Текст книги "Собрание сочинений. Том 10"

Автор книги: Карл Генрих Маркс

Соавторы: Фридрих Энгельс
сообщить о нарушении

Текущая страница: 32 (всего у книги 58 страниц)

Нужно ли напоминать читателям, что пока русские не могли сосредоточить в княжествах превосходящих сил, английское правительство запретило Омер-паше использовать численный перевес его армии и плоды его первых побед? Что же еще было сделано английскими войсками?

«Сколько фунтов стерлингов было затрачено Россией на сооружение линии фортов вдоль черкесского побережья? И в течение одной короткой кампании все эти сильные крепости, сковывавшие Черкесию как цепи, за исключением одного форта перешли в руки англичан или их союзников».

Воронцов! Воронцов! Разве ты забыл, что когда в начале сессии тебе советовали взять эти форты, ты отказался это сделать, предоставив, таким образом, русским возможность перевести гарнизоны этих фортов в Севастополь? Ты взял лишь те форты, которые русские сами захотели оставить, и единственное «исключение», которое не было ни разрушено, ни взято и даже не подверглось нападению, это как раз тот единственный форт, который стоил того, чтобы его взять, и который русские считали заслуживающим того, чтоб его удержать, это единственный форт, открывающий сообщение с черкесами, – Анапа.

Пошлая болтовня г-на Герберта достигла своего апогея, когда он заявил, будто в славной обороне Силистрии, которую Англия не только сама не поддержала, но и не позволила Омер-паше поддержать, Англия участвовала, так как в числе убитых был один молодой человек по имени капитан Батлер. Об оставшемся в живых лейтенанте Несмите, конечно, не было сказано ни слова. Должен сказать, что капитан Батлер отправился в Силистрию только после того, как правительство отказалось послать его туда, и маршал Герберт тем более имеет все основания одобрить его образ действий. Что касается лейтенанта Несмита, то он относится к тому сорту людей, которому предстояло вскоре быть изгнанным из английского лагеря, и он отправился в Силистрию в качестве военного корреспондента.

Поскольку лорд Дадли Стюарт напал на правительство за то, что оно не приобрело паровых судов, с осадкой не более трех футов и оснащенных одним-двумя тяжелыми орудиями, адмирал Беркли, говоривший после генерала Герберта, просил благородного лорда «научить инспектора кораблестроения, как строить такие суда». Таков был ответ отважного адмирала из вигов на вопрос, сможет ли адмиралтейство снарядить флот для операций в Балтийском море, не обеспечив сооружения большого числа канонерских лодок. Храбрый Беркли и его ученый инспектор кораблестроения лучше бы обратились за инструкциями в шведское и русское адмиралтейства, чем искать совета у бедного осмеянного лорда Дадли Стюарта.

Не будем останавливаться больше на защите британского командования элегантным Гербертом и отважным Беркли и перейдем к откровениям, выболтанным тем же Беркли. Если накануне вечером маленький Джонни проколол севастопольский мыльный пузырь, то в этот день лопнул кронштадтский мыльный пузырь в результате выступления Беркли. Поскольку вся борьба в Дунайских княжествах будет вестись исключительно австрийцами, то для «сильнейших армии и флота, какие только были когда-либо снаряжены и посланы какой-либо страной», с их винтовыми пароходами, пушками Пексана и прочими чудовищами разрушительной силы не остается поля деятельности. Из письма доблестного командующего балтийским флотом [адмирала Чарлза Нейпира. Ред.] доблестный Беркли приводит такую фразу:

«Я не смог ничего предпринять с этим сильным флотом, так как всякое нападение на Кронштадт или Свеаборг означало бы верную гибель».

Но мало того. Доблестный Беркли, упиваясь мыслью о том, чего не мог сделать этот сильнейший флот, продолжает лепетать:

«Адмирал Чадс, более чем кто бы то ни было обладающий обширными научными знаниями, также писал об этом следующее: после двухдневного наблюдения с маяка и подробного осмотра фортов и судов я убедился, что форты слишком массивны для нашей судовой артиллерии. Это – огромные глыбы гранита. О возможности нападения на неприятельские суда там, где они стоят, нечего и думать».

Относительно Нейпира бравый Беркли делает такое заключение:

«Никогда еще ни одному британскому офицеру не была так предоставлена carte blanche [буквально: «чистый бланк», здесь – «свобода действий». Ред.] по части военных операций. Правительство не только не связывало ему рук, но, напротив, всячески поощряло его в продвижении вперед» – из Бомарсунда в Кронштадт и из Кронштадта в Бомарсунд.

