Текст книги "Тревожа мертвых (ЛП)"
Автор книги: Келли Армстронг
сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 22 страниц)
– И моя цель – стать любовницей доктора Грея, чтобы он завалил меня подарками? Вроде отрубленных рук и медицинских журналов.
– Ты зубоскалишь, но та рука стоит кучу денег. К тому же, это настолько странный предмет, что никто не заподозрит твоих истинных мотивов – не так, как если бы он дарил тебе дорогие кольца или жемчужные шпильки. Хотя кольцо он тебе тоже подарил. Ты надела его сегодня. И снова – поскольку это вроде как ваша общая шутка, перстень с ядом, у тебя есть повод его принять. Ты была очень довольна кольцом, а теперь довольна рукой, и он продолжит искать способы тебя порадовать. Ведь ты можешь сколько угодно твердить, будто не соблазняешь доктора Грея, но он-то ухаживает за тобой, и это единственное, что имеет значение.
От смешка мне в нос попала пыль, и я закашлялась так сильно, что испугалась – как бы она случайно не спустила курок.
– Это было бы самое странное ухаживание в истории.
– Странное ухаживание для странной девицы.
Я снова вздохнула.
– Да, я странная. Доктор Грей находит это интересным, потому что он и сам, скажем так, не «среднестатистический обыватель». Когда я ударилась головой…
– Еще раз повторишь эту ложь, девица, и я раздроблю тебе коленную чашечку рукояткой пистолета.
Я помедлила. С одной стороны, мои коленные чашечки сейчас на земле. С другой – от такого удара пистолет может и сломаться. Но я уловила суть. Она в ярости и верит, что единственный способ добиться правды – это угроза.
– Значит, вы думаете, что я всё та же Катриона, – сказала я.
– Нет, я как раз не думаю, что ты Катриона. В тебе слишком мало от неё осталось, зато слишком много того, что не лезет ни в какие ворота. Ты несешь слова, которых я не понимаю. Я заглядывала в словарь Уэбстера – их там нет.
– Это всё удар по го…
– Хватит. Ты ответишь на мои вопросы как следует, иначе я оставлю тебя в этом туннеле с пулей в боку. Убивать я тебя не стану. Если только не решу, что ты угрожаешь кому-то из домашних. Но я прострелю тебе ногу и запру выход в сад, и тебе придется ползти в дом Кристи и объяснять, что ты забыла в их туннеле. Если скажешь, что это я в тебя стреляла, я всё буду отрицать. Я лгу мастерски. А вот ты – нет.
– Я…
– Сегодня ты шутила про ту палатку для дам, – перебила она. – Катриона, может, и была демоном, но в таких вещах вела себя как старая дева, до тошноты чопорно. А ты говоришь об этом так, будто это самое естественное дело на свете.
– Может, потому что я – в своем «новом» уме – понимаю: так оно и есть.
– Катриона даже слова такого – «оргазм» – не знала, не то что произносить его вслух. Ты знаешь слишком много вещей, которые ей были неведомы. Она не умела читать; я сама слышала, как она жаловалась Саймону, что буквы у неё в глазах путаются, и бросила это дело. А ты – можешь.
– Потому что меня учили, и эти знания…
– Ты не Катриона. Ты не так говоришь, не так думаешь, не так ходишь и не так жестикулируешь. В тебе нет ничего от неё, кроме лица, а значит, объяснение напрашивается само собой. Ты её сестра-близнец. Или, как минимум, очень близкая родственница, которая достаточно похожа на неё, чтобы выдать себя за покойную.
– И меня нашли без сознания в переулке? Где тогда сама Катриона?
– Думаю, это она на тебя напала. Вы встретились. Возможно, она чего-то требовала. Она придушила тебя и решила, что убила, даже для неё это был перебор. Поэтому она поменялась с тобой одеждой и сбежала, оставив всех думать, что она мертва.
– Какая… затейливая версия.
– Ты издеваешься надо мной?
