Текст книги "Нежеланный брак, или уроки любви для герцога (СИ)"

Автор книги: Кати Владмар

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 23 страниц)

Глава 13. Начало занятий

В гостевой библиотеке мне удалось найти несколько чистых листов, очевидно забытых кем-то из прежних гостей между страницами книг. Находка оказалась как нельзя кстати – я провела все утро, готовя карточки для занятий с Грейс. На плотной бумаге я старательно выводила буквы. Рядом рисовала предметы, начинающиеся с этой буквы: «А» – апельсин, «Б» – булавка, «В» – веер… Грейс предстояло не только выучить алфавит, но и научиться соотносить буквы со звуками в словах. Найденных листов было немного, и я старалась использовать каждый бережно, расчерчивая его на несколько частей.

Грейс оказалась способной ученицей. Она схватывала всё на лету и занималась с таким рвением, что порой мне приходилось напоминать ей об основных обязанностях. Каждый день после обеда, закончив с уборкой, она прибегала в мою комнату, глаза ее горели от предвкушения новых знаний.

За время занятий неуловимо менялись и наши с горничной отношения. Поначалу робкая и немногословная, Грейс постепенно начала делиться историями из своей жизни. Я узнала о её младших братьях и сестрах, о матери, которая мечтала открыть собственное ателье, о том, как они с отцом когда-то жили в маленьком домике с огородом, пока болезнь не заставила их перебраться в город.

– Мама говорит, что грамота – это как ключ, – сказала однажды Грейс, старательно выводя буквы. – Открываешь им дверь, а за ней – целый мир.

Я смотрела, как она склонилась над листом бумаги, закусив от усердия губу, и думала о том, что, возможно, впервые за время пребывания в этом доме чувствую себя по-настоящему нужной. Не просто герцогиней Бельмонт, запертой в клетке из условностей и приличий, а человеком, способным изменить чью-то жизнь к лучшему.

В один из дней мы как раз закончили повторять уже выученные буквы, и я показывала Грейс, как они складываются в простые слова, когда дверь неожиданно открылась. На пороге стоял герцог.

– Ваша светлость! – Грейс вскочила, рассыпав карточки по столу.

– Сидите, – он небрежно махнул рукой и прошел в комнату. На его лице мелькнуло удивление, быстро сменившееся привычной маской сдержанности. – Так вы действительно… занимаетесь?

В его голосе явно слышалось недоверие. Я поняла, что он, должно быть, счел мою затею мимолетной прихотью, которая пройдет через пару дней. Очевидно, вид аккуратно разложенных карточек и сосредоточенной Грейс никак не вписывался в его представления о моих намерениях.

Герцог подошел ближе, с неожиданным интересом разглядывая разложенные на столе материалы. Он взял одну из карточек, внимательно её изучая. Провел пальцем по аккуратно выведенным буквам, задержался взглядом на рисунке.

– Любопытный метод, – произнес он наконец. – Напоминает то, как сестра училась читать. У неё были специальные книги с картинками…

Я заметила, как его взгляд скользнул по стопке исписанных листов, по старательно выведенным Грейс буквам.

– А вы, я смотрю, прилежная ученица, – неожиданно обратился он к девушке. В его голосе прозвучало что-то похожее на одобрение.

Грейс, все еще смущенная его внезапным появлением, зарделась, но в глазах ее мелькнула гордость.

– Я… я уже могу написать своё имя, ваша светлость, – она потянулась к стопке листов и достала один, исписанный неровными строчками. – Вот, смотрите.

Герцог взял протянутый лист, и я невольно затаила дыхание. Почерк Грейс все еще был неуверенным, буквы получались чуть угловатыми, но она действительно старалась.

– Неплохо, – кивнул он, внимательно изучая написанное. – Очень неплохо для начала.

Похвала, казалось, придала Грейс смелости.