На замечание тори г-на Хилдьярда, что «еще ни разу за всю свою жизнь он не слышал, чтобы так все разбалтывали», что Беркли говорил как явный агент России и что все хвастливые разглагольствования о Кронштадте тем не менее имели его молчаливое одобрение, храбрый Беркли взял частично свои нескромные сообщения назад, заявив, что Нейпир имел ввиду только свое нынешнее положение, когда он располагает только судами и не имеет поддержки сухопутных сил. О том, что без сухопутных войск и без союза с Швецией ничего нельзя добиться в Балтийском море, я твержу с тех пор, как Нейпир покинул английские берега, и это мнение разделяют все научно мыслящие военные.

Теперь перейду к последнему пункту этих незабываемых дебатов, к высокомерным заявлениям лорда Джона Рассела. Добившись своего чека на три миллиона, он стал таким же бесстыдным, каким он был стыдливым двадцатью часами раньше, когда извивался под ударами сарказма Дизраэли.

«Он отнюдь не считал необходимым вдаваться в дальнейшие разъяснения относительно сделанных им вчера вечером заявлений». По поводу «досадных разногласий», которые кое-кто пытается создать между Абердином и его коллегами, он скажет:

«Что касается общих мероприятий в отношении войны, эти мероприятия обсуждались изо дня в день теми советниками ее величества, которые составляют так называемый кабинет, и ответственность за вынесенные решения несут перед парламентом и страной в равной мере как лорд Абердин, так и все его коллеги по кабинету».

Он решился даже, не подвергаясь, впрочем, никакому риску, сказать палате:

«Если нас считают достойными быть министрами королевы, то мы должны обладать правом по своему усмотрению созывать или не созывать парламент; если же нас считают недостойными пользоваться этим правом, значит мы тем более не можем оставаться министрами».

Побывав на заседаниях английского парламента в понедельник и во вторник, я понял, насколько заблуждался в 1848 г., когда в «Neue Rheinische Zeitung» клеймил берлинское и франкфуртское Национальные собрания, как самые жалкие проявления парламентской жизни[195]195
  См. статьи Маркса и Энгельса, опубликованные в 5 и 6 томах настоящего издания.


[Закрыть].

Вашим читателям будет интересно сопоставить с декларациями британского шурина Воронцова, с плоским хвастовством Рассела и рыканием передовых статей «Times» следующие выдержки из последнего сообщения корреспондента «Times» в британском лагере в Варне, 13 июля:

«Вчера вечером все были убеждены, что скоро будет заключен мир, поскольку сообщалось, будто с генералом Брауном обедал австрийский посланник, а этот посланник едет из Шумлы, где он имел длительные переговоры с Омер-пашой, в Варну, где он будет совещаться с лордом Рагланом и маршалом Сент-Арно. Сообщалось, будто герцог Кембриджский заявил, что кавалерия вернется в Англию к ноябрю, а пехота к маю. Положительно нельзя сказать, находимся ли мы в состоянии воины и союзные армии действительно являются воюющей стороной, или же они только совершали видимость военных действий с момента своей высадки в Турции. Наши парады, смотры, учения и ревизии носят такой: же безобидный характер, как если бы они происходили в Сатори и Чобеме, и все наши операции на суше ограничиваются: первая – разведывательной экскурсией лорда Кардигана, вторая – посылкой нескольких инженеров и саперов в Силистрию и Рущук, третья – отправкой туда же нескольких французских понтонеров, четвертая – посылкой еще одной группы саперов и 150 матросов в Рущук для сооружения моста между одним берегом и островами и далее до другого берега».

В Англии нет Бастилии, но есть больницы для умалишенных, в которые можно на основе lettre de cachet просто заключить любого человека, неугодного королевскому двору или мешающего уладить какие-нибудь семейные дела. Во время дебатов, происходивших в среду по делу д-ра Пейтмана, это было полностью доказано г-ном Отуэем, поддержанным г-ном Хенли. Достаточно было нескольких слов лорда Пальмерстона, этого civis romanus[196]196
  Намек на позицию Пальмерстона в англо-греческом конфликте в 1850 г. по делу купца Пасифико, португальца по происхождению, имевшего английское подданство. Дом Пасифико в Афинах был сожжен, в связи с чем Пальмерстон, являвшийся министром иностранных дел, направил в Грецию английский флот и предъявил греческому правительству резкий ультиматум. В агрессивной речи в парламенте Пальмерстон оправдывал свои действия необходимостью поддерживать престиж английских подданных, уподобляя их гражданам Древнего Рима. Употребленное при этом Пальмерстоном выражение «civis romanus sum» («я римский гражданин») служило формулой, обозначавшей привилегии и высокое положение, которое давало римское гражданство.


