Текст книги "Лунная смена (ЛП)"

Автор книги: Кэсси Александер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 22 страниц)

ГЛАВА 18

Даже если бы я и захотела перекусить во время перерыва, времени у меня всё равно не осталось. Коллеги по вечерней смене в Y4 смотрели на меня как на какую-то предательницу, какой я, пожалуй, теперь и являлась. Я вытащила дротики и убрала транквилизатор на место, швырнула украденный лабораторный халат Сайк в свой шкафчик и пошла ждать лифт, чтобы вернуться обратно в травму.

Двери раскрылись, и в этот момент позади меня, со стороны Y4, раздались шаги. Я принялась судорожно тыкать в кнопку закрытия дверей и удерживать её. Мне очень не хотелось выслушивать нотации от кого-либо с моего этажа. В самый последний миг рука в куртке вклинилась между смыкающимися створками, заставив их снова разъехаться.

– Эй… – Это был тот самый оборотень, который сегодня утром поджидал меня у машины. Он протиснулся внутрь кабины. Я рванула вглубь лифта, буквально вжавшись спиной в угол. – Нет, постой… – начал он, но, разглядев меня, осекся. – Выглядит довольно угрожающе, да?

– Да, – я выставила руки перед собой, пытаясь отгородиться, хотя прекрасно понимала, что в драке с ним у меня нет ни единого шанса. Он попятился назад, удерживая двери широко разведенными руками.

– Прости за утреннюю выходку, – сказал он. Я выпрямилась и опустила руки. – Я просто никак не ожидал, что с моим дядей вообще может что-то случиться.

Я понятия не имела, изменилось ли состояние Уинтера – по пути к выходу я даже не заглядывала в медицинские карты.

– Боюсь, я по-прежнему не понимаю, о чем вы говорите.

– Я знаю, что ты всё прекрасно понимаешь. – Он измученно улыбнулся. – Спасибо, что сохранила ему жизнь прошлой ночью.

– Не за что, – ответила я, не совсем понимая, за какие такие заслуги принимаю благодарность, ведь большую часть работы сделала Джина. Он отступил назад, двери лифта закрылись, и кабина поползла вверх, к первому этажу.

Как же здорово было звучать благородно… при том, что я была на девяносто девять процентов уверена: сегодня ночью я буду пускать кровь его дяде.

***

Я бы с удовольствием присела прямо на пол лифта, чтобы всё обдумать, если бы из кабины так не разило мочой оборотней – видать, посетители вовсю метили территорию, пока катались туда-сюда. Вместе со мной ехал и обрывок марли – судя по всему, он отвалился от Гидеона, когда тот уходил. Бинт был наполовину пропитан кровью и намертво прилип к полу. Скорее всего, я сама же на него и наступила, когда заходила в лифт.

Я ни на секунду не сомневалась, что Дрен сдержит обещание и выпьет Джейка досуха, если я откажусь подчиниться. Вампиры свято чтили кодекс чести только тогда, когда дело касалось других вампиров. Люди и дневные бродяги для них были обычным расходным материалом, в чем Гидеон только что убедился на собственной шкуре.

Меня пугал не столько сам факт кражи крови, сколько полное неведение относительно того, для чего она понадобится. У Уинтера сейчас наверняка было достаточно крови про запас – я знала, что его под завязку накачали трансфузиями с самого момента поступления. Но что Дрен сделает с этой кровью, когда я её передам? Дрен был Хаскером – Живодером, кем-то вроде вампирского охотника за головами, а этот статус давал ему карт-бланш на то, чтобы лезть в чужие жизни и ломать их. Всю дорогу наверх я лихорадочно размышляла о том, чем вообще кровь Уинтера могла быть ему так полезна.

В конце концов, я решила, что это не имеет значения. Ведь лично для меня это означало лишь одно – Джейк останется в живых. Я слишком много раз спасала брата от него самого, чтобы бросить его теперь

***

Я зашла в травматологию, проскользнув мимо поста старшей медсестры.

– Ты опоздала, – констатировала старшая. – Снова. (…или ты тупая?)