– Миледи говорит, что если я буду так же усердно заниматься, то скоро смогу читать книги, совсем как… – она осеклась, явно смутившись собственной дерзости, и закончила почти шепотом: – Как ее светлость.

Герцог поднял бровь, но вместо ожидаемого недовольства в его взгляде промелькнуло что-то похожее на интерес. Он неторопливо подошел к окну, где на широком подоконнике лежала раскрытая книга – та самая, что я читала по вечерам. Солнечный свет падал на пожелтевшие страницы, подчеркивая мелкий, убористый шрифт.

– «Путешествие за южные моря»? – он взял книгу в руки, провел пальцем по кожаному корешку.

Прислонившись к подоконнику, герцог начал перелистывать страницы, иногда останавливаясь и пробегая глазами по строчкам. Его длинные пальцы рассеянно поглаживали уголок страницы.

– Для начального чтения это, пожалуй, сложновато, – произнес он наконец, возвращаясь к тексту. – Вот, посмотрите: «барометрический минимум», «экваториальное течение», «пеленгация по звездам»… Здесь каждое второе слово требует отдельного объяснения…

Он перевернул еще несколько страниц, хмыкнул, наткнувшись на особенно длинный абзац.

– А вот здесь описание шторма занимает целых три страницы. Боюсь, для человека, только начинающего читать, такой текст покажется непреодолимой преградой.

Я заметила, как Грейс, услышав сложные термины, растерянно моргнула. Её недавний энтузиазм заметно угас – должно быть, обилие незнакомых слов напугало ее.

Герцог тоже это заметил. Он помолчал, постукивая пальцем по обложке книги, словно что-то обдумывая.

– Знаете, – произнес он наконец, закрывая том, – я, кажется, знаю, что будет лучше. Те книги, по которым училась Софи, с понятными историями и крупными буквами… – он снова побарабанил пальцами по обложке. – Да, пожалуй, именно то, что нужно. Велю Джонсону их разыскать.

Лицо Грейс просветлело, а в глазах снова появился огонек надежды.

Он впервые заговорил о сестре при мне, и я, помедлив секунду, решилась спросить.

– Как сейчас чувствует себя леди Софи? – я постаралась, чтобы мой голос звучал мягко и ненавязчиво.

Герцог резко поднял голову, и я заметила, как его взгляд на мгновение стал острым, настороженным. Впрочем, он быстро справился с собой.

– Сейчас, когда потеплело, ей немного лучше, – ответил он после короткой паузы. В его голосе появились сдержанные, официальные нотки. – Благодарю за беспокойство.

Герцог аккуратно вернул книгу на подоконник, выровняв шелковую ленту-закладку точно по корешку. Этот простой жест неуловимо напомнил мне о десятках других: о том, как он поправляет манжеты, идеально раскладывает документы и письменные принадлежности на столе, требует абсолютного порядка во всем, что его окружает.

– Не буду мешать вашим занятиям, – произнес он, направляясь к двери. – Джонсон принесет книги завтра утром.

Когда шаги герцога стихли в коридоре, Грейс неожиданно произнесла.

– Его светлость так переживает…

– Переживает? – я удивленно посмотрела на неё. Лично я не заметила ничего особенного.

Впрочем, что я знала о его обычном поведении? Собранный и сдержанный, он двигался по комнате с той же уверенной грацией, что и всегда. Каждый жест выверен, каждое слово обдумано. Даже то, как он держал книгу, как поправлял закладку: во всем чувствовалась его обычная педантичность.

Я вспомнила, как он осматривал карточки с буквами: внимательно, методично, словно изучал важный документ. Как чуть заметно нахмурился, увидев неровный край одного из листов. Как выровнял стопку бумаг на столе одним точным движением. Ничего необычного: просто герцог, как и всегда, стремящийся к порядку и совершенству во всем, что его окружает.

Кто бы мог подумать, что за этой безупречной маской скрывается что-то ещё? Что-то настолько личное, что даже прислуга говорит об этом шепотом.