Я снова попыталась дернуться, но она лишь сильнее вдавила ствол мне в спину. – Я не Катриона, – выдохнула я. – Разве важно, кто я на самом деле? Помутился ли у меня разум? Заняла ли её место сестра-близнец? Или я эльфийский подменыш? Важно лишь то, что у меня нет скрытых мотивов. И если вы обнаружите обратное, вы вольны предпринять любые меры, чтобы защитить свой дом. И еще, как я уже говорила Элис: если я когда-нибудь снова стану Катрионой, немедленно предупредите миссис Баллантайн и доктора Грея, чтобы они вышвырнули её из своей жизни ко всем чертям.
– Ты даже не говоришь как приличная шотландская девушка.
– Это потому что я ругаюсь?
– Нет, потому что ты строишь фразы неправильно. Когда обращаешься ко мне, ты еще стараешься, но стоит тебе остаться наедине с доктором или миссис Баллантайн, ты даже не утруждаешь себя. Сейчас, под прицелом, ты снова сорвалась. Какую бы сказку ты ни скормила хозяевам, они почему-то не задают вопросов ни твоей речи, ни твоим манерам, ни твоим идеям. Я хочу услышать ту же историю, что ты дала им.
– Я сказала им правду. – Я помедлила секунду, а затем решилась: – И вам придется этим довольствоваться.
– Прошу прощения?
– Вы ведь знаете, что они люди неглупые. Да, у них доброе сердце, и кто-то может этим воспользоваться. Они могут быть немного оторванными от реальности и наивными. Доктор Грей легко отвлекается на науку. Но неужели вы всерьез верите, что если бы я скормила им несусветную чушь, они бы приняли её без проверки? Они ученые. Это их работа – подвергать теории сомнению.
– Значит, твоя история – несусветная чушь?
– И это всё, что вы вынесли из моей речи? Конечно, она несусветная. Чуть меньше, чем ваша теория про подменыша, но чуть больше, чем про близнеца или доппельгангера.
– Доппель… чего?
– В германском фольклоре так называют двойника. В легендах это злой дух, а в обычном понимании – просто человек, который выглядит точь-в-точь как ты. Это случается чаще, чем кажется. Существует конечное число комбинаций ДНК, которые формируют наши черты лица, так что совершенно неродственные люди могут быть похожи. Есть теория, скорее городская легенда, что у каждого в мире есть свой доппельгангер. А откуда я знаю про немецкий фольклор – оттуда же, откуда узнала Руку Славы. Из книг. Мне всегда нравились странные вещи. Повезло, что у меня были либеральные родители с академическим складом ума: они поощряли своего единственного ребенка изучать всё, что нравится, каким бы странным оно ни было. Хотя сейчас я жалею, что не налегала на историю. Это бы мне чертовски пригодилось.
С Айлой я проделала тот же трюк: завалила её информацией, которую мозг XIX века переваривает с трудом, в надежде, что на этом фоне моя основная история проскочит легче.
– Вы правы, миссис Уоллес. Я не Катриона. Но если вы знаете какую-то физическую примету, которая отличала бы её от близнеца – шрам или вроде того, – скажите где, и я покажу. Это её тело. Но внутри – не она.
Тишина.
Я продолжала:
– Я прошу вас просто поверить, что миссис Баллантайн и доктор Грей знают мою историю и принимают её, какой бы невероятной она ни была. Как и детектив МакКриди. Три человека, которые не проглотят наживку, не изучив её под микроскопом. Они мне верят. А теперь, можем мы, наконец, закончить обыск? Я не угроза для хозяев. Я здесь, чтобы помочь им, и если я до сих пор этого не доказала, я не знаю, что еще могу сделать.
– Скажи мне, кто ты такая. – Ствол больно уперся мне в копчик. – Живо.
– Мы всё-таки будем в это играть? – Я опустилась на пятки. – Ладно. Меня зовут Мэллори Элизабет Аткинсон. Мне тридцать лет. Родилась 20 марта 1989 года в Ванкувере. Мои родители шотландцы. Мама переехала в Канаду после того, как закончила университет здесь, в Эдинбурге. Она адвокат, ну, или барристер, как вы говорите. Семья отца эмигрировала… ну, вообще-то, примерно в ваше время. Он вырос в Ванкувере. Он профессор университета. Преподает английскую литературу. Специализируется на викторианской эпохе – это, собственно, единственный источник моих знаний об этом мире.
Я попыталась оглянуться, но не увидела её.
– Вот. Достаточно странно для тебя? Я из будущего.
Снова тишина.
