ведущих специалистов по истории
семьи16.
Но сформировавшуюся новую модель семьи объявили естественной, т.е. и биологически
неизбежной, и нравственно соответствующей общественному прогрессу. Попытки укрепить
эту модель превратились в постоянное назойливое жужжание в ушах нации. «Требование
укреплять традиционные нормы казалось почти неистовым, – пишет историк Уильям Чейф,
–
Речь идет о персонажах популярного фильма «Предоставьте это Биверу!» (режиссер Энди Кэдифф, 1997 г.). —
Прим. ред.
189
как если бы в действительности происходило что-то совершенно другое». В академической
сфере ученые структурно-функ-ционалистской школы в социальных науках также обеспечили
легитимность этой модели, утверждая, что изолированная нук-леарная семья среднего класса,
с разделением сфер, обслуживает потребности и детей, и общества. Такая система семьи
требует присутствия и экспрессивных (женских), и инструментальных (мужских)
компонентов, писал Толкотт Парсонс, и этого возможно достигнуть только в семье, где мать-
домохозяйка сохраняет домашнюю сферу для мужа-кормильца, работающего вне дома. В
1955 г. другой социолог описал этот домашний рай следующим образом:
«Отец помогает матери помыть посуду. Он накрывает на стол. Он разводит молочную смесь
для ребенка. Мать может дополнить доход семьи, где-нибудь подрабатывая. Однако именно
американский мужчина по определению должен „обеспечить" свое семейство. Он
ответственен за свою жену и детей. Его главная сфера самореализации – профессиональная
роль, от которой непосредственно зависит его статус; и его главнейшая функция в семье
заключается в обеспечении „дохода", в том, чтобы быть „кормильцем". Что-то не в порядке с
американским взрослым мужчиной, который не имеет работы".
Американские женщины, с другой стороны, имеют тенденцию работать до замужества и
прекращать это делать, когда приходит „их день"; или продолжают выполнять работу более
низкого статуса, чем у их мужей. Мать играет центральную роль в эмоциональной поддержке
ребенка в американской семье среднего класса и намного больше посвящает себя этому, чем в
большинстве других обществ... Культ „материнской теплоты" противостоит культу
„способного", „компетентного", „предприимчивого" мужчины. Более экспрессивный тип
мужчины, фактически, будет расценен как „женоподобный" (слишком много жира у него на
ляжках)»17.
Целое поколение мужчин среднего класса пробовало соответствовать типажу кормильца
семьи, проживающей в пригороде. Они стали коллективным персонажем, объектом бесчис-
ленной сатиры, «мужчинами в серых фланелевых костюмах», которые каждое утро мчатся на
своих автомобилях последней модели к пригородному вокзалу, чтобы успеть на один поезд
вместе с другим мужчиной, соседом по улице. И поколение их жен готовило и убирало,
чистило и мыло, стирало и гладило, и все ради того, чтобы соответствовать постоянно
возрастающим стандартам чистоты.
190
Для многих родителей и детей из поколения демографического взрыва эта форма семьи
оказалась удачной. Пригородная жизнь была безопаснее и проще, чем в переполненных
городах, из которых в 1950-е гг. сбежали многие семьи. Жизнь в такой семье создала
мужчинам послевоенных поколений безопасный якорь во все более и более опасном
корпоративном мире. Домашняя жизнь сосредоточилась на времяпрепровождении с детьми и
множестве хобби на досуге, от пешего туризма и кемпинга, концертов и театра до парусного
спорта и увлечения фотографией. Американцы среднего класса предпочитали семейные
отпуска, въезжая все вместе в рассчитанные на семью номера отелей, покупая «семейные
упаковки» готовой пищи – если только не занимались кулинарией, следуя французским
гурманам. Они вместе ходили в местную библиотеку или кинотеатр. Некоторые мужья
обожали своих жен-компаньонов и строили вместе с ними свою, более устойчивую, удобную,
дето центристскую и товарищескую семью, чем могли вообразить себе их родители (развод
был последним средством решения проблем). Вот какие нежные строки посвятил поэт
Арчибальд Маклейш своей жене, которой он благодарен за свое семейное счастье:
Все, что становится женщиной Слова ли, пути ли – все прекрасно Сладкий долг любви Чисто
выметенная комната
И в заключение:
Величайшее и изобильнейшее мое богатство —
Вся моя жизнь —
Вот ее дар мне
Все, что она смогла мне дать.
Безусловно, представление поэта о домашнем счастье опиралось на неоспоримое для него
обязательство разделения сфер и мужского первенства (она дает ему его жизнь, но он не дает
ей ее жизни). Хотелось бы послушать его жену. Тем не менее, «эти идеи и образы, подобно
религиозному языку и воображению, все еще имеют сложную власть над нами, – написал
мне недавно мой друг, пославший мне поэму Маклейша как напоминание о той эре. – Когда
мы читаем про переход Романтической страсти в домашний мир любви и спокойствия, Даже у
наиболее циничных и свободных из нас перехватывает Дыхание, и мы задаемся вопросом, не
было ли здесь потеряно
191
нечто незаменимое». Если современные защитники семейных ценностей испытывают
чрезмерную ностальгию по этой романтизированной форме семейства, то часто и их критики
в равной степени проявляют односторонний подход18.
Видимость домашнего счастья только частично скрывает увеличивающееся беспокойство и со
стороны мужей, и со стороны жен (не говоря о детях, которые дадут много творческих [и не
только творческих] выходов своему недовольству в 1960-е гг.). Многие женщины и мужчины
чувствовали себя расстроенными и несчастными в этой предположительно «естественной»
форме семьи. Некоторым отцам казалось, что они отчуждены от своих семей и особенно от
детей. Хотя они видели Уорда Кливера, Джима Андерсона и других «преданных папаш» в те-
левизионных комедиях, большинство американских мужчин среднего класса были лучшими
отцами в теории, чем на практике, они больше говорили о необходимости проводить время с
детьми, чем на самом деле это делали. Положение профессиональной домашней хозяйки и
матери было «чем-то новым и исторически беспрецедентным», и жены, следуя требованиям
«бессмысленной тирании безупречных рубашек и сверкающих чистотой полов», сдерживали
растущее негодование на мир, обходящий их стороной. В своем обзоре американской куль-
туры «Америка как цивилизация» (1957) историк Макс Лер-нер писал о «суровом испытании»
для современной женщины, утверждая, что «несчастная жена стала характерным типом
культуры»19.
Такое несчастное положение питало все более и более политизированный гнев женщин. В
1963 г. вызов феминистки Бетти Фридан в «Женской тайне» прозвучал подобно набату над
всеми тщательно вылизанными пригородными лужайками и двориками университетских
кампусов. Называя пригородный дом «комфортабельным концлагерем», она объявила, что
реальная жизнь лежит за пределами сковородников и раздражения кожи от пеленок. Битники,
плейбои и юные преступники возникли как три альтернативы образу кормильца из пригорода.
И конечно, популярная музыка той эпохи подвергала насмешкам «уважаемых» мужчин и их
жен, тоннами глотающих «маленьких маминых помощников» (mother's little helper)*20.
* Имеются в виду транквилизаторы, по названию одной из композиций группы «Роллинг Стоунз»,
посвященной этой же теме. – Прим. ред.