[Закрыть] и известного защитника «прав и привилегий британского подданного», чтобы замять вопрос. Пальмерстон даже не утверждал, что Пейтман является действительно умалишенным, а лишь, что «он, по-видимому, вообразил себя в праве предъявить какой-то иск правительству» и предполагает весьма назойливым образом предъявить этот иск королеве или, вернее, анонимному персонажу – принцу Альберту. Кобурги проникли повсюду; в данный момент они претендуют на то, чтобы прибрать к рукам Испанию,

«Это», – говорит правительственная «Globe», – «вопрос о правах доктора и королевы и мы уверены, что ни один человек в парламенте или вне его не может колебаться в суждении об этих правах».

Не приходится удивляться, если «Права человека» Томаса Пэйна были публично сожжены в этой свободной и благословенной стране.

Еще одна маленькая парламентская комедия разыгралась в ту же среду вечером. На заседании в прошлую пятницу г-н Батт внес предложение о запрещении британским подданным под страхом наказания торговать ценными бумагами русского правительства, но с тем, чтобы этот билль относился только к русским займам, выпущенным во время настоящей войны. Британское правительство не вносило такого билля, но и: не могло решиться выступить против него, так как Бонапарт уже опубликовал в «Moniteur» ложное сообщение, будто английское правительство разделяет его точку зрения, рассматривая подписку на русский заем как незаконную. Пальмерстон поэтому поддержал предложение Батта, но встретил довольно нелюбезные возражения со стороны г-на Уилсона, мудрого издателя журнала «Economist» и секретаря казначейства. И вот тот же Пальмерстон, который в понедельник защищал коалиционное министерство, во вторник воздержался от выступления и этим фактически обеспечил успех коалиции, все же не мог в среду упустить случая снова выступить в роли «беззащитной женщины» кабинета. Он вещал тоном и с важностью Сивиллы. мужского пола, как бы всецело во власти своих патриотических чувств, которые ему, бедняге, скованному железной дисциплиной своего официального положения, приходилось подавлять в течение предыдущих двух вечеров. Неизбежный бурный восторг достопочтенных обманутых слушателей покрыл его слова:

«Этот билль только подтверждает принцип, что британские подданные не должны предоставлять русским средства для ведения войны. Доводы, представленные секретарем казначейства, клонят к тому, чтобы заставить нас отменить законы о государственной измене. Подобные аргументы – чистейшая бессмыслица».

Нужно заметить, что это тот самый человек, который в течение двадцати четырех лет навязывал Англии русско-голландский заем, а в настоящий момент является самым влиятельным членом кабинета, все еще выплачивающего и капиталы и проценты по этому займу и предоставляющего таким образом ему, Пальмерстону, «средства для ведения войны».

Написано К. Марксом 28 июля 1854 г.

Напечатано в газете «New-York Daily Tribune» № 4152, 9 августа 1854 г.

Печатается по тексту газеты

Перевод с английского

На русском языке полностью публикуется впервые

Подпись: Карл Маркс

К. МАРКС и Ф. ЭНГЕЛЬС
СКУЧНАЯ ВОЙНА

Скоро год, как небольшому отряду турок в составе двух батальонов удалось перейти Дунай под Туртукаем, против Олтеницы, воздвигнуть там ретраншементы, и когда русские на них напали, отбросить их после непродолжительной, но энергичной схватки, получившей – в качестве первого столкновения в этой войне – громкое название сражения у Олтеницы. Здесь турки одни противостояли русским, за ними не стояли в качестве резервов английские или французские войска, и они не могли даже рассчитывать на какую-либо поддержку со стороны союзного флота. И все же они удерживали свои позиции на валашском берегу Дуная у Олтеницы в течение двух недель, а у Калафата в течение всей зимы.