– Извините.

– То, что сегодня праздник, еще не дает тебе права нарушать правила, – отрезала она.

– Ага.

Я поплелась обратно в палату к своему пациенту. Лус проводила меня испепеляющим взглядом. Я мысленно вздохнула и при следующем осмотре Хавьера просто её игнорировала. На этот раз он потерял всего четверть сантиметра чувствительности. Может, отек спинного мозга наконец начал спадать. До этого момента точки на его боку тоже не всегда шли с равным интервалом. Кто знает.

Я кое-как дотянула до пересменки. Лус, как я и думала, попыталась выпросить у новой медсестры разрешение остаться на ночь, но получила отказ. В итоге обе остались недовольны: сменяющая меня медсестра – тем, что девчонка до сих пор торчит здесь со своими расспросами, а Лус – тем, что всё вышло не по её указке.

Я краем уха слушала их бурный спор, пока подписывала в системе отчет по наркотическим анальгетикам. Эта ночь обещала быть долгой для всех.

***

Мысли о двойной праздничной оплате больше не помогали мне держаться на ногах, пока я спускалась обратно на этаж Y4. Усталость, голод и дикое отвращение к самой себе из-за всей этой чертовщины с Гидеоном, Дреном и Джейком лишили меня последних сил. Я даже голову поднять не могла.

Я ввалилась в раздевалку и быстро переоделась в свой привычный медицинский костюм, чтобы не разносить по отделению чужие больничные микробы. Как будто то, что я видела в травматологии, могло быть страннее моей здешней работы.

Вошла Джина – укутанная в теплую одежду и пахнущая уличным морозом. Я удивилась, увидев её.

– Ты же в курсе, что после полуночи праздничные часы больше не оплачиваются в двойном размере? – спросила я.

– Да, знаю.

– Хм. Ну и как всё прошло с… ну, с тем самым делом?

Джина шумно выпустила воздух сквозь поджатые губы, стягивая верхнюю одежду:

– Провела Рождество с родителями. Брэндона старалась избигать. А потом меня вызвали на работу, и вот она я.

– Если бы я не знала тебя лучше, я бы сказала, что ты демонстрируешь классическое избегающее поведение. Ну или оппозиционно-вызывающее расстройство. Я вечно их путаю.

Джина хмыкнула, открывая свой шкафчик

– Ну и отлично, что не знаешь.

Я уже направилась к выходу из раздевалки, когда она окликнула меня:

– Эй, Эди. Спасибо, что спросила.

– Не за что.

***

Я вышла на Y4. Мясник нигде не было видно, зато со стороны вольеров для оборотней, прямо за поворотом, доносился яростный гул голосов. Я отыскала свое имя на доске назначений – меня снова поставили в пару к Джине, и нашим пациентом опять был Уинтер. Всё как прошлой ночью.

Из глубины коридора, со стороны вольеров, показалась Мясник, а сзади ко мне как раз подошла Джина.

– Спенс, Мартин – марш в ординаторскую на консилиум, живо, – пробасила Мясник и пошагала прочь.

– Мартииин? – переспросила я, намеренно растягивая имя Джины с тем же акцентом, с каким его сейчас произнесла Мясник. – А я всегда думала, что ты просто Мартин.

– Ага, потому что ты белая.

– А почему ты меня ни разу не поправила?

– Потому что я ленивая.

– И именно поэтому ты проучилась в разы больше меня, госпожа доктор ветеринарной медицины?

Джина закатила глаза:

– Все эти дополнительные буквы в дипломе означают лишь одно – именно мне приходится стоять ближе всего к клыкам.

Мы одновременно подошли к дверям ординаторской. Мясник уже сидела на противоположном конце стола, ожидая нас.

– Нам нужно, чтобы все здесь четко понимали общую картину, – начала Мясник. – Во-первых, мы пытаемся установить жесткие границы для посетителей, потому что дневная смена превратилась в чертов цирк. Там отметились все: родственники, зеваки, какие-то типы, пришедшие выразить почтение… – Мясник брезгливо поморщилась. Каждая из нас прекрасно знала, что зеваки, родственники и «почитатели» в данном случае – это зачастую одни и те же лица. – Мы объявили им, что на ночь все должны покинуть отделение, но я жду, что на рассвете этот балаган начнется по новой. Во-вторых – у дверей палаты выставили охрану.