– Если хочешь проверить меня, давай позже? Я никуда не денусь. Я застряла здесь, в теле викторианской горничной, которая была той еще дрянью. Серьезно, если она когда-нибудь объявится – гони её в шею. Она, скорее всего, социопат. Я таких встречала. В моем мире я коп. Детектив, как Хью МакКриди.
– И как же ты оказалась в теле Катрионы?
– Хочешь и эту часть? Пожалуйста. Мой мир. 2019 год. Моя бабушка умирает. – Голос на мгновение дрогнул, но я взяла себя в руки. – Я дежурила у её постели в последние дни. Когда она уснула, я выскочила на пробежку – бег для здоровья, понимаешь? Мне нужно было проветриться. Сбросить напряжение. Была глубокая ночь, но эй – я же коп. Я справлюсь, так? Я слышу крик женщины. Вбегаю в подворотню на Грассмаркет. И вижу что-то похожее на проекцию – девушка в викторианском платье. Катриона, как я теперь понимаю. Я подумала, это какое-то мрачное шоу для туристов. Эту девушку душили. И в тот же миг меня хватает парень, который меня преследовал. Он начал душить меня ровно в тот момент, когда её душили на том же самом месте сто пятьдесят лет назад. Я очнулась в её теле. И я очень, очень надеюсь, что она не очнулась в моем и не разводит сейчас мою семью…
Сзади донесся глухой удар, будто она тяжело осела на землю. Пистолет больше не давил мне в поясницу.
– Это значит, что я могу вылезать? – спросила я. Ответа не последовало.
Кто угодно на её месте лишился бы дара речи, не зная, как реагировать на такой бред. Но миссис Уоллес не из таких. У неё наверняка найдется что сказать, и я рискую остаться запертой в этом туннеле, пока она будет решать, что со мной делать.
Как бы то ни было, ствол больше не целится мне в зад, и я решила этим воспользоваться. Я начала пятиться из норы, как вдруг чьи-то руки вцепились в мое платье и с силой дернули назад.
– Эй! – вскрикнула я, извиваясь.
Рука метнулась к карману пальто за ножом. Проклятье. На мне нет пестрого пальто. На мне чертово исподнее, в котором карманов не предусмотрено.
Меня волокли из узкого лаза, пальцы скребли по земле, тщетно пытаясь зацепиться. Тщетно. Оставалось только приготовиться к драке, как только меня вытащат на открытое пространство…
Пальцы впились мне в волосы и рванули так, что я закричала, а голова дернулась назад. Я попыталась ударить ногой, извернуться, но нападавший намотал мои волосы на кулак. Что-то мелькнуло над головой. Тонкий шнур впился мне в горло, и мозг взорвался от смеси животной паники и неверия.
У тебя галлюцинации. Ты принимаешь прикосновение ткани за веревку. Тебе нужно драться, а ты паникуешь.
Шнура на горле быть не может. Я только что объяснила миссис Уоллес, как я здесь оказалась, рассказав, что меня задушили верёвкой, значит, этого просто не может происходить на самом деле!
Но это происходило. Руки взметнулись к шее и нащупали шнур. Гладкий шелковый шнур.
Миссис Уоллес убивает меня. Я рассказала ей свою историю, она решила, что я сумасшедшая, и захотела оградить свою семью. Я сказала, что меня задушили, и она делает то же самое. Логичный финал.
Я втиснула пальцы под шнур. Чей-то сапог с силой обрушился мне на спину, боль была такой, что потемнело в глазах. Я стояла на коленях, шнур тянул меня вверх, а колено, придавившее спину, лишало возможности сопротивляться.
Я должна была бороться. Не знаю, одолела бы я миссис Уоллес в честном бою, но сил мне было не занимать. Однако сейчас я могла лишь вцепляться в шнур на горле; из-за колена в спине и удавки у меня не было никакой опоры, как бы я ни дергалась.
Мне удалось извернуться, пытаясь увидеть лицо миссис Уоллес, в надежде, что она не сможет убить меня, глядя мне в глаза.
Самодельный факел, который миссис Уоллес воткнула в земляную стену, едва разгонял тьму коптящим пламенем. Когда колено снова толкнуло меня в спину, голова дернулась вниз, и я увидела миссис Уоллес…
Она лежала на земле позади меня. Без сознания.