Еще меня поразило не столько замечание Грейс, сколько тон, которым оно было сказано – в нем слышалось искреннее сочувствие. Это было так непохоже на то, что я видела в доме Розали. Там слуги были словно тени: бесшумные, незаметные, занятые только исполнением своих обязанностей. Никто из них не осмелился бы даже подумать о том, что происходит в душе хозяев.

Я вспомнила, как однажды горничная леди Уилмор разрыдалась прямо во время утреннего одевания: ее мать была при смерти. «Если ты не можешь держать себя в руках, будь добра, найди другое место,» – только и сказала тогда леди Уилмор. К вечеру горничной уже не было в доме.

А здесь… Здесь все было иначе. И дело было не только в Грейс. Я вспомнила, как герцог говорил о ее успехах в учебе – в его голосе звучало неподдельное одобрение. Он мог бы просто кивнуть или вовсе проигнорировать ее старания, но вместо этого внимательно изучил написанное, нашел повод для похвалы. Более того, сам предложил книги, которые могли бы ей помочь.

Грейс придвинулась ближе и понизила голос почти до шепота.

– На прошлой неделе к леди Софи приезжал врач из столицы. Говорят… – она на мгновение замялась, словно сомневаясь, стоит ли продолжать. – Говорят, он настаивал на том, чтобы перевезти её в какое-то специальное лечебное заведение. Для более серьезного лечения.

– И что же герцог? – я невольно подалась вперед.

– Отказался наотрез, – Грейс покачала головой. – Марта – экономка, служившая здесь еще при старом герцоге, рассказывала… Покойная герцогиня, их матушка, умерла в похожем месте. С тех пор его светлость и слышать не хочет о том, чтобы отправить куда-то леди Софи.

Глава 14. Мечты и запреты

Слуга принес книги рано утром: аккуратно перевязанную стопку в плотной бумаге. Развернув сверток, я с интересом принялась изучать учебники. Они разительно отличались от тех, с которыми я привыкла работать в школе: никаких четких блоков с заданиями разного уровня сложности, никакой системы «от простого к сложному», никаких специальных упражнений для развития фонематического слуха.

Первая книга, облаченная в мягкую кожаную обложку с золотым тиснением, называлась «Азбука для юных леди и джентльменов». На форзаце виднелась изящная надпись чернилами: «Софи Бельмонт, 5 лет».

Я осторожно перевернула первую страницу и невольно улыбнулась. Все буквы здесь представали как небольшое произведение искусства: «А» красовалась на алом яблоке, которое держала изящная дама в бальном платье, «Б» пряталась в букете белых роз, «В» вилась виноградной лозой по беседке. Конечно, современные буквари тоже используют картинки-ассоциации, но там все намного лаконичнее: яблоко, белка, ворона… А здесь каждая иллюстрация превращалась в целую историю.

Между страницами я то и дело находила засушенные цветы и листья, аккуратно заложенные промокательной бумагой. На полях встречались карандашные пометки: то звездочка около особенно понравившейся картинки, то неумело нарисованный цветок. Я невольно вспомнила, как мои ученики тоже любили рисовать на полях прописей, и как порой приходилось делать им замечания. А ведь, возможно, эти рисунки – часть естественного процесса освоения письма, попытка руки привыкнуть к движениям карандаша…

Вторая книга, «Первые истории для чтения», заставила меня задуматься о построении программы обучения. В современных учебниках тексты подбираются по принципу постепенного усложнения слоговой структуры: сначала простые открытые слоги, потом закрытые, затем стечение согласных… Здесь же истории, казалось, подбирались исключительно по содержанию: о благородных поступках, о дружбе, о важности быть внимательным к другим.

«Интересно, – подумала я, разглядывая витиеватые буквы, – как бы отреагировали мои коллеги на такой подход?» Методика, построенная на красоте и эмоциональной вовлеченности вместо строгой системы… И все же что-то в этом было. Ведь чтение – это не только техника складывания букв в слоги. Это ещё и радость от красивой истории, и удовольствие от самого процесса.