– Они нам не доверяют? – спросила Джина.

– Стая «Глубокие снега» вообще никому не доверяет. Не принимайте на свой счет. Просто имейте в виду: они будут дотошно проверять ваши документы и следить за каждым вашим шагом взглядом ястреба.

Джина разочарованно выдохнула:

– Так и знала, что надо было проигнорировать этот чертов вызов на смену.

– Нам обязательно с ними разговаривать? – спросила я.

– Только отвечать на их вопросы. Сами новые темы для бесед не ищите, – Мясник строгим взглядом посмотрела на нас по очереди. – И последнее по счету, но не по значению: семья предоставила отказ от реанимации (DNR).

– О, блядь, – выругалась Джина, а я тяжело застонала.

На столь поздней стадии лечения подобные бумаги – штука крайне скользкая. Если у тебя нет бланка отказа прямо при себе – ну, скажем, в виде татуировки на груди в момент, когда ты упал замертво, – то к моменту доставки в больницу обычно уже слишком поздно. Трубки ИВЛ уже вставлены, и ты дышишь. Одно дело – когда вся семья принимает взвешенное решение не подключать человека к аппаратам изначально. И совсем другое – когда после всего этого родственники должны договориться о том, чтобы эти аппараты отключить.

– И что, все с этим согласны? – спросила я. Ведь коварство таких отказов заключалось еще и в том, что абсолютно любой мог потребовать наплетать на бумагу – начиная от жены или первенца и заканчивая каким-нибудь троюродным кузеном. Любому, кому нужно было выплакаться и попрощаться, достаточно было сказать «стоп», чтобы заблокировать этот поезд смерти.

– Племянник берет самоотвод. Дочь пока не определилась. Завтра соберем семейный совет. Подозреваю, они захотят потянуть время до полнолуния.

– Паршивый способ провести день после Рождества, – заметила я.

– Паршивый способ провести следующие восемь часов, – Джина смерила меня тяжелым взглядом.

И она была права. Нам предстояло всю ночь поддерживать в нем искру жизни, но права на ошибку у нас практически не оставалось. Если его состояние резко ухудшится, и мы применим экстренные меры, чтобы его спасти, вся наша хорошая работа завтра может пойти прахом. И бог знает, сколько он после этого еще промучается. Мы протащим его тело прямо мимо станции «Смерть», и кто знает, когда будет следующая остановка? Я не раз видела, как пациенты с отказом от реанимации продолжали жить неделями, а вовсе не днями.

А если он всё-таки умрет до того, как семья придет к единому решению, винить они станут именно нас, и винить жестко. Люди, столкнувшиеся с внезапной трагедией, всегда ищут крайнего. Смерть или рок ты не накажешь, а вот персонал больницы – запросто.

– Вот его свежая МРТ, утренняя. – Мясник раскрыла лежащую на столе папку, демонстрируя снимок мозга. Мне не нужно было быть нейрохирургом, чтобы понять: дело дрянь. Огромное белое пятно занимало место, где в норме должно было находиться здоровое серое вещество. – После аварии и кровоизлияния в черепе просто не осталось свободного места, чтобы там внутри хоть кто-то сохранялся в сознании. Но далеко не все в его семье готовы это услышать. Смысл уловили?

– Охрана у дверей. Шаткий статус реанимации, массивное кровоизлияние. Всё понятно, – подытожила я.

Джина протянула руку вперед ладонью вниз, словно мы были школьной футбольной командой в тайм-ауте перед решающим броском:

– На счет «три»: пусть нас никто не загрызет. Вперед, команда!

Против такого девиза я ничего не имела. Я положила свою ладонь поверх её руки, и мы дружно хлопнули ими по столу.

