Текст книги "Гендерное общество"

Автор книги: Киммел Майкл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 34 страниц)

власти и подчинения». В самой организации работы тендерные разделения производятся и

укрепляются в установленных иерархиях – часто несмотря на интенции имеющих благие

намерения менеджеров и супервайзеров.

2. Конструирование символов и образов, «которые объясняют, выражают, укрепляют такие

разделения или иногда выступают против них». Тендерные образы, например рекламные

объявления, воспроизводят гендеризацию позиций так, чтобы образ успешного менеджера

или руководителя бизнеса – почти всегда был образом хорошо одетого, властного мужчины.

3. Взаимодействия между индивидами – женщинами и мужчинами, женщинами и

женщинами, мужчинами и мужчинами – во всех формах и моделях, которые выражают

господство

162

и миссию мужчины. Например, беседы между супервайзерами и подчиненными всегда

подразумевают динамику власти, что выражается в таких формах, как перебивание,

завершенность предложений и выбор темы для беседы, который, учитывая тендерное

разделение позиций в рамках организации, воспроизводит заметные тендерные различия в

диалоге.

4. Внутренняя умственная работа индивидов, «поскольку они сознательно строят свои

соглашения с тендерной структурой труда, характерной для данной организации, включая

сюда возможности и требования к гендерно соответствующему поведению и установкам».

Это может включать образцы одежды, речи и общей саморепрезентации.

5. Продолжающаяся логика развития самих организаций, к которой относятся с виду

«гендерно нейтральные» теории организационной динамики, бюрократии и организационные

критерии для оценки и развития, которые на самом деле оказываются весьма

гендеризованными и лишь маскирующими себя под «объективные» или гендерно

нейтральные15.

Как мы уже знаем, теория половых ролей предполагает, что гендеризованные индивиды

занимают гендерно нейтральные позиции, поддерживая таким образом невидимость

тендерной иерархии и в особенности невидимость маскулинной организационной логики. С

другой стороны, много организационных теорий предполагают, что люди «без тендера»

занимают такие же гендерно нейтральные позиции. Проблема состоит в том, что таких людей

«без тендера» принимают с тем, чтобы они полностью посвятили себя своему рабочему месту,

не имели детей или семейных обязанностей, и их, может быть, даже будут поддерживать в

семье ради такой целеустремленной преданности рабочему месту. Таким образом, работник

ябез тендера» как раз оказывается гендерно сформированным мужчиной. И здесь снова

невидимость мужественности как нерефлексируемой нормы воспроизводит властные

различия между женщинами и мужчинами.

Пара примеров нам поможет в этом точно убедиться. Многие из докторов заканчивают

колледж в возрасте двадцати одного или двадцати двух лет, медицинскую школу – в возрасте

двадцати пяти – двадцати семи лет. Затем им предстоят еще три года интернатуры и

стажировки, и в это время они находятся на вызове иногда по два или три дня. Таким образом,

они заканчивают весь этот цикл, когда им под тридцать или больше. Подобная программа

рассчитана на доктора-мужчину, на которого не давят биологические часы и для кого

163

рождение детей не станет помехой в исполнении требований профессии. Дома о его детях

заботится кто-то другой, пока он ночует в больнице. Неудивительно, что женщины,

составляющие сегодня почти половину всех студентов-медиков, жалуются, что они не

способны сочетать беременность и материнство с медицинским образованием. (По-

настоящему удивительно, что мужчины, изучающие медицину, ранее не замечали эту

проблему!)

Точно так же адвокаты, только что окончившие юридическую школу, которых ждут рабочие

места в крупных корпоративных юридических фирмах, будут востребованы пятьдесят —

шестьдесят часов работы в неделю – что в реальности обычно означает восемьдесят—

девяносто часов в неделю. По крайней мере шесть часов сна ночью, часовая поездка туда и

обратно и один неполный день отдыха – все это означает, что у молодых юристов остается

приблизительно семнадцать часов в неделю на то, чтобы есть, готовить, заниматься уборкой,

общаться и/или заниматься любовью с супругом (супругой) или встречаться с партнером

(партнершей), если они еще не женаты, и проводить время со своими детьми. Без учета

половины дня на выходной у них есть приблизительно один час в день для всего остального.