С тех пор Англия и Франция объявили войну России; неоднократно была проявлена доблесть, правда с сомнительным эффектом. Черноморская эскадра, балтийская эскадра и доходящая уже до ста тысяч англо-французская армия готовы поддержать турок или отвлечь на себя силы противника. А в результате всего этого мы видим лишь повторение дела у Олтеницы в большем масштабе, но пожалуй с еще меньшим успехом, чем в прошлом году.

Русские обложили Силистрию. Они действовали при этом не разумно, но смело. Изо дня в день, из ночи в ночь они терпели поражение; и не из-за большего искусства противника, не из-за присутствия капитана Батлера и лейтенанта Несмита, двух английских офицеров, которые, по словам «Times», спасли Силистрию. Нет, они потерпели поражение в силу полнейшего невежества самих турок, которые даже не знали, что в определенный момент форт или вал уже нельзя дольше удерживать, и продолжали цепко держаться за каждую пядь земли, за каждый бугорок, который противник пытался занять. Русские, кроме того, потерпели поражение из-за тупости своих собственных генералов, из-за холеры и лихорадки, наконец, из-за морального воздействия, которое оказывала на них армия союзников, угрожавшая их левому флангу, и австрийская армия, угрожавшая их правому флангу. Когда война началась, мы отмечали, что русская армия никогда не умела вести правильные осады, а плохое руководство военными действиями под Силистрией только подтверждает, что она с тех пор ничему по научилась. Итак, русские потерпели поражение; им пришлось ретироваться самым постыдным образом; им пришлось прекратить осаду весьма несовершенной крепости в самое благоприятное время года, в момент, когда осажденный гарнизон не мог рассчитывать ни на какую помощь извне. Такое случается раз в сто лет. И что бы русские ни попытались предпринять осенью, эта кампания ими проиграна и проиграна с позором.

Взглянем теперь на оборотную сторону медали. Силистрия освобождена. Русские отступают на левый берег Дуная; Они готовятся даже к эвакуации Добруджи и постепенно ее осуществляют. Гирсова и Мэчин разрушены. Река Серет, по-видимому, является тем рубежом, который русские избрали для обороны не своих завоеваний, а своей собственной территории. Хитрый старый хорват Омер-паша, который не хуже другого умеет придержать язык или соврать «во имя долга», одновременно посылает один корпус в Добруджу, другой на Рущук, охватывая, таким образом, сразу оба фланга русских. Тогда возможны были другие, гораздо более удачные маневры, но старый Омер, по-видимому, лучше знает турок и союзников, чем мы. С военной точки зрения правильнее было бы двинуть войска через Добруджу или Калараш на коммуникации противника, но после всего того, что мы видели, нельзя даже обвинить Омера в том, что он упустил удобный случай. Известно, что его армия очень плохо обеспечивается продовольствием, почти ничем не снабжена и поэтому но может совершать быстрых передвижений, которые отдалили бы ее от ее базы или открыли бы новые операционные линии. Такие передвижения являются решающими по своим результатам, когда они предпринимаются с достаточными силами; но они не под силу. армия, которая кормится впроголодь и проходит по бесплодной стране. Известно, что Омер-паша ездил в Варну просить помощи у союзных генералов, которые находились тогда с 75000 превосходных солдат в четырех переходах от Дуная; но ни Сент-Арно, ни Раглан не считали нужным отправиться туда, где можно было встретиться с неприятелем. Поэтому Омер и не мог сделать больше того, что он сделал. Он послал 25000 человек на Добруджу и с остальными войсками направился на Рушук. Здесь его войска переходили с острова на остров, пока не перебрались через Дунай, затем внезапным маршем влево взяли с тыла Журжево и изгнали оттуда русских. На следующий день русские расположились на высотах к северу от Журжева, где их атаковали турки. Произошло кровопролитное сражение, замечательное по количеству английских офицеров, которые с редким успехом состязались за честь быть убитыми в числе первых. Каждый из них получил пулю, но без всякой пользы для кого бы то ни было: нелепо было бы предполагать, что один вид убитого британского офицера может сделать турецкого солдата непобедимым. Как бы то ни было, русские, имевшие тут только, авангард – одну бригаду, Колыванский и Томский полки, – были. разбиты, и турки упрочили свое положение на валашском берегу Дуная. Они немедленно принялись за укрепление местности и несомненно превратили ее в грозную позицию, так как с ними были английские саперы, да и сами они показали в Калафате, что превосходно справляются с делом. Но им дозволено было дойти только до сих пор и ни шагу дальше. Тот же самый австрийский император, который в течение восьми месяцев так старательно разыгрывал роль незаинтересованного человека, внезапно вмешивается в дело. Ведь Дунайские княжества были обещаны ему для прокормления его армий, и он намерен их получить, Что турки там делают? Пусть они возвращаются в Болгарию. Поэтому из Константинополя приходит приказ оттянуть турецкие войска с левого берега Дуная и оставить «весь этот небольшой участок» на произвол австрийских солдат. Дипломатия выше стратегии. Что бы из этого ни вышло, Австрия намерена защищать свои границы путем оккупации нескольких ярдов земли за этими границами; и перед этой важной целью должны отойти на второй план даже самые необходимые с точки зрения ведения войны мероприятия. Да разве Омер-паша не австрийский дезертир? А Австрия никогда ничего не забывает. В Черногории она помешала его победоносной карьере, теперь она повторяет то же самое, чтобы отступник чувствовал, что он еще не перестал быть подданным своего законного государя.