ГЛАВА 19

Я принялась собирать медикаменты и расходники для любых мыслимых и немыслимых задач, которые могли возникнуть этой ночью, пока Джина принимала отчет по смене. Манжеты для плетизмографии, наборы для перевязки, антибактериальные патчи, наклейки для маркировки катетеров – я брала всё подряд, по одной штуке каждого вида, и складывала в наволочку, напоминая какого-то поехавшего Санта-Клауса. Если дела пойдут паршиво, будет меньше беготни. К тому же с таким запасом расходников мне будет куда проще использовать любой подвернувшийся момент, чтобы незаметно нацедить немного крови.

По идее, мне следовало бы испытывать угрызения совести или хотя бы внутренние терзания, но проблемы вервольфов меня не колыхали. Меня колыхали проблемы Джейка и Дрена. И вообще, какой вред может нанести одна-единственная капля крови?

Огибая пост, я заметила у палаты Уинтера кое-что новенькое, помимо сдающих смену медсестер. В самом дверном проеме, свернувшись калачиком и уткнув нос в хвост, лежал маленький черный волчонок. Он выглядел совсем как щенок: слишком крупные лапы, чересчур пушистая шерсть и медно-желтые глаза. Рядом с ним, прямо на стену, была приклеена записка, написанная от руки: «Мама разрешила мне остаться на ночь».

– О боже мой, да это же волчонок! – не удержалась я. Глаза малыша тут же открылись и сфокусировались на мне.

– Это оборотень, – поправила меня Линн. Они с Джиной как раз закончили сверку карт, и медсестры вечерней смены покинули этаж.

Я дождалась, пока они уйдут, и поставила мешок со всем возможно понадобившимся на пол. Затем присела на корточки, чтобы получше разглядеть щенка, но руками трогать не стала.

– Джина, это самое милое существо на свете.

– Самое милое существо, способное начисто отгрызть тебе лицо, – она посмотрела сверху вниз на маленького волка. – Без обид.

Волчонок снова прикрыл глаза. У Джины было достаточно опыта, чтобы относиться к нему как к личности. У меня – нет. С этим следовало покончить, но запредельный уровень милоты мешал взять себя в руки. Я повернулась к Джине и открыла было рот.

– Даже не думай просить погладить его. Это грубо, – отрезала она, не отрывая взгляда от листа назначений Уинтера.

– Черт бы побрал тебя и твою телепатию.

Джина скорчила мне гримасу:

– Готовься заходить в палату.

***

Мы одели в защитные костюмы. Было довольно дико чувствовать на себе взгляд волчонка из дверного проема в то время, как у меня на плече висела винтовка с транквилизаторами, нацеленная на его родственника внутри. Теперь, когда малыш поднялся на лапы, я заметила, что он был чуть выше колена.

– Как дела? – спросила я Джину, пока волчьи уши чутко ловили каждое наше движение.

Джина ничего не ответила, но незаметно для волка показала мне большой палец, опущенный вниз.

Я подошла ближе к инфузионным насосам. Стало ясно, что дозировку препаратов для поддержания давления пришлось увеличить, а вдобавок подключили еще одно лекарство, так как старые уже не справлялись. И седацию ему сильно урезали.

– Мистер Уинтер, вы меня слышите? – громко позвала Джина, наклонившись к самому краю кровати. Она слегка потрясла его за плечо, а затем с силой провела кулаком по грудине, проверяя реакцию на острую боль. Он даже не шелохнулся. – Мистер Уинтер?

Она повернулась ко мне, неопределенно пожала плечами и продолжила осмотр. Сидя на задних лапах, волчонок в дверях наблюдать за ней умными, всё понимающими глазами. Мне очень хотелось заговорить с ним, но я вовремя прикусила язык. Притащить сюда волчонка было блестящим тактическим ходом стаи. Мы – ну, или по крайней мере я – могли сболтнуть при нем лишнего, воспринимая щенка как домашнего питомца или просто животное, а не как мыслящее существо. К тому же волки наверняка куда лучше людей умеют считывать чужое состояние. Я была уверена: по одной только позе Джины он понял, насколько плох Уинтер, еще до того, как она раскрыла рот. Обычный родственник, отчаянно цепляющийся за надежду, мог бы найти оправдание любым действиям медсестры, но волк сразу видит правду.