А еще я увидела ноги того, кто вытащил меня из норы. Две ноги в брюках, расставленные в широкой стойке.
Тот глухой удар, что я слышала – это миссис Уоллес вырубили. Вырубили? Или убили?
Думать об этом было некогда. Нужно было драться. Должно быть, Селим пришел за артефактами и застукал нас здесь, а я недооценила опасность.
Чужие руки перехватили мои запястья и силой вырвали пальцы из-под шнура. Я снова дернулась, задирая голову, и увидела лицо над своим плечом. Лицо, застывшее в гримасе яростной решимости.
Это был не Селим. Это был лорд Мьюир.
Я увидела его лицо… а затем мир окончательно погрузился во тьму.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ
Я проснулась, хватая ртом воздух и вцепившись в горло. Когда пальцы коснулись ткани, я запаниковала, решив, что это шнур. Но тут же поняла: я чувствую бинты, и лежу я не на холодной земле в туннеле. Я в кровати. Я выдохнула и расслабилась.
Лорд Мьюир меня не убил. Кто-то его остановил. Миссис Уоллес очнулась, или кто-то зашел в туннель, и Мьюир сбежал, а я теперь в особняке, прихожу в себя. Веки казались свинцовыми, но я заставила их приоткрыться и увидела прядь темных вьющихся волос и смуглую кожу.
– Дункан, – прохрипела я.
Голос звучал странно. Наверное, из-за удушения. Я открыла глаза чуть шире, глядя на лицо… На лицо, которое не принадлежало Дункану Грею. Это был незнакомый мужчина. Я попыталась приподняться.
– Воу, воу! – сказал он. – Полегче, мисс Аткинсон. – Он улыбнулся. – Рад видеть вас в мире живых, но вам нужно поберечь силы.
У него был густой шотландский акцент, но какой-то «неправильный». Интонации, выбор слов, построение фраз – всё было не то. И тут до меня дошло, что именно он сказал. Как он меня назвал.
Мисс Аткинсон.
Я резко села и уставилась на мужчину в медицинском костюме; за его спиной сияла чистотой современная больничная палата.
Я вернулась домой. Я в своем времени.
Нет, нет, нет. Мне нужно назад. Я должна узнать, в порядке ли миссис Уоллес. Я должна сказать Грею, кто на меня напал. Мне нужно… Мне нужно…
Мысль оборвалась, когда по венам что-то разлилось. По идее, это должно было быть облегчение. Я дома. Наконец-то я дома. Но это было не облегчение. Это был ужас.
Шок отбросил меня обратно на подушки; ужас смешался с удушающим чувством вины. Все эти месяцы я отчаянно хотела вернуться, и вот теперь, когда я здесь, единственное, о чем я могу думать – это как я хочу назад.
Я потерла глаза. Ощущения были странными, будто я двигала телом, которое мне не принадлежало. Хотя оно-то как раз было моим. Я посмотрела на свои руки, на свои плечи – и они казались мне такими же чужими, какими казались руки Катрионы полгода назад.
Я не заметила, как врач вышел. Лишь смутно осознала, что в палате стало тихо. А потом дверь распахнулась.
– Мэллори!
Мама влетела в комнату, папа – за ней. Она сжала меня в сокрушительных объятиях… и я, уткнувшись в неё, разрыдалась.
Следующие полчаса прошли как в тумане. Я была в шоке, не в силах поверить, что действительно вернулась. Я не задавала вопросов. Просто обнимала родителей, плакала у них на плечах и снова обнимала.
– По-моему, я не получал от тебя столько обнимашек с тех пор, как ты была совсем маленькой, – сказал папа, когда я прильнула к нему, вдыхая знакомый запах его лосьона после бритья. – Я бы мог снова к этому привыкнуть.
Я крепко обняла его, глаза снова наполнились слезами.
– Ну же, тише. – Он взял меня за подбородок и вытер слезы; я увидела, как его собственные глаза за стеклами очков подозрительно заблестели. – Ты в порядке, милая. Всё хорошо.
Я моргнула, прогоняя туман шока, и заставила мозг включиться, анализируя ситуацию. Я в больнице. Я что, была в коме шесть месяцев?
Пальцы коснулись повязки на горле. Говорить было больно, значит, меня душили не полгода назад.