В третьей книге обнаружились прописи с заданиями для письма. Каждая страница представляла собой маленькое произведение искусства: буквы были вплетены в узоры из цветов и лент, образовывали затейливые орнаменты. «Слишком вычурно для Грейс, – подумала я, – ей нужно научиться простому, четкому письму. Но сам принцип перехода от простых элементов к сложным…»

Я достала чистый лист бумаги и начала набрасывать план занятий. Нужно было найти правильный подход – Грейс хоть и юна, но её не увлекут истории про кукол и бальные платья. В свои шестнадцать она больше интересуется практическими вещами.

Вместо изящных дам с веерами я могла использовать то, что ближе к её миру: кухонная утварь, швейные принадлежности, названия тканей… В конце концов, она помогает матери с шитьем и явно гордится этим умением. А истории для чтения… Я задумчиво перелистнула страницы сборника. Некоторые из них вполне подойдут – про честный труд, про то, как важно не сдаваться перед трудностями. Такие вещи находят отклик в любом возрасте, особенно когда сама жизнь уже научила их ценить.

Мой взгляд снова упал на детские пометки на полях. Интересно, поможет ли Грейс такой же творческий подход? В конце концов, взрослые тоже учатся лучше, когда процесс обучения затрагивает не только разум, но и чувства. Может быть, позволить ей тоже делать свои пометки, зарисовки, закладывать странички с важными словами?

В голове постепенно складывалась система. Утром мы могли бы заниматься письмом – когда руки еще не устали от работы. После обеда – чтением простых текстов. А вечером, когда дневные обязанности выполнены, можно практиковаться в написании тех слов, которые особенно нужны ей для работы.

Я уже представляла, как покажу Грейс эти книги. Нужно будет обязательно объяснить, что они – не просто старые детские учебники, а часть проверенной временем системы обучения. В конце концов, если по ним училась сестра герцога…

На дне свертка обнаружились еще книги – сборник сказок в тисненом переплете и несколько томов потоньше, с более сложными историями. А под ними – альбом для рисования в простой кожаной обложке, потертой по краям.

Первые страницы были заполнены цветами: розы, лилии, анютины глазки… Некоторые совсем простые, детские, с пятью острыми лепестками, другие – более сложные, с тщательно прорисованными тенями и оттенками. Я вспомнила слова Винса о том, как юная леди Софи могла часами разглядывать цветы в саду и плести из них венки. Но эти рисунки… Неужели она делала их по памяти?

Постепенно среди цветов начали появляться другие рисунки. Вот высокий мужчина в парадном камзоле – несомненно, герцог, хотя и изображенный с той особой детской манерой, где главное внимание уделяется деталям костюма, а черты лица намечены лишь несколькими штрихами. Но даже в этом наброске угадывалась его характерная прямая осанка. На следующей странице – служанка, склонившаяся над шитьем.

А потом я увидела её – женщину в темном платье, сидящую на садовой скамье. Рисунок был выполнен более уверенной рукой, чем предыдущие, но бумага казалась странно шершавой и волнистой, как будто на нее когда-то пролили воду. Или… упали слезы? Я всмотрелась внимательнее: спокойное лицо с легкой полуулыбкой, волосы, собранные в простой пучок, в руках – книга. Должно быть, это была их мать, Катарина Бельмонт.

Я осторожно провела пальцем по деформированной бумаге. Следующие страницы были пусты, если не считать нескольких незаконченных набросков в углах. Словно художница внезапно потеряла интерес к творчеству… или ее здоровье настолько ухудшилось, что она уже не могла продолжать рисовать.

От тягостных мыслей в груди стало тесно. Я отложила альбом и вышла на балкон. Лето уже потихоньку вступало в свои права, хотя по-настоящему жаркие дни еще не наступили. В саду пахло свежескошенной травой и цветущей сиренью. Я сделала глубокий вдох, пытаясь прогнать неприятное чувство.