Совершенно бесполезно детально разбирать военные операции на данном этапе. Боевые действия не представляют большого интереса с точки зрения тактики; это несложные. прямолинейные, фронтальные атаки, при передвижении войск обе стороны руководствуются больше дипломатическими, чем стратегическими мотивами. Очень возможно, что кампания закончится без каких-либо крупных военных операций, так как на Дунае ничто не подготовлено для большого наступления, что же касается взятия Севастополя, о котором мы так много слышим, то дело, вероятно, будет откладываться, пока близость зимы не заставит перенести его на будущий год.

Все приверженцы консерватизма в Европе должны были бы, казалось, изменить свои взгляды под впечатлением неразрешимости восточного вопроса. Вся Европа вот уже шестьдесят лет оказывается явно неспособной уладить этот ничтожный спор. Франция, Англия и Россия, наконец, вступают в войну. Они шесть месяцев ведут войну, но до сих пор еще не сражались, разве что по ошибке или в очень мелких масштабах. Под Варной стоят от восьмидесяти до девяноста тысяч английских и французских солдат во главе с бывшим военным секретарем старого Веллингтона [Рагланом. Ред.] и французским маршалом [Сент-Арно. Ред.] (наиболее выдающиеся подвиги которого совершены были, впрочем, в лондонских ломбардах); французы ничего не делают, а англичане по мере своих сил помогают им в этом; и так как подобный образ действий кажется им, возможно, не совсем почетным, то эскадры приходят на рейд в Балчик, чтобы взглянуть на них и выяснить, какая из двух армий с большим достоинством наслаждается этим dolce far niente [блаженным ничегонеделанием. Ред.]. И хотя союзные армии до сих пор только поедали запасы, на которые рассчитывала турецкая армия, да в течение двух месяцев день за днем бездельничали под Варной, они все еще не готовы к выполнению своих обязанностей. Если бы к ним обратились, они освободили бы Силистрию в мае будущего года. Те самые войска, которые завоевали Алжир и изучили теорию и практику войны на одном из самых сложных театров военных действий[197]197
  Речь идет о захватнических войнах, которые французские колонизаторы вели в Алжире в 30—40-х годах XIX в. с целью покорения этой страны. Вторжение французов в Алжир вызвало длительное и упорное сопротивление арабского населения. С французской стороны война велась с исключительной жестокостью. К 1847 г. завоевание Алжира в основном было завершено, но борьба алжирского народа за свою независимость не прекращалась.


[Закрыть], те солдаты, которые сражались против сикхов на песчаных берегах Инда и против кафров в колючих кустарниках Южной Африки[198]198
  Сикхи – религиозная секта, возникшая в XVI в. на территории Пенджаба (Северная Индия). Учение сикхов о равенстве людей стало идеологией развернувшейся с конца XVII в. борьбы крестьян против индийских феодалов и афганских захватчиков. В дальнейшем среди самих сикхов выделилась феодальная верхушка, представители которой стояли во главе государства сикхов, включавшего в начале XIX в. весь Пенджаб и ряд соседних областей. В 1845–1846 и 1848–1849 гг. Англия вела кровопролитные захватнические войны с сикхами, закончившиеся установлением английского господства в Пенджабе, что завершило превращение всей Индии в английскую колонию.
  С 1811 г. с перерывами Англия вела в Капской земле захватнические «кафрские войны» (кафры – принятое в XIX в. собирательное название племен, населяющих юго-восточную Африку) против племен коса. По мирному договору 1853 г. племена коса вынуждены были уступить английским колонизаторам часть своих земель.