– Как долго…? – голос сорвался, и я попробовала снова. – Как долго я была в отключке?
– Со вчерашней ночи, – ответила мама.
– Со вчерашней…?
– Ты вышла на пробежку, и кто-то пытался… – голос мамы дрогнул. – Пытался…
– Задушить меня, – прошептала я. – Это было позавчера?
Мама кивнула. С момента моего «отлета» прошло меньше сорока восьми часов.
– И я всё это время была без сознания? – спросила я.
Родители синхронно кивнули. Значит, Катрионы в моем теле никогда не было. На меня напали, нашли, привезли в больницу в состоянии комы, приехали родители…
Я резко вскинула голову.
– Нэн. Как Нэн? – Я сглотнула. – Она…? – Еще один тяжелый глоток. – Я опоздала?
Мама отвела взгляд, и я замерла в ожидании страшного ответа.
– Ей осталось недолго, – мягко сказал папа. – Но нет, ты не опоздала.
– Мне нужно к ней. Сейчас же.
***
Мы едем в хоспис. Мама за рулем, потому что мы спешим, а папины навыки вождения «по левой стороне дороги» еще хуже моих. Папа залез на заднее сиденье крошечной арендованной машины, а я была слишком раздавлена, чтобы протестовать.
Моя бабушка жива. Я не опоздала, я смогу попрощаться, и это – сбывшаяся мечта, если бы не одно «но»…
Это означает, что последние шесть месяцев были не более чем коматозным сном. Айла, МакКриди, Элис, Саймон, миссис Уоллес… и Грей. Всего лишь плоды воображения моего спящего мозга. Это единственное объяснение. Я лежала без чувств на больничной койке, пока мозг рассказывал мне эту безумную и чудесную историю.
И ничего из этого не было правдой. Никто из них не существовал на самом деле.
Я не могла удержаться даже за крохотную надежду на то, что действительно переместилась во время, потому что финал доказывал – это был сон. Я была в туннеле, под прицелом миссис Уоллес, и я буквально только что закончила рассказывать ей, как я сюда попала, когда меня снова придушили, и я очутилась в своем времени. Будто мозг почуял, что пора просыпаться, и ему пришлось по-быстрому сворачивать сюжет, закольцевав историю к самому началу.
Мне хотелось свернуться калачиком и рыдать о том, что я потеряла. О том, чего у меня на самом деле никогда не было. Мой мозг просто хотел развлечь меня, пока я спала, а в итоге это ощущалось как предательство. Как те сны, где меня, наконец, переводят в отдел по расследованию тяжких преступлений, или я встречаю потрясающего мужчину, или узнаю, что врачи ошиблись насчет рака у бабушки. Просыпаться после такого – значит тонуть в разочаровании от осознания, что твоя сбывшаяся мечта была всего лишь сном.
Я оглядываюсь назад, ковыряюсь в странностях и твержу себе: «Вот доказательства, что всё это фейк». Надо же, я случайно попала в прогрессивную семью? К людям, с которыми я бы с радостью подружилась? Химик-суфражистка, её брат – судмедэксперт и их друг – полицейский детектив? Этого одного достаточно, чтобы понять: я это выдумала. Попади я в прошлое по-настоящему, я бы оказалась женой какого-нибудь забулдыги, спускающего каждый цент на выпивку, пока я стираю руки в кровь на работе и рожаю ораву вечно вопящих детей.
Я провалилась в викторианскую сказку. Но даже понимая это, я продолжаю чувствовать, что всё было по-настоящему.
Когда мы доезжаем до хосписа, я заталкиваю свое горе поглубже, чтобы разобраться с ним позже. Нэн еще жива. Я провела – по моим ощущениям – полгода, думая, что пропустила её последние дни, но это не так.
Сколько раз я представляла, как иду по этим коридорам, вижу впереди дверь её палаты, ускоряю шаг, понимая, что всё-таки не опоздала.
И тогда я нахожу в себе силы улыбнуться. Я иду по коридору, потом перехожу на быстрый шаг, а затем срываюсь на бег, вызывая смех у папы за спиной. Я влетаю в палату – и она там. Крошечная женщина на огромной кровати в окружении цветов, книг и наполовину пустых коробок конфет.