Неподчинение такому режиму превращает адвоката в «мамашу» или «папашу», а это

означает, что о вас будут думать как об отличном родителе, но в карьере вы никогда не

продвинетесь, в отличие от других адвокатов, пожертвовавших ради своей карьеры всем.

Или возьмите для примера университетскую жизнь. Вот типичная академическая карьера:

ученый получает степень доктора философии спустя приблизительно шесть—семь лет после

защиты бакалаврской работы, т.е. когда ему или ей тридцать с небольшим. Тогда он или она

начинает профессиональную деятельность в звании ассистента профессора, и еще шесть лет

понадобится, чтобы заработать постоянную позицию и продвижение по службе. Это обычно

самый интенсивный академический период в жизни ученого. Человек работает день и ночь,

чтобы выпустить достаточно научных публикаций и подготовиться к преподаванию курсов.

Тридцать с небольшим – это также наиболее вероятное время, когда женщина – квали-

фицированный специалист заводит ребенка. Таким образом, режим академической карьеры

также синхронизирован с мужскими ритмами жизни – причем не всякого мужчины, этакого,

чья жена или другие члены семьи готовы освободить его от семейных обязанностей, пока он

добивается прочного профес-

164

сионального положения. Помните поговорку – «опубликовать или погибнуть»? Часто, пока

ученые борются за «место под солнцем», бывает так, что их публикации требуют «погибели»

их семейной жизни.

В других профессиях процесс «гендеризации» организаций такой же. Мало того, что

приобретение профессиональных навыков у пожарников, полицейских или

квалифицированных рабочих очень трудно и требует долгого ученичества и освоения

профессии, но именно эти профессии ктомуже являются местами активной «гендеризации»

индивида. Таким образом, для тех мужчин, которые занимаются опасной работой – борются

с огнем, служат в полиции или в вооруженных силах, – исключение женщин часто было

существенным компонентом их уверенности в том, что они успешно справляются со своей

мужской ролью. Профсоюзы также немало «маскулинизируют» мужчин-рабочих, ибо иначе

те окажутся беспомощными, зависимыми и неспособными договориться о справедливых

трудовых контрактах. Профсоюзы обеспечивают «мускулы», т.е. силу, заключающуюся в

численности. Если отдельные члены профсоюза оказываются «слабаками» как мужчины, то

именно профсоюз, как учит нас известная песня, «делает нас сильными». Поскольку эти

институты активно вовлечены в то, что можно назвать гендеризацией индивидов,

женственность любой женщины, желающей работать в данных сферах занятости, была бы под

сомнением.

Обзор институциональных факторов дает также возможность наблюдать регуляцию и

реорганизацию институтов, когда они сталкиваются с сопротивлением. Иногда их границы

оказываются более проницаемыми, чем ожидалось. Например, что происходит, когда

становятся прозрачными гр^ицы между работой и домом, когда женщины оставляют дом и

появляются на гендерно сформированном рабочем месте? По мнению Джудит Герсон и Кэти

Пейс, тогда границы «в рамках рабочего места (профессиональная сегрегация) и границы на

уоовне микровзаимодействий получают большее значение в определении зависимого

положения женщин». Таким образом, профессиональная сегрегация может воспроизвести

тендерное различие и тендерное неравенство, определяя вторичный статус женщин в

организациях. А для тех женщин, которые все же занимают нетрадиционные позиции,

границы сохраняются на микроуровне – «постоянство неформального поведения группы

мужчин (совместное проведение времени вместе после работы, использование мужского

юмора, принятый в корпорации

165

стиль одежды) – все это действует, чтобы разделить инсайдеров и аутсайдеров, поддерживая

таким образом тендерные различия»16.

Растворенные в гендеризованных организационных структурах, подвергаясь воздействию

гендеризованных организационных процессов и оцениваясь по гендеризованным критериям,

различия между женщинами и мужчинами кажутся в итоге различиями исключительно между

гендерно сформированными индивидами. Когда тендерные границы кажутся проницаемыми,

то другая динамика и процессы воспроизводят тендерный порядок. Если женщина не отвечает

таким критериям или, точнее, если эти критерии не соответствуют специфическим женским

потребностям, тендер сегрегирует рабочую силу и заработную плату, найм и разницу в

карьерных перспективах, представляя эту сегрегацию как «естественные» результаты уже

существующих различий между женщинами и мужчинами. Именно таким путем неравенство

между женщинами и мужчинами легитимируется и воспроизводится.