И тут я услышала это – надсадный, глухой кашель, доносившийся из западного крыла дома. Там располагались основные герцогские покои, куда мне не было хода.

Кашель явно принадлежал ребенку. Софи. Это должна была быть она.

Приступ длился долго, словно девочка никак не могла остановиться. Я стиснула перила, борясь с желанием что-то сделать. Нельзя вмешиваться. Герцог не одобрит. Он ясно дал понять, что всё, что касается его сестры – не моё дело.

Кашель перешел в судорожные всхлипы.

«Это – не твоя забота, – твердил внутренний голос. – У девочки наверняка есть няня, лекарь… К тому же, тебе запрещено бывать в той части замка».

Новый приступ кашля, еще более мучительный. Всхлипы превратились в рыдания.

По спине побежал холодок, я знала, что навлекаю на себя неприятности, но не могла просто делать вид, что ничего не происходит.

Развернувшись, я быстро направилась к двери. Нужно хотя бы узнать, не требуется ли помощь. Если там есть кто-то из слуг, я просто уйду. В конце концов, я всего лишь проявляю участие к сестре мужа. Что в этом плохого?

Как выяснилось позже, в понимании герцога: абсолютно всё.

Глава 15. Софи

Я ожидала увидеть разницу между западным крылом и той частью дома, куда меня поселил герцог, но контраст оказался разительным. Вместо пыльных поверхностей и тусклых зеркал здесь были начищенные до блеска канделябры, свежие цветы в вазах, идеально натертый паркет. В воздухе пахло лавандой и воском для полировки: ни намека на затхлость заброшенных комнат восточного крыла, где мы с Грейс провели многие часы, пытаясь придать помещениям хоть сколько-нибудь жилой вид.

Впрочем, сейчас было не до этого.

Кашель раздавался где-то наверху. Я поднялась по широкой лестнице, стараясь ступать как можно тише. Звук то замолкал, то возобновлялся с новой силой, словно направляя меня. Второй этаж, потом длинный коридор с рядом высоких дверей.

В коридорах было пусто – и это одновременно радовало и тревожило. С одной стороны, не придется объяснять, зачем я здесь, в той части дома, куда герцог строго-настрого запретил мне появляться. С другой… Почему никого нет рядом, когда девочке так нужна помощь? Обычно в этот час дом полон звуков: скрип половиц под ногами прислуги, звон посуды, приглушенные голоса… Но сейчас стояла почти звенящая тишина, нарушаемая только мучительным кашлем и всхлипываниями.

Я прошла мимо нескольких дверей, пока не остановилась перед той, из-за которой явственно доносились звуки. Тяжелая, дубовая, с изящной бронзовой ручкой, начищенной до блеска. Кашель за ней звучал так близко, что сердце сжалось от жалости.

Первое, что я почувствовала, войдя в комнату – духоту. Тяжелый, застоявшийся воздух, пропитанный запахом лекарств. Все окна были плотно закрыты, шторы задернуты.

В полумраке я едва смогла разглядеть девочку, сидящую на огромной кровати. Она буквально тонула в перинах и одеялах, её маленькая фигурка казалась особенно хрупкой среди тяжелых складок роскошных тканей. Рядом на столике я заметила рассыпанные порошки и опрокинутый пузырек с какой-то темной жидкостью – похоже, сиделка в панике пыталась дать ей лекарства, но они не помогли.

Не раздумывая, я бросилась к окну и распахнула его. В комнату хлынул свежий утренний воздух.

– Так будет легче дышать, – я быстро подошла к кровати. – Давай-ка сядем по-другому.

Я помогла Софи выбраться из нагромождения подушек и одеял. Её ночная рубашка промокла от пота, а тугой воротник явно затруднял дыхание.

– Сейчас расстегну это, – мои пальцы быстро справились с пуговицами. – А теперь наклонись немного вперед… вот так.