Я вбегаю, она лежит с закрытыми глазами. Она открывает их – сначала медленно, а затем распахивает широко; её лицо озаряется улыбкой, руки тянутся ко мне.
– Мэллори, – говорит она, и я заливаюсь слезами счастья, бросаясь в её объятия.
Вечер. Я приехала около обеда, и мама заставила меня пойти поужинать с папой. Теперь я вернулась, и мы с отцом выпроводили маму на поздний ужин. Мой отец не из тех, кто откажется от лишней порции еды.
Нэн спала с самого моего возвращения. Я пыталась читать одну из её книг, но не перевернула ни единой страницы. Я из последних сил старалась не думать о Грее и Айле – это забирало всю мою ментальную энергию, словно я пыталась удержать прорывающуюся плотину.
– Что случилось? – негромко спросила Нэн.
Я вздрогнула, отрываясь от притворного чтения, и увидела, что она внимательно за мной наблюдает.
– У тебя отлично получается скрывать свои чувства, как и всегда, – заметила она. – Вы с матерью держите лицо, пока думаете, что на вас никто не смотрит, а потом маска сползает.
Я поднялась и расправила плечи.
– Просто устала, наверное. Хотя и проспала двое суток подряд.
– Тут что-то другое. Что-то, от чего тебе грустно.
Я коснулась пальцем лотка с таблетками у её кровати.
– Хм. Понятия не имею, с чего бы мне грустить.
– Обо мне грустить не стоит. У меня была потрясающая жизнь, и я готова попрощаться. Самое сложное – оставлять других позади. Что еще тебя гложет?
– Я… – я замялась, подбирая слова, а потом выпалила: – Мне снился сон. Пока я была в коме.
Она наклонила голову, изучая меня своими острыми глазами.
– Сон, который тебя расстроил.
Я снова передернула плечами, словно пытаясь стряхнуть с себя меланхолию.
– Это был хороший сон. Странный, причудливый, но хороший. Я думала, что всё это по-настоящему, а оказалось… что нет. И мне трудно с этим смириться. Что само по себе… – я сморщила нос. – Тоже странно и причудливо.
– Что же тебе снилось?
Мои губы тронула мимолетная улыбка.
– Что я провалилась в прошлое, в тело викторианской горничной, работающей на судмедэксперта.
Её глаза блеснули.
– А вот это звучит весело. Расскажешь подробнее?
Я пожала плечом.
– Это был всего лишь сон.
– Значит, расскажешь позже?
– Конечно.
– Как насчет следующего вторника? Сядешь у моей могилы и выложишь всё как есть.
Я сердито на неё посмотрела, но она лишь улыбнулась в ответ. Да, свою любовь к макабрическим шуточкам я определенно унаследовала от Нэн. Её смерть – не та тема, на которую мне хочется шутить, но ведь речь сейчас не о моем комфорте, верно? Эти последние дни – только для неё.
– Расскажи мне сказку, Мэллори Элизабет, – произнесла она. – Сказку о том, как моя внучка провалилась сквозь время. – Она взяла шоколадную конфету из открытой коробки, а затем запила крошечную таблетку обезболивающего глотком воды. – Вот так. Я готова. Развлекай меня.
***
Я успела дойти только до смерти мужа Эннис, когда родители вернулись с ужина. На этом я остановилась. Я не против развлечь бабушку своим странным сном, но обсуждать это с родителями мне совсем не хотелось. К тому же Нэн почти заснула, и пришли медсестры, чтобы дать ей еще одну дозу обезболивающего. Мама осталась с ней, а я вернулась с папой в нашу арендованную квартиру и приняла снотворное, которое прописал врач, без него я бы ни за что не уснула.
Я вернулась в палату Нэн еще до рассвета, отправив маму завтракать с папой. У Нэн была тяжелая ночь. Конец близок, она держится молодцом, но я могу только догадываться, какую боль она терпит. Пару раз она полупроснулась, выглядела растерянной, но тут же снова провалилась в забытье. Она всё еще спала, когда папа повел меня на свой «второй завтрак», но когда я вернулась, Нэн бодрствовала и была на удивлении бодра, она что-то нажимала в своем iPad, пока мама дремала в кресле.