(Нужно, конечно, отметить, что с помощью аналогичных процессов воспроизводятся и

легитимируются «различия» между рабочим классом и квалифицированными специалистами,

между белыми и цветными, между гетеросексуалами и гомосексуалами, т.е. все неравенства,

основанные на классе, расе или сексуальности. Тендер, видимый в этих организационных

процессах, не должен лишить нас возможности замечать сложные взаимодействия с другими

моделями различия и принципами неравенства. Так же как мужская модель является

нерефлексируемой нормой, модель белого, гетеросексуального мужчины среднего класса

становится такой же нормой, относительно которой оцениваются опыт и практики других

людей.)

Идея гендерно нейтральных организаций, таким образом, становится средством

воспроизводства тендерного порядка. «Теория и практика тендерной нейтральности, – пишет

Аккер, – скрывают или затеняют основные тендерные структуры и поддерживают их

воспроизводство даже в случае политики, направленной на уменьшение тендерного

неравенства»17. Организации отражают и продуцируют тендерные различия; гендеризованные

институты также воспроизводят тендерный порядок, в котором мужчины являются

привилегированными по отношению к женщинам, а белые гетеросексуальные мужчины

среднего класса привилегированными по отношению к другим мужчинам.

166

Как мы «делаем гецдер»

Остается еще один элемент в социологическом объяснении тендера. Согласно теории половых

ролей, мы приобретаем тендерную идентичность в процессе нашей социализации и в ре-

зультате оказываемся социализированными так, чтобы вести себя мужественно или

женственно. Таким образом, общество отвечает за то, чтобы мужчины действовали по-

мужски, а женщины по-женски. Наша идентичность фиксирована, постоянна и является

неотъемлемой частью нашей личности. Мы уже не можем перестать быть мужчинами или

женщинами, как не можем перестать быть людьми.

Важный вклад в социально-конструкцией и стс кий подход внесли социологи Кэндис Уэст и

Дон Зиммерман, которые утверждают, что тендер является не столько компонентом некой

статической идентичности, проявляющейся в наших взаимодействиях с другими людьми,

сколько продуктом этих взаимодействий. Для них «тендер человека – не просто аспект его

„самости", а в гораздо большей степени нечто, постоянно делаемое человеком во

взаимодействии с другими». Мы постоянно «делаем» тендер, выполняя действия и выказывая

предписанные нам черты характера и пове-

1 Я

дения .

Если идентичность определенной половой роли является врожденной, то, в чем именно эта

врожденность, спрашивают Зиммерман и Уэст. По каким критериям мы с самого начала

сортируем людей, приписывая им определенные половые роли? Как правило, ответ

возвращает нас к биологии, точнее, к первичным половым признакам, по которым, как

считается, и определяется тендер каждого из нас. Пропиленный биологический пол —

внешние гениталии – станодо-гся социализированной тендерной ролью. Человек с мужскими

гениталиями подпадает под одну классификацию; человек с женскими гениталиями

классифицируется иначе. Эти два пола становятся различными тендерами, которым, как

подразумевается, соответствуют и различные типы личности и требуются различные

институциональные и социальные установления, отвечающие их «естественным», а теперь

уже и социально востребованным различиям.

Во всем этом по большому счету мы находим немало здравого смысла. Мы видим первичные

половые признаки (при рождении), и именно они имеют намного более решающее значение,

чем вторичные половые признаки (те, которые

167

развиваются при наступлении половой зрелости), для определения тендерной роли. Но как мы

узнаем, кто есть кто? Когда мы видим человека на улице, мы наблюдаем именно его или ее

вторичные половые признаки – грудь, лицевые волосы, мускулатуру. В действие вступают и

наши представления о поведении, одежде, движениях, разговорах – сигналы, по которым мы

понимаем, кто перед нами – мужчина или женщина. Странным был бы мир, не правда ли, в

котором приходилось бы просить посмотреть на гениталии человека, чтобы удостовериться,

что он или она – именно то, чем кажется!