Я помогла ей принять правильное положение – слегка наклонившись, опираясь на руки.

– Я знаю, страшно, когда тяжело дышать, – проговорила я спокойно, заметив панику в её глазах. – Но мы справимся. Сейчас будем дышать особенным способом.

Я села рядом, чтобы она могла видеть мое лицо, стараясь держаться так, чтобы не нависать над ней – напуганному ребенку важно чувствовать пространство вокруг себя.

– Смотри, как я это делаю, – мой голос звучал мягко, но уверенно. – Сложи губы, будто хочешь свистнуть или подуть на горячий чай. Вот так… – я показала, как именно. – Теперь медленно выдыхай через них. Выдох должен быть длиннее вдоха.

Софи попыталась повторить, но закашлялась. В её глазах снова мелькнул испуг – должно быть, она боялась, что приступ станет еще мучительнее.

– Ничего страшного, – я успокаивающе улыбнулась. – Это с первого раза редко получается. Попробуем еще раз.

Я осторожно взяла ее ладонь и положила себе на живот.

– Чувствуешь, как движется? Вдох – живот поднимается, будто внутри надувается шарик. Выдох – медленно опускается. Давай вместе. Можешь закрыть глаза, так легче сосредоточиться.

Я видела, как постепенно расслабляются ее плечи, как дыхание становится более ровным. Мы сидели так несколько минут, просто дыша, и я чувствовала, как ее маленькая ладошка согревается в моей руке.

Постепенно ее дыхание начало выравниваться. Кашель становился реже, а потом совсем прекратился. Софи устало откинулась на подушки и внимательно посмотрела на меня.

– Вы – Розали, жена Родерика?

Голос был слабым, но в нем слышалось любопытство.

– Да, – я мягко улыбнулась.

Я невольно замерла, изучая ее лицо с неменьшим интересом. Передо мной словно было отражение герцога, только более юное и хрупкое: те же темные волосы, те же бездонные серые глаза. Несмотря на болезненную бледность и худобу, она была удивительно красивой девочкой. Точеные черты лица смягчались какой-то особенной, почти эфемерной нежностью.

– Почему вы не приходили раньше? – спросила она.

Вопрос застал меня врасплох. Я замешкалась, подбирая слова.

– Родерик сказал, что ты болеешь… Не хотел лишний раз тебя беспокоить.

– Родерик слишком меня оберегает, – в её голосе послышалась горечь. – Даже в сад не пускает. Говорит, там слишком сыро и ветрено.

– Ты, должно быть, очень любишь цветы, – сказала я. – Судя по рисункам.

– Рисункам? – Софи удивленно приподняла брови. – Вы видели мои рисунки? Родерик показывал?

Я не успела ответить – в коридоре послышались торопливые шаги и взволнованные голоса. Дверь распахнулась, и на пороге появился герцог – встревоженный, с растрепанными волосами, словно бежал через весь дом. За его спиной маячила запыхавшаяся сиделка, ее чепец сбился набок.

Увидев меня рядом с сестрой, герцог на мгновение застыл. Его взгляд метнулся к открытому окну, затем вернулся ко мне, и я буквально увидела, как его лицо темнеет от ярости. Желваки вздулись на скулах, пальцы сжались в кулаки с такой силой, что побелели костяшки.

– Ваша светлость! – сиделка, не заметив, что герцог остановился, чуть не налетела на него. – Я не знала, что делать! Ничего не помогало, она не могла дышать, я дала ей микстуру, но она только…

Женщина суетливо протиснулась мимо застывшего в дверях герцога, продолжая причитать.

– Приступ не прекращался, я пыталась дать порошки, но она так кашляла… Я побежала за вами, я…

Она осеклась на полуслове, только сейчас осознав, что в комнате что-то изменилось. Её растерянный взгляд заметался между спокойно сидящей на кровати Софи и мной.