– Веди жену спать, Глен, – сказала она моему отцу. – Чтобы до двух часов дня я её здесь не видела. Это приказ.
Папа улыбнулся, осторожно разбудил маму и вывел её из палаты. Я заняла её место у кровати.
Когда я зевнула, Нэн сурово на меня посмотрела.
– Мне и тебя спать отправить?
Я приподняла огромный стакан из кофейной сети.
– Нет, я в норме. Я не пила капучино уже… – я осеклась и заставила себя улыбнуться. – Ну, три дня, судя по всему. Хотя кажется, что прошли месяцы.
– Насчет твоей истории… Я хочу узнать побольше о твоем друге Дункане Грее.
Я застонала.
– Нэн, он воображаемый друг. Как Ангус, когда мне было пять. Помнишь Ангуса?
– Доктор Дункан Грей, – произнесла она, заставив меня застонать еще громче. – Родился 12 августа 1838 года в Эдинбурге. Сын Ирвайна Грея и его жены Фрэнсис. Посещал Королевскую школу, затем Эдинбургский университет, который окончил со степенью в медицине и хирургии, хотя так и не получил лицензию на практику.
– Потому что он выкопал тело, чтобы подтвердить теорию о причине смерти, – я сделала глоток капучино. – Ты что, собираешься пересказывать мне мои же байки?
– Мэллори, разве ты называла мне его дату рождения? Или школу, в которой он учился? По-моему, ты даже не говорила, какую именно степень он получил, кроме того, что он врач. А уж насчет того, почему ему не дали лицензию – ты точно об этом не упоминала, но теперь я очень хочу послушать эту историю.
Я замерла, оторвавшись от кофе. Я уставилась на неё. Мой мозг этим утром работал туго после вчерашнего снотворного.
Нэн помахала планшетом.
– Здесь не так уж много информации, но даже такому дилетанту в расследованиях, как я, удалось кое-что раскопать.
– Я… я, должно быть, читала о нем где-то. Когда изучала криминалистику.
Она начала читать с экрана:
– Сестры: Айла Баллантайн, химик, и леди Эннис Лесли, которая взяла на себя управление бизнесом мужа после его смерти от отравления от рук… Ну, ты, полагаю, знаешь, кто его убил, хотя мне немного обидно, что я спойлернула себе финал твоей истории.
Я не могла вымолвить ни слова. В горле пересохло, мысли мгновенно испарились.
– Я в чем-то ошиблась? – спросила Нэн.
Я по-прежнему молчала.
– Я зачитала тебе факты, – продолжала она. – Ты веришь, что наткнулась на упоминание о Дункане Грее где-то раньше, а потом вплела его в свой сон, а значит, выдумала все детали. Скажи, что из того, что я прочла, не совпадает?
Я попыталась сосредоточиться.
– Погоди. Там сказано, что его мать звали Фрэнсис Грей. В моем сне она была его приемной матерью.
– Да, в твоей версии отец привез его домой как внебрачного ребенка, и жена вырастила мальчика как своего. Должна сказать, эта миссис Грей мне уже нравится… в отличие от её мужа, которого я бы прокляла до второго круга ада. Но я читаю краткую биографическую заметку о его вкладе в науку, там вряд ли стали бы копаться в тонкостях его происхождения.
Видя, что я всё еще колеблюсь, она добавила:
– Опиши своего Дункана Грея. Как он выглядит?
Запинаясь, я начала выдавать обрывки описания. Она развернула iPad экраном ко мне.
– Вот так?
На экране был Грей. Он был старше, лет сорока с небольшим, с проседью на висках, но это совершенно точно был он. И увидев это фото… я разрыдалась.
Я тут же вскинула руки, в ужасе закрывая лицо от этой внезапной вспышки эмоций.
– Ну что ж, – пробормотала Нэн. – Я всегда говорила твоей матери, что нужен совершенно особенный мужчина, чтобы покорить сердце моей Мэллори. Просто не думала, что ей придется отправиться на сто пятьдесят лет назад, чтобы его найти.
Я вытерла глаза.
– Всё не так…
– Да-да, «всё не так», конечно. Он просто друг, и он лишь одна из причин, почему ты была там счастлива. Ты тонешь в отчаянии не потому, что мужчина, которого ты любишь, – плод твоего воображения. А из-за потери всего сразу. И это правда. Это и Айла Баллантайн, и Хью МакКриди, и Элис, и Саймон, и даже миссис Уоллес. Это тот мир и та жизнь. Но отчасти – это и тот мужчина.