[Закрыть], странах, значительно более диких, чем Болгария, – теперь эти солдаты беспомощны, бесполезны, ни на что неспособны и притом в стране, которая даже экспортирует хлеб!

Но если союзники не могут похвастаться своими подвигами, не лучше обстоит дело и у русских. Русские имели вполне достаточно времени, чтобы подготовиться. Они и делали все, что могли, так как с самого начала знали, какое встретят сопротивление. И все же, на что они оказались способны? Ни на что. Они не смогли отнять у турок ни пяди оспариваемой ими территории; они не смогли взять Калафат; они ни в одном сражении не смогли разбить турок. А ведь это те самые русские, которые, под командованием Миниха и Суворова, завоевали черноморское побережье от Дона до Днестра. Но Шильдер не Миних, а Паскевич не Суворов, и хотя русский солдат больше чем какой-либо другой в состоянии выдержать порку, но и он, как и всякий другой, теряет свою стойкость, если постоянно должен отступать.

Истина такова, что консервативная Европа – Европа «порядка, собственности, семьи и религии», – Европа монархов, феодалов, капиталистов, как ни различны их взаимоотношения в различных странах, – снова обнаруживает свое полное бессилие. Пусть Европа прогнила, но война должна была пробудить в ней здоровые элементы, должна была вновь выявить скрытые силы. И уж, конечно, в числе двухсот пятидесяти миллионов людей нашлось бы кому вести настоящую борьбу, в которой обе стороны могли бы обрести ту славу, которую ум и сила приносят на поле боя. Но нет, не только буржуазная Англия и бонапартистская Франция неспособны вести настоящую, энергичную, упорную войну; но даже Россия, та европейская страна, которая менее всего заражена «безбожной и расслабляющей цивилизацией», неспособна на это. Турки хороши для внезапных наступательных действий и пригодны к упорному сопротивлению при обороне; но они, по-видимому, не созданы для обширных и сложных комбинаций с большими армиями. Вот почему все сводится к такой степени бессилия, к такому обоюдному признанию собственной слабости, которые, кажется, уже не удивят ни одну из сторон. При таких правительствах, как нынешние, эта восточная война может вестись еще тридцать лет и все же ни к чему не привести.

Но в то время как официальные круги во всей Европе демонстрируют свою бездарность, в юго-западной части этого континента пробуждается движение, которое сразу показывает, что существуют все же другие, более действенные силы. Каковы бы ни были действительный характер и результат восстания в Испании, можно сказать с уверенностью, что оно так будет относиться к грядущей революции, как швейцарское и итальянское движения 1847 г. к революции 1848 года[199]199
  Имеются в виду движения 1847 г. в Швейцарии и Италии, явившиеся предвестниками революции 1848–1849 гг. в Европе. См. статью Ф. Энгельса «Движения 1847 года» (настоящее издание, том 4, стр. 460–470).


[Закрыть]. Два важных момента выявляются в этом восстании. Во-первых, армия, с 1849 г. фактически правящая на континенте, внутренне раскололась и отказалась от своего призвания поддерживать порядок, чтобы в противовес правительству провести в жизнь свое собственное мнение. Дисциплина научила армию сознавать свою власть, но эта же власть привела к ослаблению дисциплины. Во-вторых, мы были свидетелями успешной баррикадной борьбы. С июня 1848 г.[200]200
  Речь идет о героическом восстании парижского пролетариата 23–26 июня 1848 г., жестоко подавленном французской буржуазией. Поражение июньского восстания явилось сигналом к наступлению контрреволюции в европейских странах.


[Закрыть], где бы ни воздвигались баррикады, они до сих пор оказывались бесполезными. Баррикады, как форма сопротивления войскам со стороны населения большого города, казалось, совсем не достигали цели. Это предубеждение теперь развеяно. Мы снова увидели победоносные, неприступные баррикады. Заклятие снято. Новая революционная эра становится возможной; и характерно, что в то самое время, когда войска официальной Европы обнаруживают свою непригодность в настоящей войне, им наносит поражение восставшее население города.

Написано К. Марксом и Ф. Энгельсом 29 июля – 1 августа 1854 г.

Напечатано в газете «New-York Daily Tribune» № 4159, 17 августа 1854 г. в качестве передовой

Печатается по тексту газеты

Перевод с английского