– Джуниор! Ты что здесь делаешь?

Из-за угла вышел тот самый оборотень в худи, которого я сегодня встречала уже дважды, и строго уставился на волчонка. Малыш вскочил на все четыре лапы, на мгновение радостно закрутился, но при его приближении виновато втянул голову и поджал хвост.

– Мама в курсе, что ты здесь в таком виде? – спросил мужчина.

Волчонок виновато скосил глаза на записку, приклеенную к двери.

– Я звоню ей, пусть забирает тебя. – Щенок жалобно заскулил. – Ты не наказан. Но мать должна соображать головой. – Он отошел в сторону, чтобы сделать звонок.

Волк посмотрел на нас с Джиной. Джина лишь развела руками:

– Извини, малыш.

Мужчина вернулся из-за угла:

– Твоя мама уже едет. У тебя есть какая-нибудь одежда с собой? – Волчонок понуро опустил голову. – Что ж, надеюсь, она догадается её захватить.

– У нас есть медицинские костюмы, – предложила Джина.

– Не могла бы ты проводить его и выдать что-нибудь?

Джина перевела взгляд с меня на Уинтера в палате.

– Конечно. Эди, останься здесь.

– Есть, капитан!

Джина пошла по коридору, и волчонок потрусил рядом с ней. Сейчас был бы просто идеальный момент, чтобы нацедить крови, если бы второй оборотень не остался торчать прямо у меня на пути. Он уселся на освободившийся стул Джины и уперся локтями в колени.

– Думаю, ты понимаешь: теперь я знаю, что он здесь?

Я вымученно улыбнулась:

– Да.

– Я Лукас. – Он протянул руку, и я её пожала.

– Я Эди.

Мне хотелось разложить вещи и заняться работой, но я дико волновалась под его присмотром. Охрана из числа посетителей всегда заставляла меня жутко комплексовать.

– Вы собираетесь торчать тут всю ночь? Охранять его?

Он горько усмехнулся:

– Так это теперь у вас называется? Мы зовем это «бдением».

– А… Извини.

Воцарилась тишина, нарушаемая лишь мерным шипением насосов и звуками то надувающихся, то сдувающихся манжет компрессионного аппарата на его единственной уцелевшей ноге.

– Как думаешь, он поправится? – спросил Лукас спустя какое-то время.

Я набрала в грудь воздуха и помедлила с ответом. Сообщать людям хреновые новости – это всегда долгий процесс, похожий на то, как неопытного пловца постепенно затягивают на глубину бассейна. Иногда человеку приходится сталкиваться с горькой правдой снова и снова, прежде чем до него наконец дойдет весь ужас ситуации.

– Твое молчание говорит само за себя, – хмыкнул Лукас.

– Я не ветеринар, – попыталась оправдаться я. – Я всего лишь медсестра.

– Сейчас он человек, а не волк.

– Думаю, очень скоро вам всем придется решать, какую именно жизнь он хотел для себя сам – и какую вы хотите для него теперь, – сказала я, тщательно подбирая слова и подводя его к той самой глубине.

Лукас уставился в глубь палаты:

– Какая ты тактичная.

– Извини.

– Не стоит. – Лукас глубоко вдохнул и выдохнул, словно стряхивая с себя остатки сна. – Ему просто нужно продержаться до полнолуния. Луна должна его исцелить. Просто обязана.

– Почему?

На лице Лукаса отразилась эмоция, которую я не смогла до конца разгадать:

– Он нужен своей стае.

Я бы расспросила его подробнее, но из-за угла как раз вернулась Джина, ведя за собой босоногого мальчишку.

– А вот и мы.

Мальчик был облачен в медицинский костюм самого маленького размера; рукава висели до самых пальцев, а штанины Джине пришлось хорошенько подвернуть. У паренька были прямые как солома черные волосы и неровная челка. Те самые медно-желтые глаза, которые смотрелись вполне естественно на волке, теперь выглядели как-то не к месту и, если честно, жутковато.