Один метод, которым пользовались социологи, чтобы исследовать это допущение, состоял в

том, чтобы вообразить, что первичные и вторичные половые признаки не соответствуют друг

другу. Во многих случаях «межполовые» младенцы, или гермафродиты, – это те, чьи

первичные половые признаки не могут легко различаться визуально, и их гениталии

восстановлены хирургическим путем, в зависимости от размера пениса, а не от наличия или

отсутствия Y-хромосом. Для хирургов «хромосомы менее уместны в определении ген-дера,

чем размер полового члена». Поэтому маркировка «мужчина» зависит не обязательно от

наличия одной Y– и одной Х-хромосомы или от производства спермы, «но от эстетического

состояния пениса соответствующих размеров». Хирурги полагают, что никакой «мужчина» не

хотел бы жить с несоответствующими гениталиями, и поэтому они «исправляют» то, что

иначе человек, несомненно, воспримет в будущем как проблему (они хирургическим путем

создают и женщин). Кажется, размер действительно имеет значение – по крайней мере, для

докторов!19

В блестящем, разбивающем стереотипы исследовании «Ген-дер: Этнометодологический

подход» Сьюзен Кесслер и Венди Маккенна предложили два образа, у которых первичные и

вторичные половые признаки не совпадают.

Кто из них является «мужчиной» и кто – «женщиной»? Как вы можете определить? Если вы

основываете ваше решение на первичных половых признаках – гениталиях, – то должны

прийти к выводу, что многие из тех, с кем вы общаетесь каждый день, скрывают свою

«истинную» самость. А если вы основываете ваше решение на том, что видите «выше талии»,

то можете сделать заключение, что многие могут оказаться не того пола, какого вам кажется.

168

Рис, 5.1. Фигура с длинными волосами, пенисом, грудями, округлыми бедрами, без волос на теле.

Источник: Kessler S., McKenna W. Gender: An Ethnomethodological Approach. Copyright © 1985 by University of Chicago Press. Перепечатано с разрешения John Wiley & Sons, Inc.

169

Рис. 5.2. Фигура с короткими волосами, наружными женскими половыми органами, без грудей, без

округлых бедер, с волосами на теле.

Источник: Kessler S., McKenna W. Gender; An Ethnomethodological Approach. Copyright © 1985 by University of Chicago Press. Перепечатано с разрешения John Wiley & Sons, Inc.

170

Глядя на эти образы, есть соблазн отклонить все вышесказанное как фантазии. В конце концов, в

реальной жизни гениталии людей соответствуют их вторичным половым признакам, и мы всегда

способны определить различие, верно? А может, и не всегда. Вспомните испуг в популярном

фильме Нейла Джордана «Грязная игра» («The Crying Game»), когда зрители и главный герой

фильма одновременно видят, что Дил, женщина, в которую влюблен герой, является на самом деле

мужчиной. И помните всеобщую реакцию, когда в «Тутси» Дастин Хофман показывает, что

Эмилией Кимберли был на самом деле Эдвард Кимберли; или бродвейскую пьесу «М.

Баттерфляй» о мужчине, который жил с «женщиной» в течение более тридцати лет, не понимая,

что «она» была мужниной! Вспомните недавнее чувство всеобщего замешательства и тревоги,

вызванное Мэрилин Мэнсон, и чувство испуга и отвращения, испытываемое мужчинами, которые

платят проституткам-трансвеститам за оральный секс и затем обнаруживают, что «она» – на

самом деле «он». Такая ситуация замешательства часто служит сюжетом комедии. Причем

наблюдателю гораздо важнее знать, кого он видит – мужчину или женщину, чем тому, за кем

наблюдают. Поклонники телевизионной программы «Жизнь в субботний вечер» («Saturday Night

Live») вспомнят неоднозначный персонаж по имени Пэт. Люди, которые общались с Пэт,

постоянно стремились вывести его (или ее) на чистую воду и узнать его (или ее) «сущность», в то

время как Пэт беспечно отвечал(а) на все их вопросы и избегал(а) любой риторической западни.

Конечно, все это – всего лишь продукты СМИ. В реальной жизни такой «переход» намного

труднее и намного менее распространен. Но одна из причин, почему мы имеем в своем

распоряжении такой парад столь неоднозначных характеров, состоит втом, что для нас

исключительно важна уверенность в нашем с вами тендере. Без этого мы словно теряем

социальную опору, и над нами нависает угроза своего рода «гендерного головокружения». В этом

состоянии дуалистические концепции, которым мы доверяем, как основам нашей социальной

действительности, оказываются намного более расплывчатыми, чем мы верили или надеялись20.