– Я не тону в отчаянии.
Нэн закатила глаза.
– Боже упаси тебя в этом признаться. Или признать, что ты чувствуешь к мужчине. – Она поймала мой взгляд. – К мужчине, который очень даже реален.
– Был реален, – прошептала я. – Сто пятьдесят лет назад. Что там еще написано…
– Ничего. – Она перевернула iPad и прижала его к коленям. – Ты не будешь ничего проверять. Обещай мне.
– Я…
– Я умирающая женщина и имею право на предсмертные обещания. Это будет первое из двух. Ты не станешь ничего искать про Дункана Грея или кого-либо еще, кого ты знала в том мире.
– А второе?
– Сначала согласись на первое.
– Ладно. Ничего искать не буду. Теперь второе обещание?
Она посмотрела мне прямо в глаза и не отводила взгляд; секунды тикали одна за другой, прежде чем она произнесла:
– Что ты вернешься назад.
ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ
Последний час я провела в спорах с умирающей бабушкой, которая хотела, чтобы после её ухода я отправилась назад во времени. Мне не стоило спорить. Нужно было просто сказать: «Да, Нэн, как скажешь, Нэн». Но я бы никогда не позволила себе снисходительно давать предсмертное обещание, которое не смогу сдержать.
– Ладно, – сказала она наконец, обессиленно откинувшись на подушку. – Давай так: ты попробуешь вернуться. Получится или нет, возможно, решать не тебе. Но ты попытаешься.
Я всплеснула руками:
– Я даже не знаю, с чего начать!
– Мы над этим поработаем. Мне сегодня приснился сон… – Её голос затих. – Дай мне еще подумать. А пока пообещай, что попробуешь вернуться.
– В девятнадцатый век? Туда, где даже не знают, что такое ботулизм? Или пенициллин?
Её губы дрогнули:
– Это и впрямь твоя главная забота?
– О, у меня вагон забот. Это чертовски пугающе, Нэн.
– Но тебе там нравилось. – Она посмотрела мне прямо в глаза. – Ты нашла там свое место. Место, где тебе бросали вызов, и где ты была счастлива в окружении людей, которые радовали тебя, даже если их приходилось палкой заставлять мыть руки после вскрытия трупов.
Я промолчала, и она позволила тишине затянуться.
– Я никогда не брошу маму и папу, – прошептала я. – Представляешь? Мама теряет тебя, а тут еще и я исчезаю? Её единственный ребенок?
– Они уже думали, что потеряли тебя, Мэллори, – мягко произнесла она. – Врачи верили, что ты никогда не придешь в себя.
– И теперь мы скажем им, что я хочу уйти навсегда?
– Они любят тебя. Любят так сильно, что хотят лишь того, что хочешь ты. Того, что сделает тебя счастливой, какой бы ценой это им ни обошлось. – Она помолчала. – Могу я поговорить с ними?
– Нет, – отрезала я. – Я вернулась туда, где должна быть, где я хочу быть, и я никуда не уйду.
***
Нэн угасала на глазах. Мама постоянно о чем-то шепталась с врачами – в разговоры, к которым меня не допускали. Обсуждали, как ускорить неизбежное? Я знала, что Нэн рассматривала вариант эвтаназии, но когда финал наступил, всё произошло слишком быстро.
Не поздно ли что-то предпринять? Юридически – поздно… но не поздно ли для милосердия? Понятия не имею, какие здесь законы. Знаю только, что мне не нужно подслушивать, чтобы понять, о чем идет речь. И пока маленькая девочка внутри меня вопила, что хочет провести с Нэн каждую последнюю секунду, взрослая женщина соглашалась: если конец наступит быстрее, пока она еще в сознании и боль под контролем – это и будет высшим проявлением милосердия.
Мы с Нэн разговаривали, когда она приходила в себя. Она хотела знать больше о моей жизни в 1869 году. Больше не заикалась о моем уходе. Просто хотела слушать, и если это помогало ей отвлечься в последние дни – и давало нам общий последний секрет, – то это было величайшим благословением, о котором я могла просить.