Он казался робким и испуганно прятался за ногу Джины.

– Эди, познакомься, это Фенрис-младший. Фенрис-младший, это Эди.

– Привет, Эди, – пролепетал мелкий, а затем повернулся к Лукасу: – Мамочка сильно ругалась?

– Не на тебя.

Лукас поднялся со стула и указал на него мальчику. Джуниор послушно уселся, и Лукас развернул кресло так, чтобы ребенок не мог заглядывать в открытую дверь палаты.

– А давай-ка поищем еще один такой стул. Спорим, никто не будет против, если мы устроим гонки на стульях там, в коридоре?

При этих словах лицо Фенриса-младшего так и просияло. Лукас уже увозил его на стуле Джины, когда из-за поворота показался Йорген. Он хмуро уставился на нас, а затем на Лукаса.

– Что всё это значит? Мне только что звонила Хелен.

– Ты оставил Джуниора здесь одного.

– Мне нужно было сделать несколько звонков без лишних ушей. Он побыл один всего ничего.

– Дело не в том, что он был один, а в том, что он вообще здесь находился. Даже в волчьем обличье он слишком мал для такого, Йорген.

– Он сын своей матери, – отрезал Йорген. Губы Лукаса вытянулись в тонкую линию.

Джина демонстративно кашлянула, привлекая к себе внимание:

– Мы настоятельно не рекомендуем приводить к пациентам детей.

Лысый мужчина мазнул по ней взглядом, а затем снова повернулся к Лукасу:

– Нам нужно перевести Уинтера в клинику получше. Здесь он не получает должного ухода.

Я удивленно захлопала глазами. Слышала об этом впервые. И надо же – а ведь я его еще даже не обескровила! Рядом со мной Джина буквально окаменела от ярости. Лукас выпрямился во весь рост, выпустив из рук поручни стула Джуниора.

И тут, словно по волшебству, из-за угла материализовалась Мясник.

– Какие-то проблемы?

Йорген перевел взгляд с одного из нас на другого:

– Она водится с медведями-оборотнями, а её напарница работает на вампиров. Ни то, ни другое неприемлемо. Их обеих нужно заменить.

Мясник и бровью не повела:

– Лично я бы доверила свою жизнь любой из них.

– Значит, у вас дурной вкус.

– Йорген, ты забываешься, – осадил его Лукас. – Я знаю, что твоя преданность моему дяде безгранична, но сейчас не время устраивать сцены.

Йорген посмотрел на Лукаса, и я сразу вспомнила утренний разговор у моей машины, когда Лукас объяснял разницу между укушенными и рожденными оборотнями. Боже, казалось, это было целую вечность назад. Йорген, судя по виду, собирался сделать шаг навстречу Лукасу, но затем шумно выдохнул, разом сдувшись.

– Эта медсестра была одной из тех, кто его нашел. Она сама видела аварию, – как ни в чем не бывало продолжила Мясник. – Она занимается им с самого момента поступления, верно я говорю?

Я послушно кивнула – понимала, что Мясник ждет от меня именно этого.

– Его нашли медсестры? – переспросил Йорген.

– А как, по-твоему, он вообще остался жив? – отрезала Мясник.

– А вы видели, кто его сбил? – подал голос младший.

– Нет, – ответила я мальчику. – Я видела только грузовик. И сразу же дала показания полиции.

– Им пора возвращаться к работе, Йорген. Забери Джуниора наверх, подождете там Хелен, – Лукас легонько подтолкнул ребенка к Йоргену.

Тот по-прежнему метал в нашу сторону невидимые кинжалы, но я отчетливо почувствовала, что нарушить прямой приказ он попросту не может.

Джуниор напоследок заглянул в палату Уинтера:

– Пока, Дедушка Уинтер. – А затем перевел взгляд на нас: – Пока, Джина, пока, Эди. Жалко, что вам так и не удалось меня погладить.

Я улыбнулась ему:

– Мне тоже.