– Но как… – пролепетала она, поправляя сбившийся чепец. – Когда я уходила, она…

Герцог медленно пересек комнату, словно хищник, готовый к атаке. От его растерянности не осталось и следа: каждое движение было наполнено холодной, с трудом сдерживаемой яростью.

– Родерик! – в голосе Софи прозвучала воодушевление. – Мне уже гораздо лучше. Леди Розали научила меня, как правильно дышать, когда…

Но брат, казалось, не слышал её. Его взгляд был прикован ко мне, и от этого все внутри похолодело. Я осторожно разжала пальцы, выпуская ладонь девочки, и поднялась с кровати. Нужно вести себя естественно, чтобы не напугать Софи и не спровоцировать новый приступ.

Герцог был уже совсем близко.

Его рука до боли стиснула мое запястье, а голос прозвучал так тихо, что только я могла его слышать.

– Прочь! Немедленно.

– Родерик? – в голосе Софи появились растерянные нотки. – Что-то не так?

– Все нормально, не переживай, – он обернулся к сестре, и его голос прозвучал почти спокойно. – Я скоро вернусь.

Но пальцы, сомкнувшиеся на моем запястье, только усилили хватку, когда он потащил меня к двери. Перед тем, как оказаться в коридоре, я бросила быстрый взгляд на девочку, ее глаза были широко распахнуты, а на лице застыло недоумение.

За дверью герцог резко развернул меня к себе. В полумраке коридора его фигура нависла надо мной подобно грозовой туче, готовой разразиться бурей. Глаза казались почти черными от ярости, а лицо застыло в маске холодной, едва сдерживаемой ненависти.

– Как вы посмели? – его голос был тихим, но от этого еще более пугающим. – Вы поплатитесь за это. Обещаю.

– Я только хотела…

– Убирайтесь! – оборвал он. – В свою комнату. Сейчас же. И не смейте выходить, пока я не приду.

В его тоне было что-то такое, от чего у меня по спине пробежали мурашки. Не крик, не угроза физической расправы – но абсолютная уверенность в своей власти надо мной.

Он разжал пальцы, и я, не дожидаясь новых приказаний, бросилась прочь. Завернув за угол, я перешла на шаг – надо же, как быстро я усвоила, что герцогине, пусть даже опальной, не пристало носиться по коридорам подобно перепуганной горничной. С губ сорвался нервный смешок, несмотря на всю серьезность положения.

В своей комнате я опустилась в кресло, чувствуя, как дрожат колени. Гнев герцога пугал, но еще больше угнетало осознание собственной беспомощности. Сколько можно жить подобным образом, подчиняясь чужим прихотям и порядкам?

За окном шелестели деревья, где-то вдалеке слышался цокот копыт: жизнь текла своим чередом. А я сидела здесь, в комнате, которую наивно пыталась превратить в пусть и временный, но дом. Как глупо было надеяться, что этот уголок действительно станет моим. Теперь же я, словно нашкодившая шавка, сижу и жду наказания от своего хозяина.

Но что я могу сделать? У меня нет ни денег, ни связей. Я даже не знаю законов этого мира, не понимаю, как здесь живут женщины за пределами поместья. Смогу ли я найти работу? Где искать жилье? Как защитить себя?

Нужно быть умнее. Нельзя начинать действовать, тщательно не разобравшись в ситуации. Сначала необходимо узнать больше о правилах и возможностях. А пока… пока придется играть роль послушной жены. По крайней мере, внешне.

Но в данный момент это не самая главная проблема, в первую очередь я должна пережить то, что неминуемо ждет впереди. Герцог не из тех, кто быстро остывает, и на этот раз он явно не ограничится простым запретом выходить из комнаты.

А что если… Меня пронзила пугающая мысль: применяют ли в этом мире физические наказания к непослушным женам? Наверняка да, судя по тому, как мало прав здесь у слабого пола.

За дверью послышался скрип паркета. Я резко выпрямилась в кресле, стиснув резные подлокотники холодными пальцами.