Можно сказать, что наши понятия о тендере словно поставлены на якорь в зыбучих песках. Так,

социолог привела пример своей встревоженное™ из-за половой неопределенности продавца в

компьютерном магазине:

«Человек, отвечавший на мои вопросы, был не то продавцом, не то продавщицей. Я не могла

определить, женщина это или мужчина. Что я стремилась увидеть? 1) На гладкой коже не было

171

лицевых волос, но некоторые мужчины имеют мало или вообще никаких лицевых волос (в

зависимости от расы – коренные американцы и чернокожие мужчины часто не имеют

лицевых волос). 2) Что касается груди, то он/она был или была в свободной рубашке,

свисавшей с плеч. И, как, к стыду своему, знают многие женщины, чья юность пришлась на

начало 1950-х гг. и которые вынесли из-за этого немало страданий, – достаточно часто

женщины бывают плоскогрудыми. 3) Его/ее плечи были слишком маленькими и округлыми

для мужчины, но широкими для женщины. 4) Руки – длинные и тонкие пальцы, суставы,

немного крупноватые для женщины, но маленькие для мужчины. 5) Голос – средний

диапазон, невыразительный для женщины, несколько повышенные тона, но непохоже на гея.

6) Его/ее обслуживание – не было никаких признаков, которые помогли бы мне понять, что я

того же или другого пола. Не было даже никаких признаков, что он или она знает, как трудно

поддается категоризации его/ее пол, и при этом я старалась не выдавать свою

заинтригованность, чтобы не смутить его/ее, когда мы говорили о компьютерной бумаге. Я

так и не узнала пол этого продавца, и то, что я осталась без ответа, меня, как детище

определенной культуры, встревожило»21.

Трансвеститы и любители носить одежду другого пола демонстрируют искусственность

тендера. Тендер – это представление, нечто вроде игры в переодевание, с помощью которой,

успешно манипулируя признаками, символами, поведением и эмоциями, мы стремимся

убедить других в нашем успешном следовании нормам мужественности или женственности.

Или он может быть способом игры с конвенциями успешного усвоения тендерных норм, как,

например, эксцентричные выходки баскетболиста Денниса Родмана".

Наоборот, транссексуалы, прошедшие операцию по реконструкции гениталий, часто

восстанавливают право анатомии на статус главного означающего тендерной идентичности,

как будто мужчина не может быть «настоящей» женщиной, если у него есть пенис, а женщина

не может быть «настоящим» мужчиной, если пениса у нее нет. Часто трансгендерные люди

или транссексуалы демонстрируют набор подчеркнуто ген-дерно маркированных черт своего

недавно восстановленного

* Деннис Родман – известный американский баскетболист, шоумен и поп-звезда, известный своими скандально-

эксцентричны ми перформансами, в том числе и с переодеванием в женскую одежду. – Прим. ред.

172

биологического пола. Транссексуал «мужчина-женщина» часто становится

гиперженственным, этакой пассивной куколкой; транссексуал «женщина-мужчина» может

стать настойчиво и даже агрессивно мужественным.

Люди, которые любят носить одежду другого пола, знают эту ситуацию лучше, или, точнее,

знают ее с другой стороны. Как «социал-конструкционисты», они знают, что успех бытия в

качестве мужчины или женщины просто означает умение убедить других, что вы именно тот

человек, каким хотите выглядеть. Спросите Рю Поля*, который, кажется, с такой легкостью

путешествует между двумя полами. (Я говорю «кажется» намеренно, так как «ему», вероятно,

требуется не меньше времени, чтобы достичь совершенства в представлении себя в качестве

«мужчины», чем для выступления в качестве «женщины».) Или спросите Эдисон Лэйнг",

мужа и отца, который проводит приблизительно 80% времени в женской одежде и 20% – в

мужской. «Мы не должны жить в тендерной клетке», – заявляет он22.

Большинство из нас находит существование в пределах этих «клеток» чрезвычайно

успокаивающим. Мы обучаемся с раннего детства, как выполнять тендерные функции, и это

знание остается с нами фактически всю нашу жизнь. Когда нашей тендерной идентичности

угрожают, мы ударяемся в преувеличенную демонстрацию гипермужественности или

подчеркнутой женственности. А когда наше понимание тендерной идентичности другого

нарушается или смещается, мы начинаем беспокоиться, и очень сильно. «Мы так инвестируем

себя в то, чтобы быть мужчинами или женщинами, что, если вы не поддаетесь легкому

определению как мужчина или женщина, многие зидят в вас некоего монстра», —

прокомментировала эту ситуацию Сьюзен Страйкер, которая является транссексуалом

«мужчина-женщина». Ежегодно многие транссексуалы становятся жертвами убийств или

нападений23.

Об интереснейшем случае «Агнес» сообщает Гарольд Гар-финкель. С Агнес психиатр Роберт

Столлер и социолог Гар-финкель впервые встретились еще в конце 1950-х гг. Хотя

Рю Поль – комик-трансвестит, выступающий в образе женщины-певицы. – Прим. ред.

Элисон Лэйнг – писатель и общественный деятель, один из лидеров трансгендерного движения (объединяющего

людей, чувствующих себя представителями иного пола, чем врожденный биологический, но не собирающихся

изменять свой пол хирургическим путем), председатель Международного фонда гендерного образования (IFGE).

– Прим. ред.

173

она казалась очень женственной женщиной, у нее был пенис, который она расценивала как

биологическую ошибку. Агнес «знала», что является женщиной, и вела себя по-женски (а

также требовала, чтобы с ней обращались как с женщиной). «Я всегда была девочкой», —

объявила она своим интервьюерам и охарактеризовала свою раннюю детскую социализацию

как бесконечную травму, вызванную необходимостью участвовать в мероприятиях для

мальчиков, таких, как спортивные состязания. Так как гениталии не были «существенными

признаками ее женственности», Агнес вместо этого демонстрировала весьма заметную грудь

и постоянное самоощущение женщины. «Свои женские чувства, поведение, выбор

компаньонов и т.п. она никогда не изображала как вопросы решения или выбора, но

рассматривала как нечто данное, как естественный факт», – пишет Гарфинкель. (Кстати,

когда Гарфинкель говорит об Агнес, он, как и я, использует женское местоимение, хотя био-

логически Агнес обладала мужскими гениталиями24,)

Таким образом, чтобы понять, как мы «делаем» тендер, нужно сделать видимыми

перформативные элементы идентичности и иметь соответствующую аудиторию. Все это

также открывает невообразимые возможности для социального изменения, и Сьюзен Кесслер

указывает в своем исследовании «межполовых людей* (гермафродитов) на следующее:

«Если подлинность тендера состоит не в поддающейся обнаружению природе, а в чьем-либо

провозглашении, тогда людям доступна власть делать и другие провозглашения. Если врачи

признали, что за их манипуляциями с тендером стоит понимание того, что люди строят тендер

так же, как социальные системы, концептуально выстроенные на основе тендера, тогда

возможности для реальных социальных преобразований становятся неограниченными»25.

Такой утопизм в понимании тендера действительно поднимает важную социологическую

проблему. Говоря, что мы «делаем» тендер, мы утверждаем, что тендер – это нечто большее,

нежели то, что нам просто «дано». Мы создаем и обновляем наши собственные гендерно

сформированные идентичности в контекстах наших взаимодействий с другими и в рамках

институтов, на фоне которых проходит наша жизнь.

Социология сексуального насилия

В предыдущих главах мы иллюстрировали теоретические подходы, показывая, как каждый из

них трактует одно опре-

174

деление тендерное явление: сексуальное насилие. Мы узнали, например, что некоторые

эволюционные биологи объясняют насилие как эволюционную репродуктивную стратегию

для «проигравших», неспособных передать свою генетическую наследственность через

старомодное соблазнение. (Обратите внимание: именно эволюционные биологи, а не

представители ведущих течений феминизма, настаивают на том, что секс и насилие – это

одно и то же!) Мы узнали также, что антропологи подрывают такие биологические

аргументы, полагая, что сексуальное насилие носит различный характер в разных культурах и

причиной различия между обществами, склонными к такому насилию, и обществами, где оно

не распространено, является статус женщин. Там, где женщин ценят и чтят, уровень изнаси-

лований исключительно низок. Там, где к женщинам относятся наихудшим образом, уровень

изнасилований высок.

Психологи позволяют нам понять разницу между насильниками и ненасильниками, раскрывая

психодинамические процессы, которые ведут индивидуального мужчину к такому

отклоняющемуся поведению. Травма детства, не нашедший выхода гнев на свою мать,

ощущение неадекватной тендерной идентичности – что бы это ни было, в представлении

психологов насильники являются отклонением от нормы. «Изнасилование – всегда признак

некой психологической дисфункции, или временной и преходящей, или хронической и

повторяющейся». В популярном представлении насильники – «больные люди»26.

Социология принимает эти точки зрения, но предлагает взглянуть на проблему с другой

стороны. Сексуальное насилие особенно показательно, потому что совершается почти

исключительно одним тендером – мужчинами, хотя этот акт могут осуществить и реально

осуществляют и мужчины, и женщины. Поэтому оно особенно важно, чтобы проследить

динамику как различия (раз этим занимаются только мужчины), так и доминирования

(поскольку главная функция сексуального насилия, будь то мужского или женского, именно

доминирование). Вместо того чтобы смотреть на насильников как на группу больных людей,

социологи размышляют над тем, насколько обычным, насколько «нормальным» может быть

насильник в культуре с точки зрения легитимации его поведения. Так можно увидеть

процессы и движущие силы, которые вынуждают всех женщин противостоять возможности

сексуальной виктимизации, воспроизводящей и тендерное разделение, и тендерное

неравенство.

175

Социологические исследования насильников показали, что многие из них женаты или имеют

обычных постоянных партнерш. Исследования группового изнасилования показывают «еще

более типичных» парней, которые делают это просто за компанию с друзьями. Насильники

оценивают свои действия в терминах, которые выражают дифференциалы власти между

женщинами и мужчинами. Они воспринимают то, что делают с женщинами, как свое «право»,

чувствуя, что имеют эти права на женское тело. И они часто видят свое поведение в свете

своих отношений с другими мужчинами. Например, члены «Отряда шпоры», группы

подростков в Южной Калифорнии, были известны многочисленными изнасилованиями во

время свидания и изнасилованиями знакомых девушек, таким образом пополняя список своих

«завоеваний», при этом они одевались в спортивную форму с номерами, т.е. использовали

«язык», который могли понять только другие мальчики. А во время войны изнасилование

женщин побежденного народа является формой коммуникации победителя и побежденного, а

женские тела служат «военной добычей».

Хотя изнасилование является актом агрессии отдельного мужчины или группы мужчин, это

также и социальная проблема, с которой сталкиваются женщины как группа. Женщины могут

бороться с насилием индивидуально, меняя походку, прическу, манеру поведения,

отказываясь идти в определенное место в определенное время, – но сексуальное насилие

касается всех женщин. «Изнасилование – это форма „полового терроризма", – пишет

теоретик в области юриспруденции Кэрол Шеффилд. – Это система постоянных

напоминаний женщинам о том, что они уязвимы и являются мишенями насилия

исключительно на основании их тендера. Сознание, что такие вещи могут случиться и

действительно случаются, служит для того, чтобы держать всех женщин в психологическом

состоянии напряжения, поскольку они все являются потенциальными жертвами»27.

Следовательно, для социолога изнасилование выражает и структуру отношений, и

индивидуальный случай. На индивидуальном уровне это – действие мужчины (или группы

мужчин) против женщины. Оно поддерживается культурным аппаратом, интерпретирующим

его как законное и оправданное. Такое отношение превращает каждую женщину в уязвимую

потенциальную мишень. Подобным образом сексуальное насилие воспроизводит и тендерное

различие (женщины как уязвимые и зависимые от мужчин существа нуждаются в защите;

женщины не смеют

176

появляться в мужском пространстве, например на улице, из-за боязни стать жертвой насилия),

и тендерное неравенство28.

К объяснению социального конструирования тендерных отношений

Так как же мы будем думать о тендере с социологической точки зрения? Элементы

определения кажутся достаточно ясными. Мы исследуем три связанных уровня: 1)

идентичность, 2) взаимодействие, 3) институты – и взаимодействия между ними, чтобы

объяснить связанные явления: тендерное различие и тендерное неравенство.

Во-первых, мы пришли к пониманию того, что тендер – не «вещь», которой обладает

каждый, а набор действий, которые каждый делает. Когда мы «делаем» тендер, мы делаем это

перед другими людьми; и таким образом он проходит утверждение и легитимацию в оценках

других. Тендер – меньше свойство индивида и больше – продукт наших взаимодействий с